Текст книги "Ангел-мечтатель (СИ)"

Автор книги: Ирина Буря

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 108 страниц)

Глава 8.3

Татьяне дали добро на повышение квалификации – не присвоенной. Впервые в истории.

Аксакалу тоже – мелкому, проникшему к нам в обход единственного пути под руководством хранителя. Впервые в истории.

Мою заявку отклонили – даже не сообщив мне об этом. Впервые в истории.

А потом еще и Анатолия перевели из камеры у внештатников – на один из давным-давно законсервированных уровней. Впервые в истории.

Вот тут уже я напрягся всерьез. Если бы этому красавцу показательные порку устроили, я бы не возражал. Сам бы поучаствовал – вдобавок, для закрепления эффекта. Публичные судилища у нас, само собой, не практикуются, но в дисциплинарных комиссиях силовики всегда задействованы – доказательства вины правонарушителя откуда-то же берутся.

Может, в этом случае совсем закрытое заседание провели? Учитывая особую увертливость подсудимого и его недавнюю попытку пойти в народ. У внештатников компромата на него давно выше крыши …

– Да забудь! – издевательски протянул их глава в ответ на мой запрос. – Можешь с чистой совестью выбросить его из головы. Работа с ним проведена – все осознал, вот в уединение попросился, раскаивается, должно быть.

– Так я не понял, – настаивал я, – был, что ли, уже процесс?

– Как должной глубины раскаяние присмотрится, – плотоядно хохотнул он, – так и проведем. Все чин чином, как положено. И тебя позовем, не переживай.

Судя по откровенному и, главное, совершенно безбоязненному хамству – мне в лицо – решение по Анатолию было уже принято. Причем на самом верху. Дальше что-то выпытывать смысла не было – главный внештатник явно чувствовал мощную поддержку за спиной и только и ждал момента, чтобы вывозить меня мордой по столу. Демонстрируя свою значимость.

Вот в этом и было основное различие между нами. Внештатники своей незаменимостью – из пальца высосанной – размахивали, где не лень, а мой отряд ее в деле доказывал. Без шума и пафоса. И, похоже, пора этим фанфаронам об этом напомнить.

Но позже. Память у меня долгая, и привычка есть на оплеухи нокаутом отвечать – но не когда меня открыто на это провоцируют. Если я сейчас с цепи сорвусь, кто самого ненормального из моих психов в очередной раз вытащит?

Если бы я еще знал, откуда. То, что его с глаз долой убрали, могло означать только одно – хотят, чтобы о нем забыли. Он уже в списках ни одного отдела не значится, искать его никто не будет, ажиотаж вокруг опусов скоро уляжется – а там можно либо распылить его втихаря, либо так и оставить в забытой одиночке до скончания веков.

Вопрос о распылении решился неожиданно быстро. Макс сухо бросил мне, что в случае поступления к ним Анатолия, его ожидают куда более комфортные условия содержания. Я аж занервничал – после аварии Макс раздулся, как взбешенный бабуин, когда ему о таком же саботаже заикнулись. За такой переменой явно темный мыслитель маячил – опять стрельнуло в голове сомнением: в чего это он таким участием к нашему ссыльному вдруг проникся?

Но выбирать не приходилось – этот идиот уже в такую передрягу себя загнал, что я любой помощи был рад. Особенно, когда его темный приятель вычислил, где его содержат – хотя зацепку в голове я оставил: откуда это у темных такие глубокие познания о заброшенных уровнях?

Но на потом. Сейчас же я мог, наконец, действовать – если об Анатолии забудут, я только за, сам первый в очередь на санацию памяти стану, но только, когда он на земле окажется.

Вот тут и пригодились мои расширившиеся контакты. И внештатники своими топорными методами подсобили. У них ума хватило опусы конфисковать – демонстративно, с обысками, чуть ли не с угрозами. Нормально? Попытка устрашения законопослушных членов общества, отягченная препятствием их трудовой деятельности. Такое даже на земле полным произволом считается, а у нас народ прямо загудел от шока.

После чего мне нужно было только намекнуть на альтернативную возможность ознакомления с опусами – к Анатолию очередь за их подробностями выстроилась. Обоснование мы с его бывшим главой составили – мол, требуется глубокое изучение причин преступной деятельности для недопущения оных в будущем. Отвел я там душу, вставив в их предполагаемый список его личные особенности.

Вот только тогда меня и отпустило – таким выжатым я себя еще никогда, ни после самой масштабной операции не чувствовал. На сутки у себя в кабинете заперся – в тишине, с закрытыми глазами, ногами на столе и конфискованным у моих орлов коньяком, который они вечно пытались с земли контрабандой протащить.

Теперь уже можно было вплотную заняться той возней закулисной, которая все больше вызывала у меня крайне неприятные вопросы. Анатолия теперь уже ни один его посетитель никогда не забудет – если выживет под градом его самопанегириков – и вокруг Татьяны относительное затишье образовалось.

До нее у меня все это время просто руки не доходили. Нет, доклады ее я, само собой, внимательно слушал, но ничего толкового выудить из них так и не смог. Кроме того, что ей практически на каждом этапе повышения квалификации крючки из ее земных фактов забрасывали – из чего я сделал вывод, что ее балабол оказался хорош только руководящему составу очки втирать, а внештатников так и не убедил в нетронутости ее вычищенной памяти.

Я к тому времени вообще начал видеть массу плюсов в его выводе с оперативного простора.

Никто ко мне в кабинет не вваливается, дверь с пинка открывая – раз. А то мои орлы насмотрелись и решили, что у нас демократия наступила. Пришлось сдачу нормативов по пунктам устава объявить. В обратном порядке. На время.

Никто мне не трезвонит то с ультиматумами, то с воплями о помощи – два. А то у меня на этот вибросигнал уже безусловный рефлекс образовался – к боевой готовности. Пришлось выбивать его – в прямом смысле, на мастер-классе по ближнему бою с моими орлами. Вот чтобы они за устав так рьяно брались!

Никто мне в мысли не врывается, как будто меня в наше справочное разжаловали – три. Нет, тут я опять загнул – лучше бы этот бездельник мне звонил, телефон хоть отключить можно. До чего дошел – на земной технике оборону строю! От хранителя. Пришлось с орлами семинар провести по методам отражения гипотетического вторжения в сознание. Молодцы, не подвели – напомнили, что лучшая защита – это нападение.

С Анатолием эта тактика всегда на «Ура» работала. С тех пор всякий раз, когда он наседал на меня, я интересовался, как у него освобождение продвигается. Заявил мне, что сам справится – флаг в руки и на амбразуру. Хоть раз в жизни. Разговор на этом тут же заканчивался.

А вот с моими собственными изысканиями на оперативном просторе полная пробуксовка вышла. Организация туров паломников к нашему сидельцу мне двери практически во все отделы открыла, но за ними обнаружился полный разброд и шатания.

История мелких шуму наделала – я такого не припомню. Большинство наших отделов с людьми никогда не сталкивалось и, по крупному счету, плевать на них хотело с высокой колокольни. Но то люди, а то – непонятно что: одни их полу-ангелами называли, другие – полу-людьми.

Среди первых, понятное дело, громче всех хранители выступали – у них понятие «свой – чужой» было развито почти, как у моих орлов. Но и другие умилялись и раскудахтались, что яркое отличие мелких от людей требует их немедленного признания и зачисления, как минимум, в наш резерв.

Другая группа не в один голос верещала. Мелкие у них то недопустимым вмешательством в дела земли оказывались, то нежизнеспособными нигде гибридами, то – чаще всего – угрозой нашим интересам, где бы они ни находились: на земле они могли стать прямым доказательством нашего существования, у нас – могли занести земной хаос и человеческие пороки.

Короче, бодания наблюдателей и аналитиков выплеснулись в народ. И очень мне это не нравилось. Не бодания, подчеркиваю – я сам к опусам руку приложил, чтобы верхи перестали одним только наблюдателям ухо подставлять, а вспомнили, что у них их два имеется – для разных точек зрения – и мозг между ними, чтобы объективные решения принимать.

Но отдавать это решение в массы, позволять рядовым ангелам стенка на стенку переть – это уже перебор. Демократии у нас не только в моем отряде отродясь не было, потому и вся система, как часы, всегда работала. А уж в таких важных вопросах – и подавно.

При возникновении проблемы сигнал о ней подавался наверх. После чего собиралось совещание глав отделов. По результатам которого каждый из них получал четкую задачу по изучению обстановки. Все полученные данные тоже уходили наверх, где и принималось решение. Которое оглашалось на следующем совещании в том же составе, где в него вносились необходимые корректировки и обсуждались способы его донесения в массы. Которые, таким образом, узнавали о проблеме одновременно с известием о ее благополучном разрешении и оставались в полной уверенности, что руководство держит ухо востро и руку на пульсе.

Подчеркиваю – от меня сигнал ни в Генштаб, ни Верховному не ушел не из-за сомнений в их служебном соответствии. О таком у меня ни речи с кем бы то ни было, ни даже мысли ни разу не возникало. Другие сомнения меня грызли: как бы и там раскол не случился, и кто его знает, к кому мой рапорт попадет. Вот когда передо мной задачу организовать мелким аварию поставили, так тоже только двое было, а вовсе не полный состав.

Я и тогда напрягся, а сейчас просто нутром чуял, что весь этот раздрай сверху идет. А вот это уже было совсем серьезно. Даже на земле уже поняли, что крушение любой системы не с низов начинается – они о ней понятия не имеют. Сначала ее верхи уже удержать не могут – низы потом подтягиваются. С бунтами. Умело подогретыми. Как бездумный молот в ловкой руке, точно направляющий его в самые слабые места еще вчера незыблемого колосса. И если у нас уже и низы забурлили…

Больше всего меня бесило то, что у меня не было ни малейшей возможности изучить, как следует, обстановку. Особенно в тех двух супер-пупер-элитах, которые – голову готов был дать на отсечение! – и подзуживали народ с двух сторон. Мысль о лазейке к наблюдателям я уже давно бросил – с этими переговоры вести без толку, они только наглеют, их в открытую бить надо. А мои глаза и уши у аналитиков – пусть и косые, глуховатые да еще и хромые на все конечности – на лаврах всеобщего признания развалились. Мной организованных, между прочим.

Глава 8.4

Я сгонял на землю – освежил готовность к добровольному сотрудничеству у приставленного к нашему мелкому аналитика. Ему никаких новых директив не поступало.

С досады я ему свою выдал: четко фиксировать все пакости, исходящие от его конкурента в соглядатайстве за мелким, и рапортовать своим о непрекращающемся сборе компромата на него. Заодно меньше будет мелкому через плечо заглядывать, когда тот с моими материалами работает.

Наблюдатели девчонок тоже меня ни на какой след не навели. То ли ничего не знали, то ли говорить не захотели – не понял я. Давить на них я не стал – во-первых, на том судилище, которое их глава инициировал, они ценнейшие показания в пользу мелких дали, а во-вторых, могло до Тоши дойти. А мне еще на земле кипежа не хватало.

Рейд по другим мелким тоже никаких зацепок не дал. Ни внезапно объявившегося инвертированного присутствия, ни необычной активности наблюдателей, ни новых задач попечителям мелких – ни-че-го.

Короче, застрял я. Загруз по самое не хочу. Как в том болоте – хоть куда дергайся, только глубже увязаешь. И главное, свистнуть некому, чтобы палку какую-нибудь протянули – мне бы только на что-то опереться, дальше я сам из трясины выберусь. Но нет – не хватало мне еще свою лепту в народные волнения вносить, а сеять у моих орлов сомнения в служебном соответствии их командира – тем более.

До того дошло, что в голове мелькнуло: хорошо бы, если бы Анатолий снова на оперативный простор вырвался – он бы это болото вмиг растормошил.

Он откликнулся, леший его переверни и прихлопни, на мысль шальную. Нормально? Вот чтобы он прямые приказы с таким рвением выполнял! И это я еще пока не выяснил, кто его надоумил рискнуть главного карателя внаглую сканировать.

О том, что Анатолий с темным мыслителем все это время контачит, я догадывался, но отбросил это соображение как минимальный из рисков. Если тот его на очередной взбрык подобьет – так внештатникам на голову, а что до утечки информации – так у него больше доступа ни к чему важному не было.

Сам я контакты с его темным приятелем тогда прекратил – не было никакой гарантии, что и его банда свою руку к народным волнениям не приложила. Смущала меня та настойчивость, с которой он к нам в союзники набивался. Пару раз я его прямо об этом спросил – он мне чего-то такое понес, что я ни слова не понял. Кроме того, что его за язык не поймаешь. И Макс вдруг как-то подозрительно пропал – как бы не потому, что у него-то я давно знаю, на какие точки давить, чтобы язык развязать.

А потом я уже перестал вообще что-либо понимать. Перевернуло меня в том болоте вверх ногами – так, что мне глаза той самой мутью залепило и ко дну потянуло головой вперед.

Татьяну отправили стажироваться к наблюдателям. Это уже вообще ни на какую голову не налазило.

Отбор подходящих новобранцев в мой отряд считался у нас жестким. Но у моих орлов строгий приказ был никого прыгать выше головы не заставлять и отбракованных отпускать восвояси в целости и сохранности.

О подготовке принятых в мой отряд вообще только слухи ходили, и без дальнейших подробностей замечу, до истины они не дотягивались. Но это был выбор моих орлов, и они никогда не жаловались. Наоборот, добавки вечно просили. Знали, что каждая капля пота на тренировке – вклад в успех реальных операций. А если кто не выдерживал – отпускал я его на гражданскую дорогу без обид и насмешек.

А тут еще даже никуда не зачисленного новобранца под огонь из самого крупного калибра? Ладно, не поверили они ее пустомеле. Со всех сторон заходы сделали, чтобы заставить ее проболтаться. Ничего не вышло – так теперь наблюдателям ее на съедение, даже если она ничего не помнит? А те ведь ничего не забыли – ни «горячий» прием, который их везде на земле встречал, ни рукоприкладство Анатолия, ни их публичное унижение во время судилища после него, ни наши опусы, которые этих пиявок на всеобщее обозрение выставили.

Я еще после аварии, когда Татьяне память вычистили вместо того, чтобы ее хранителя под трибунал за халатность отправить, неладное почуял. Решение беспрецедентным было – и не в приемнике они принималось. И вопрос продления ее стажировки на самом верху решался. И программа этой стажировки, надо понимать, там же составлялась …

Это что у нас такое творится? Это с каких пор у нас мода завелась самые блестящие кадры ломать? Это же не наш путь – это у темных пунктик с испытаниями, которые либо раздавят, либо крепче сделают. Это же вообще их методы – подлый удар исподтишка и под дых, а если с концами, то туда слабаку и дорога. Это что – пока мой отряд на земле им охоту экспериментировать отбивал, у нас здесь с ними кто-то общий язык нашел?

Нет, вот тут не понял – темным зачем Татьяну через мясорубку пропускать? Они и так о возвращении ее памяти знают – их головастый точно, через него опусы сюда доставляли. Он и о том, что она инвертацию пробила, своим доложить должен был – его официально на демонстрацию такого прорыва направили…

Стоп. Если Татьяна у наблюдателей сорвется, ее сто процентов на сканирование отправят. И тогда и у нас все об этом узнают. Нет, обо всех ее открытиях. На такое рука ни у кого не поднимется. Хотя я уже ни в чем не уверен. Неважно – если ей даже память заново не вычистят, то какая-нибудь элита к рукам приберет. Это что – я в любом случае ценнейшего кадра лишусь?

Ну да, сейчас. Анатолий получил строжайший приказ не дать ей попасть к наблюдателям. Как угодно. Любой ценой.

Кто бы сомневался, что он и эти переговоры провалит! Но мне, по крупному счету, уже плевать было – я понял, что Татьяна попадет в мой отряд. Как угодно. Любой ценой.

Не сорвалась она у наблюдателей. Вот не ожидал я такого – на земле она в моих глазах по крепости характера Марине в подметки не годилась. Зауважал.

А потом я понял, что она попадет в мой отряд не просто любой ценой, а на любых условиях.

Последним этапом стажировки ей поставили аналитиков. Я даже не сразу понял – в ушах зазвенело, как всегда перед крутым поворотом. И за этот ее первый день у них я узнал больше, чем за все месяцы топтаний и блужданий ее безрукого хранителя. Причем из первоисточника – она мне все транслировала. Толково, без метаний от объекта к объекту и со звуковым сопровождением местного сотрудника.

Меня просто подбросило от открывшихся перспектив. Пробрался я таки в этот бункер! При таком раскладе я даже не возражал, если она к ним распределится – такие глаза и уши меня вполне устраивают. А прежние – бесполезные, куда их ни приставь – пусть пока под арестом сидят. Пока я не выясню, что это за новшества у нас появились и откуда у них ноги растут.

А потом все мои планы – только-только замаячившие на горизонте как награда за долгие потемки бесящего меня непонимания – сорвались в штопор. Когда на второй день Татьяны у аналитиков связь с ней внезапно оборвалась.

Последнее, что я услышал – они знают о возвращении ее памяти и у них есть у ней предложение.

Завертело меня в том штопоре знатно. С одной стороны, Анатолий верещит – вытаскивай его, понимаешь, и немедленно; с другой его темный приятель директивы диктует – Анатолия у внештатников изъять, но держать в резерве до Татьяниного распределения, запустить его туда и прикрыть их с Татьяной отход.

Все это было изложено не терпящим никаких возражений тоном – я этого мыслителя даже не сразу узнал. И окончательно убедился, что темным у нас кто-то полную индульгенцию выписал. Вот только я свою подпись под ней не ставил.

План силового освобождения нашего геройского сидельца я прорабатывал – подчеркиваю: только на случай непосредственной угрозы его распыления. Дислокация его караула была изучена, подходы к нему и часы его смены тоже – в инвертации мы их как раз в такой момент и снимем без шума – пусть потом разбираются, кто из часовых на кого напал. Мои орлы к тому времени уже совершенно официально блокпост на уровне учебки пройдут, а Анатолий за их спинами просочится.

А теперь мне какой-то теоретик будет коррективы в тщательно подготовленную операцию вносить? А ничего, что нужно сначала дождаться, чтобы Татьяна от аналитиков вышла – а то потом и их штурмовать придется? И вообще – зачем эти сложности? Одновременно обоих в охапку – и на землю!

– Уверяю Вас, – возразил мне темный мыслитель, – что наша дорогая Татьяна будет отныне находиться под самой плотной охраной …

– Не вопрос, – небрежно перебил его я.

– … но главное, – вновь продолжил он, прибавив металла в голос, – боюсь, что у нее связь с нами прервалась потому, что она опять систему защиты активизировала. И по моему глубокому убеждению, вернуть ее во вменяемое состояние может только наш дорогой Анатолий.

– Не понял, – снова остановил его я. – С кем это – с нами? И что это она активизировала?

Слушая его, я сам внес коррективы в свой план. Обоих в охапку – но не на землю, а ко мне в отряд. Где я сначала Татьяну к себе в штат зачислю, а там … подумаем. До тех пор, пока она меня трансляции на нескольких волнах одновременно не обучит, а моих орлов – отключению эмоций. По моей команде и без размышлений. И перед увольнительными не помешает, и если им еще раз демократия померещится.

При таком раскладе я даже ее балбеса к себе возьму. Если она и у него такую кнопку нащупает и мне в руки передаст. Эдак все при пряниках останутся: Татьяна получит свое бродячее стихийное бедствие, оно – порт приписки, мои орлы – своего «идеального» инструктора, а я – очередные преимущества и перед темными, и перед внештатниками. А если еще то предложение, с которым аналитики к Татьяне подкатились, касается ее работы у них …

– Как все же приятно, – отозвался металл у меня в голове насмешливым звяканьем, – повстречаться с истинно стратегическим мышлением!

– Э! – рявкнул я. – Был же уговор в мыслях не копаться!

– Но Вы же блок не поставили! – снова звякнуло у меня в голове – с удивлением. – Я и решил, что мы продолжаем открытый разговор и Вы приглашаете меня к обсуждению многообещающих перспектив …

– Это Вы о чем? – с готовностью принял я призыв к открытости. – Если о Татьяне, то предупреждаю: все перспективы – наши. А Анатолий Вам зачем сдался? Его же к какому делу ни приставь – толку никакого.

В голове у меня повисла звенящая тишина.

– Он напоминает мне … – сделалось задумчивым удивление в ответе темного мыслителя, – … немного … того, чьему возвращению я был бы рад.