Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Джон Вердон
Соавторы: Джон Бердетт,Алекс Никсен,Харим Ким,Джек Тодд
Жанры:
Полицейские детективы
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 93 (всего у книги 201 страниц)
Когда Зинна налюбовался этой картиной, Викорн дернул подбородком в сторону соседнего корабля. На этот раз никто не удивился – снова зажглись лампы, и мы увидели еще с сотню полицейских.
Сделалось заметно светлее, и ничто не мешало разглядеть женщин в сампанах с беззвучно застывшими в воздухе веслами. Старый сукин сын, должно быть, послал секретный сигнал, как только узнал, где состоится передача товара. Примерно в то же время, когда такой же сигнал дал Зинна.
Генерал мертвенно побледнел, но еще не чувствовал себя побежденным.
– Не глупите. Мои люди – на всех прилегающих улицах. Вам не взять надо мной верх, я армия!
Викорн мрачно кивнул.
– Ваши люди на улицах, а мои обложили весь район. А на дороге стоит автомобиль с радиостанцией. Стоит вам открыть огонь, и мы поставим на уши всю страну – объявим, что вы подняли мятеж. Надеюсь, вы предупредили свое начальство, что утром придется взять власть в стране?
Все взгляды устремились на Зинну: куда его понесет? Уж слишком много стволов направлено на слишком многих людей. Но не надо забывать, что генерал – азиат. Он потер подбородок.
– Викорн, дурень вы такой. Как всегда, неправильно меня поняли. Я, как старший по званию, обязан был принять меры предосторожности. – Он обвел рукой причал. – На всякий случай. А вас не собирался обманывать. Поймите, я чувствовал себя ответственным за безопасность операции и всех ее участников. Не могу выразить, насколько я уязвлен вашим недоверием.
– Нижайше прошу прощения, – ответил Викорн с торжествующей улыбкой. – Это моя ошибка. А теперь пора разделить товар и отправить половину на хранение к вам, другую половину – на хранение ко мне.
Зинна кивнул, и по щелчку его пальцев прожектора потухли. По сигналу Викорна погасло палубное освещение на кораблях. Мы снова оказались почти в полной темноте, и я наконец сумел отправиться домой.
«Сбитый с толку» – наверное, самое точное выражение для того, чтобы описать мое состояние. Совершенно сбитый с толку. Тиецин продемонстрировал то, что я должен был понять с самого начала: он не человек. Не как мы с тобой, фаранг. Его образ мыслей совершенно иного порядка. И пока я ехал домой, сложившееся у меня понимание его личности теряло контуры. Кто раскусит тибетцев? Может, он инкарнация Миларепы?
Не стану отрицать, я человек до мозга костей, сколько бы мне ни грозило циркулярных пил. Мысль о том, что дома меня кто-то ждет, хорошо подслащала горькую пилюлю, и, оказавшись в доброй, жаркой ночной пробке, я остужал лихорадку в мозгу, воображая Тару – как мы резвимся где-то высоко на перевале Ганеш Химал, плескаем друг в друга пригоршнями ледяную ключевую воду и весь путь к Шамбале спорим и ссоримся. Сказать, что я горел желанием, было бы явным преуменьшением – ворвавшись на порог своего дома, я трепетал от чувства признательности.
Ее голова была обрита, она изрядно похудела, но агатовые глаза не утратили умения сиять. Сейчас специально для меня они насмешливо поблескивали.
– Чанья?
Она опустила ресницы.
– Решила сделать тебе сюрприз.
Моя жена ждала приглашающей улыбки, и я ее не обманул. Теперь Чанья приняла смиренное выражение женщины, у которой в этом доме больше нет никаких прав, и в то же время пользовалась своими правами, чтобы тайком выискивать признаки присутствия другой женщины. Дом она уже, конечно, обыскала и сделала вывод, что здесь соперницы нет, поэтому все внимание сосредоточила на мне.
– Я тебе не помешала? – Тон был слегка жалкий.
– Нет, – ответил я. – Нисколько.
– Извини, Сончай. Мне очень жаль, что пришлось оставить тебя одного в горе. Ты сильнее меня. Принял горе без обезболивающих. Не как я. Мне, чтобы поддержать себя, требовался монастырь, монахини, трудности, подъем в четыре утра и бесконечные фотографии мертвецов. Но все это время я думала о тебе. Меня поражало, что я люблю тебя больше, чем Будду. Даже выводило из себя.
Хотя голова Чаньи была обрита, она надела не монашеское одеяние, а майку и джинсы. И когда сняла майку и бюстгальтер, я увидел, насколько жена похудела, как съежились ее груди – так тяжело далась ей смерть Пичая.
– Не без обезболивающего, – поправил я Чанью, проглотив застрявший в горле ком. – С тех пор как ты меня покинула, я постоянно под кайфом.
– Сончай, мы еще слишком молоды, чтобы махнуть рукой на жизнь. Давай попытаемся еще раз.
Если ты, фаранг, когда-нибудь окажешься в подобной непростой ситуации, могу дать тебе совет: вспомни об учении буддизма, которое в большинстве случаев рекомендует идти по пути наименьшего сопротивления.
– Хорошо, – ответил я. И, раздеваясь, добавил: – Кстати, я купил «тойоту».
Глава 51
На следующий день мне позвонила Тара. Думаешь, дело в чтении мыслей на расстоянии, синхронности нашего мышления или волшебстве? Вот и я так не думаю. Видимо, Тиецин велел ей связаться со мной. Мы с Чаньей еще лежали в постели, и мне пришлось воспользоваться неприятной английской фразой: «Извини, я не могу сейчас разговаривать». А затем добавить тоном, не предвещающим ничего хорошего: «Перезвоню позднее».
Чанья приподнялась на локте, полная подозрений, погладила меня по лицу, лизнула в ухо и промурлыкала:
– Кто это был, тилак? Можешь мне сказать, ты же знаешь, какой я чувствую себя виноватой. В этом безмятежном состоянии духа, которому меня научили монахини, я способна простить все, что угодно. Кто это был?
Как тут было поступить иначе и не сыграть роль, предписываемую священным законом? Да, я рассказал жене о Таре. Да, подробно описал, каким в то время был несчастным и отчаявшимся. Но ни словом не обмолвился, что до сих пор очарован тибетской дакини. Говорил о Таре только как об опытной женщине в постели. И признавался себе, что моя исповедь – прекрасный образец заурядного лицемерия. Бритоголовая Чанья легла на спину – женские черепа намного изящнее мужских – и минут пять лежала, не говоря ни слова. А я смотрел на ее измученное голодом тело, следил, как колышется ее живот и вздымаются и опускаются ее теперь такие маленькие груди.
– Ты все еще ее любишь?
– Разумеется, нет.
– Для копа ты совсем негодный враль. – Чанья окинула взглядом свое тело. – Видишь, я держу себя в руках. – Она почти радовалась доказательству своего духовного прогресса. – Удушающая ревность – это темное чувство, словно соя, которую передержали в закваске. Я от него свободна. Удивительно. Спасибо тебе, Сончай.
– Ты уверена? Бывало, ты…
Ничто не предвещало этого всплеска: хрупкое тело Чаньи молниеносно взвилось, и – бам! – она со всего размаху залепила мне по правой щеке.
– Зачем ты это сделала?
– Чтобы легче было простить. Извини, тебе больно?
Врезала она мне очень даже прилично. Я все еще потирал щеку, когда снова позвонила Тара.
– Прошу прощения, детектив. У меня нет денег. Мне надо с тобой поговорить. Перезвони.
Лицо Чаньи напряглось.
– Перезвони ей.
– Не буду.
– Нет, будешь.
– Что я скажу?
– Скажешь: ко мне вернулась жена, а с тобой, куколка, у меня все кончено.
Я нашел номер в памяти телефона и позвонил Таре.
– Слушай, Тара, мне надо тебе кое-что сказать. Вчера вечером возвратилась жена, и мы решили попробовать все сначала. Сейчас мы в постели. Прости.
Последовала пауза.
– Тебе не за что просить прощения. Поздравляю. Я хочу поговорить с ней.
Я отнял аппарат от губ и мимикой дал понять Чанье, что Тара хочет поговорить с ней. Жена так же мимикой ответила: «Очень мне надо разговаривать с твоей гималайской шлюшонкой». Я пожал плечами.
– Она говорит по-английски? – спросила Тара.
Внезапно Чанья заинтересовалась, что это за тибетская миа мой, то есть младшая жена, которая имеет наглость в классическом эпизоде из «мыльной оперы» с любовным треугольником обращаться непосредственно к главной жене. Я снова пожал плечами и подал ей телефон. Чанья несколько раз ответила «да», потом замолчала. Минут через пять бросила на меня любопытный взгляд и сказала в трубку:
– Все правильно. Я только что провела месяц в буддийском монастыре. Она вдруг встала, испуганно, но с интересом покосилась на меня и вышла из комнаты. Я слышал ее голос во дворе, но слов разобрать не мог. Беседа продолжалась еще минут двадцать – Чанья в основном слушала, а Тара говорила.
Затем жена долго принимала холодный душ и наконец вернулась в спальню. Я, нервничая, ждал, что произойдет дальше. На лице у меня было одно из тех нелепых выражений, которым мы научились в школе: «Я ведь не сделал ничего плохого, правда?»
– Ложись, любовник, – нежно проговорила Чанья. – Теперь для полного искупления вины тебе нужно только отвечать, так я делаю или нет. Где точно этот нерв? Должен быть где-то между анусом и яйцами. Получается?
– Да, но предполагается, что сама ты кончать не будешь.
– Я и не хочу, Сончай. Больше никогда не буду. Эта твоя подружка – очень здравомыслящий человек. Должна признаться, я так долго не возвращалась из-за сомнений, желаю ли снова погрузиться в плоть. А по-настоящему мечтала об одном: идти с тобой по духовному пути. Видимо, Будда послал твою подружку в качестве ответа. Если я давлю вот здесь – это то, что надо?
– Чуть ближе, – пробормотал я. – Она дала тебе мантру?
– Да.
– Что это за мантра?
– Не скажу.
– Только постарайся время от времени обо мне вспоминать. Знаешь, наслаждение – довольно безликая вещь.
– Слава за это Будде. – Тело Чаньи обрело первобытный ритм. – Ты должен выслать ей деньги за звонок. Бедняжка совсем нищая. Надо же, с такой головой совсем не иметь денег. Она все про меня поняла. Одним телефонным разговором изменила мою жизнь.
– Ты передвинула палец.
– Извини.
(Обязательно, дамы, попробуйте этот метод на своих мужьях, только, боюсь, без мантры ничего не получится.)
Что ж, фаранг, ты, как и я, видел все сам по Си-эн-эн. Во время открытия Олимпийских игр на экранах телевизоров запестрели молитвенные флаги Тиецина – и не только в Пекине. Яркой тантрической сетью они покрыли всю страну: от Тибета до Шанхая, от Кантона до Маньчжурии, от Юньнаня до Пекина, от Кашгара до Фучжоу, от Хайлара до Лхасы, от Хоххота до Хайкоу. Они поражали своей грубоватой напористостью, величественным изгибом на тросах от земли до самой высшей доступной точки (висели чаще всего на телеграфных столбах) и универсальной магией цветов: синего для неба, белого для воздуха, красного для огня, зеленого для воды, желтого для земли – и, как правило (но не всегда), следовали в таком порядке – вот что произвело впечатление на мир.
Ты читал электронную почту и эсэмэски зрителей? Я тут же догадался, что те сорок миллионов пошли в основном не на молитвенные флаги, а на подкуп китайских чиновников, чтобы те отвернулись, когда флаги развешивали напоказ иностранным телекамерам.
Не думаю, что Тиецин добивался рекламы. В этом упражнении таинственных сил, безмолвном вторжении тибетской мысли в Китай он видел обещание заблудшим людям страны лучшего неба, чем то, которое предлагали Маркс, Мао или Фридман:[163]163
Фридман, Милтон (1912–2006) – американский экономист, лауреат Нобелевской премии 1975 г.
[Закрыть] медленное, но неуклонное выздоровление Мирового разума и превращение его во что-то более цивилизованное. И начнется оно с Китая. С точки зрения Тиецина, вариант беспроигрышный. Дело только за временем, а Тиецин – тибетец. Ты же отправил послание в поддержку Тибета, хотя там нет никакой нефти. Я знаю, как ты привержен свободе и демократии.
Фаранг, пора закругляться. Понимаю, тебе не терпится узнать о моем духовном росте. Дисковая пила по-прежнему со мной, и, боюсь, она останется моей спутницей в течение еще нескольких инкарнаций. Но, как ты наверняка уже догадался, Чанья приняла семейное решение, что я должен оставить должность консильери.
Мы открыли трудный путь. В качестве свободного духа, жужжащего в ухо Викорна и требующего от него ограничений, я чувствовал себя более самим собой. Стоило назначить меня консильери и положить зарплату в четверть миллиона бат, и я стал ощущать себя порабощенным. Мораль органически присуща моей личной форме буддизма, и ее невозможно закодировать. Путь нельзя объять ни рукой, ни даже рассудком – надо подчиниться и идти туда, куда он ведет.
Да, кстати, Рози Маккой все еще в тюрьме, но прекрасно ко всему приспособилась: подкупила старшую надзирательницу, и ей предоставили отдельную камеру с компьютером и подключением к Интернету. Зайдя на ее страницу, можно за три доллара скачать картинки ее обнаженного тела в различных эротических позах. Мэри Смит сидит в той же тюрьме и каким-то образом сумела завоевать расположение огромных нигериек, которые ее защищают. Хотя официальное заключение по делу Фрэнка Чарлза – самоубийство, Сукум все-таки получил повышение, и теперь с ним невозможно провести и недели, но «тойоту» на «лексус» он пока не поменял. Так что остается надежда на его следующую инкарнацию.
Не суди меня строго, фаранг (ты же знаешь, каким ты можешь быть резким). В пустыне, где повествователь деградирует, благоразумный разбойник может стать высочайшим вдохновением. Пусть первым бросит камень тот, у кого нет кармы.
Твой в дхарме, Сончай Джитпличип.
Эпилог
Фаранг, у меня к тебе вопрос: у нас счастливый конец или нет? Сам я решить не могу, зато готов посодействовать твоим размышлениям, поделившись, какая два дня назад мне пришла очередная анонимная посылка. Желтый молитвенный флаг – непростроченный, чтобы можно было вытащить изнутри маленькую бумажку с молитвой. Молитва на тибетском и китайском языках, но, к счастью, неизвестный отправитель приложил переводы на английский и тайский. Я не знаток, но, на мой взгляд, это не обычные заклинания:
«Эй, Китай, брось дурить!
Хватит скатываться по этой дорожке!
Взгляни на Запад. Как ни странно, он далеко прошел по твоему пути. И там есть примеры, к чему он ведет: Гитлер, Муссолини, Сталин, Франко, Никсон, Бота. И еще есть Мао, которого надо изучать и изучать. Знаешь, кто эти ребята? Прямые культурные производные от Клайва, Палмерстона,[164]164
Палмерстон, Генри Джон Темпл (1784–1865) – знаменитый английский государственный деятель, 35-й и 37-й премьер-министр Великобритании.
[Закрыть] Китченера,[165]165
Китченер, Горацио Герберт (1850–1916) – британский фельдмаршал; в 1895–1898 гг. руководил подавлением восстания в Судане.
[Закрыть] Керзона,[166]166
Керзон, Джордж Натаниел (1859–1925) – британский государственный деятель, вице-король Индии.
[Закрыть] Янгхазбенда, то есть таких типов, которых больше всего на свете ненавидел Маркс. Помнишь Маркса?
В наши дни монокультуры с железными кулаками долго не живут. Хочешь дольше просуществовать – обеспечь себе разнородность.
Сейчас все складывается для тебя хорошо? Разве тебе не говорили, что Третий рейх собирался жить тысячу лет?
Слушай, Китай, настал новый век. Свобода больше не теория – это инстинкт, с которым рождаются люди. Так же как с тягой к трансцендентному. С этим ничего не поделаешь. Это сильнее даже денег.
Вот кое-что из твоей культуры:
Ли Бо – величайший поэт мировой литературы. Кстати, он тоже был буддистом. Как и император Ву династии Хань, правитель Яо Син, писатель Цао Сюэцинь, врач Ли Шицен, Лин Зексу, утопивший в 1839 году конфискованный у британцев опиум, император Минь и его сводный брат Лиу Инь.
Тебе надо снова установить связь с этими людьми, если хочешь, чтобы продолжалась хорошая карма. То, как ты обращаешься с моим народом, заставляет твоих прославленных предков стыдиться.
Отпусти мой народ, Китай. Альтернатива настолько страшна, что не хочется думать.
Ом мани падме хум».
Ким Харим
День, когда я исчезла
© Минко Е., перевод на русский язык, 2023
© Похолкова Е., перевод на русский язык, 2023
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2023
Пролог
Прохладный, слегка влажный ветер продувал насквозь. Со дня школьного выпускного прошла уйма времени. Что я позабыла здесь, на крыше чужой школы? Тягостные воспоминания вдруг волной нахлынули на меня. Возможно, именно они привели меня сюда. По архитектуре здания было понятно, что школа старая. Я схватилась за грязный бетонный парапет.
Будто находясь в забытьи, я сначала перекинула левую ногу, затем осторожно перенесла правую и оказалась на краю крыши. Потеряв баланс, тело слегка наклонилось, но, к счастью, снова обрело равновесие. Стоять здесь было небезопасно, я только что чуть не свалилась. Сердце от испуга колотилось как бешеное, заставляя кровь циркулировать быстрее. Взгляд упал вниз – у меня потемнело в глазах. Сорвешься – и мгновенная смерть.
По телу пробежал леденящий холод – на краю обрыва я и моя жизнь. Внизу не было никакого навеса, который бы мог защитить от падения с пятнадцатиметровой высоты. Стоит ветру усилиться, и я упаду, меня будет уже не собрать. Длинные волосы развевались на ветру и липли к лицу, отчего голова кружилась еще больше.
Выступ парапета был недостаточно широким, чтобы стоять устойчиво. Тело опасно зашаталось, словно я иду по канату и балансирую над пропастью. Ветер усиливался. Если б я знала, что кто-то стоит позади, то не стала бы совершать такие опрометчивые действия. Порывы ветра стали сильнее, подталкивая меня в спину. Но в этот момент, инстинктивно раскинув руки, я повернулась назад – и это спасло меня.
Все случилось за доли секунды, я даже не успела вскрикнуть. Ноги повисли в воздухе, а мои четыре пальца цепко впились в шершавый бетон парапета, предательски дрожа. Я нервно искала взглядом помощи. Вдруг я увидела чье-то лицо. Кто-то смотрел на меня сверху. Стало очевидно – меня толкнули.
Я просила о помощи, умоляла протянуть мне руку. Но незнакомец пристально смотрел на меня без малейшего движения. Яркий свет не позволял рассмотреть черты его лица.
Все мои чувства подсказывали, что еще мгновение, и я сорвусь с крыши. И вдруг я поняла: если упасть сейчас, то это будет уже не случайность, а убийство. Даже если мне удастся подтянуться и забраться, этот человек не оставит меня в живых. Но мне это уже не под силу. Пальцы не выдерживают напряжения, соскальзывают, и вот уже только два удерживают меня от неминуемой смерти. Изо всех сил я напрягаю их. Тело пронзает острая боль. Раздается хруст – средний палец ломается. Внезапная боль вызывает лишь удивление. Я падаю вниз.
Глава 1
Слезы?
Наверное, из-за них мой взгляд затуманен и перед глазами все расплывается. В ушах слышится собственное дыхание. Время идет, очертания предметов становятся более четкими. Белый потолок, специфичные запахи. Опустив глаза, я замечаю длинный катетер капельницы, прикрепленный к моей руке. Над головой раздается ритмичный механический звук.
Кажется, я в больнице. Тело будто каменное, дышать удается с трудом, чувства притупились, мышцы словно онемели. Обоняния нет, я не уверена, что смогу заговорить. Полежав немного, я ощутила зуд вокруг носа и рта – на мне кислородная маска. Аппарат жизнеобеспечения для пациентов, которые не могут дышать сами. Я вспоминаю о Сугён, своей единственной сестре. Где она и почему я здесь в таком состоянии?
Взгляд Ёнён зацепился за чей-то силуэт. В палате находился кто-то еще. Она видела нечетко, но это явно была не Сугён. Через некоторое время, встретившись глазами с человеком, который в упор смотрел на нее, Ёнён узнала лицо женщины.
Получится ли заговорить? Она сделала несколько глубоких вдохов через плотно прилегающий респиратор. Ее голосовые связки напряглись, послышался хрип.
– Извините. – Сиплый голос будто был заперт в маске и не мог выйти наружу, он настолько изменился, словно был и не ее. – Что вы там делаете?
При каждом слове маска начинала двигаться, доставляя неудобства. Каждое слово давалось с трудом – горло горело, словно его обожгли. Ёнён поняла, что кроме них в палате никого нет, и снова попыталась заговорить:
– А где ваша дочь Минсо?
Женщина с удивлением смотрела на больную. Ёнён хотелось о многом расспросить ее, но без ответа на предыдущий вопрос было бы невежливо переходить к следующему. Ей показалось, что та разворачивается и удаляется от нее. Ёнён могла лишь следить взглядом за движениями женщины. Непонятно, то ли собралась уйти, то ли просто пошла прикрыть дверь, но вдруг она подошла ближе к кровати и протянула руку к кислородной маске Ёнён.
– Ёнён, ты…
– Где я? В больнице? – спросила Ёнён, начав самостоятельно дышать. Она так и не получила ответ на вопрос, почему мать Минсо находится здесь без своей дочери, но поспешила задать следующий вопрос. Ей не терпелось узнать побольше. Голова кружилась от непонимания. Ёнён задумалась над промелькнувшим воспоминанием. Как будто она где-то висит, вот-вот упадет и разобьется.
– Кажется, я упала с крыши школы, где училась Сугён.
Женщина хотела что-то ответить, но умолкла при этих словах. Она побледнела, но Ёнён не обратила на это внимания и продолжила говорить.
– В тот день у Сугён был выпускной. – Произнося эти слова, Ёнён осознала, что звучат они странно. До выпускного еще целый месяц. Непонятно. Как будто в пазле не хватало какой-то важной детали.
Женщина отрицательно покачала головой. Казалось, будто она дрожит. «Что с вами?» – хотела спросить Ёнён, но не решилась. И так слишком много вопросов осталось без ответа. Но не спросить про сестру она не могла: «Где моя сестра, Сугён?» Голос прозвучал так, словно она находится под водой.
Женщина пристально посмотрела на Ёнён и с каменным выражением лица подошла к ней. Она неспешно пододвинула стул поближе к кровати. Металлические ножки скребли по полу, нарушая тишину больничного покоя.
– Да, ты упала с крыши школы. Все так и было. Помнишь, значит, – сказала она и наклонилась к Ёнён.
– А потом что произошло? – поинтересовалась Ёнён.
– Потом? Когда? После падения с крыши?
Ёнён не могла понять суть вопроса. Снова вместо ответа последовал лишь сочувственный вздох. Исхудавшее бледное лицо женщины выглядело уставшим.
Сугён и Минсо были близкими подругами. Конечно, Ёнён знала в лицо маму Минсо. Но, посмотрев на нее сейчас, она почувствовала странную неловкость. Определенно знакомое лицо, но она словно смотрит на чужого человека. Почему же такая неловкость? Вдруг в голове один за другим стали всплывать обрывки воспоминаний – тут же ее пронзила резкая боль. Она упускала что-то важное, на что нельзя было закрыть глаза. Ёнён попыталась приподняться, но это оказалось непросто. Все тело охватила колющая боль.
Мне же на работу надо. Если лечение затянется на несколько дней, то придется брать больничный, как озарение пронеслось в ее голове. Окончив школу, она нашла работу с большим трудом. Это будет ее первый прогул за три года!
Мать Минсо долго молчала, о чем-то задумавшись, но о чем именно, Ёнён догадаться не могла. От этого ей стало не по себе. И вдруг женщина сказала:
– Все это случилось одиннадцать лет назад.
Ёнён не сразу смогла понять, о чем идет речь.
– Времени уже много прошло. Похоже, ты ничего не помнишь.
Мать Минсо замолчала, ожидая реакции Ёнён.
Вдруг Ёнён вспомнила, что так и не услышала ответ на главный вопрос, и переспросила:
– А Сугён где?
– Зачем о ней спрашивать?
– Где она? – Ёнён почувствовала странное ощущение, с дрожью в голосе она повторила вопрос.
– Зачем она тебе?
Ёнён не поняла встречного вопроса. Он казался настолько абсурдным, что девушка не сразу смогла собраться с мыслями и что-то ответить. Она прокашлялась и наконец сказала:
– Она ведь моя сестра.
Мать Минсо нахмурилась, а затем отвернулась и, тяжело вздохнув, произнесла:
– О крыше помнишь, а о Сугён забыла?
– Что вы имеете в виду? Крыша и Сугён какое имеют…
От затянувшейся паузы у Ёнён сжались кулаки, но сил в них не было. Заглянув в глаза женщины, она поняла, что многое уже не так, как прежде. Что же изменилось?
– Сугён мертва.
Это прозвучало как самая ужасная из возможных шуток на свете. Ёнён уставилась на нее. Она ждала извинений за такую бестактность, но лицо собеседницы выражало грусть, губы были плотно сжаты. Женщина пристально посмотрела на Ёнён:
– С головой у тебя явно что-то не то.
Обычно такое можно услышать, когда дети дразнят друг друга. Но Ёнён поняла, что мать Минсо говорила об этом абсолютно серьезно. Дыхание Ёнён участилось:
– О чем вы говорите? Но почему? Когда?..
Краткий ответ как ножом отрезал все вопросы:
– Одиннадцать лет назад.
– Одиннадцать?
– Именно. Похоже, из-за травмы головы ты все забыла…
– Но почему она умерла? Как? Когда? У вас есть доказательства? Зачем вы так шутите?
– Это правда.
– Когда это произошло?
– В 2009 году.
Выражение лица женщины ясно говорило о том, как ей надоело объяснять одно и то же. Но Ёнён не могла успокоиться:
– Сейчас 2009 год. Когда именно умерла моя сестра? Скажите дату!
В печальном взгляде женщины мелькнула горькая решимость. А губы, накрашенные красной помадой, произнесли нечто странное:
– Сейчас вообще-то… 2020-й. Поэтому и говорю – одиннадцать лет назад.
* * *
Ёнён рассеянным взглядом смотрела в потолок палаты. Услышанное никак не умещалось в голове. Чтобы принять новую реальность, нужно было время.
Врач и медсестра, которые только узнали, что пациентка пришла в себя, поспешили в палату, прервав своим появлением начавшийся разговор. Закончив обязательный осмотр, врач заверил Ёнён, что все в норме. Но добавил, что для выписки понадобится курс физиотерапии, потому что мышцы атрофировались. Что же касается памяти, то проблема, похоже, возникла еще за месяц до происшествия. Современная медицина в этом вопросе пока бессильна. Вернется память или нет, никаких прогнозов врач не дал.
Ёнён стала расспрашивать, что именно с ней произошло до и после падения с крыши, но врач и медсестра порекомендовали обращаться к ее опекуну Ли Санми. Ёнён попыталась разузнать подробности смерти сестры, но ее снова направили к Ли Санми.
– А кто такая Ли Санми? – удивилась Ёнён.
Как ни странно, мать Минсо и была Ли Санми.
Врач вышел, а медсестра осталась закончить необходимые процедуры и вскоре тоже ушла – в палате стояла тишина. Ёнён ощущала сильную слабость, она не могла сама вставать с кровати. Неудивительно, ведь я одиннадцать лет провела в коме. Она никак не могла поверить, что упала с крыши школы, в которой училась сестра, и чудом осталась жива и что все это произошло одиннадцать лет назад.
Ей удалось узнать только, что Сугён погибла за месяц до ее падения. Видимо, Ёнён сама пришла в школу в день выпускного, через месяц после смерти сестры. Зачем она вообще пошла на выпускной, если сестры уже не было в живых? Но в ее голове не было ответа на этот вопрос.
После развода родителей они остались с отцом. Когда он заболел и умер, ей было всего восемнадцать, а сестре – пятнадцать. Ёнён стала старшей в семье. Она решила не поступать в университет, а пошла работать и соглашалась на любую подработку. Но для выпускницы школы, не имевшей особых навыков, которая готовилась не к трудоустройству, а к поступлению в колледж, шансы найти работу были крайне малы. В конце концов, отчаявшись, она пошла в свою школу с просьбой хоть как-то помочь. Благодаря рекомендациям учителей она устроилась на работу в туристическую компанию.
Карьеру Ёнён начала с самого низа. Чтобы удержаться на этой должности, ей приходилось учиться самостоятельно, не рассчитывая на какой-то курс от организации. Денег еле хватало на жизнь. Все, что оставалось, она бережливо откладывала. Ее главной целью стало отправить Сугён в университет. Хотя сестра была всего на три года младше, Ёнён чувствовала на себе огромный груз ответственности за нее.
Январь. Впереди выпускной, а в марте начинался новый учебный год[168]168
В Южной Корее учебный год начинается 1 марта, а выпускные проходят в феврале. (Здесь и далее прим. пер.)
[Закрыть]. Во время каникул Сугён ни о чем особенно не заботилась. Она лениво проводила время дома, полностью забыв о делах. Ёнён не наседала на нее – позволяла вдоволь отдохнуть. Как-то раз за ужином она решила спросить у сестры о поступлении в колледж и планах на будущее. На удивление, реакция была весьма бурной. Видимо, приблизительно в то время Сугён и совершила самоубийство. В памяти не осталось никаких воспоминаний об этом.
Ёнён повернула голову и напротив кровати увидела зеркало. Сотрудники больницы для ее удобства установили его именно там, потому что передвигаться свободно она еще не могла. Из глубины зеркала на нее смотрела незнакомка. Она не сводила с нее глаз.
* * *
Ёнён проснулась – вокруг темнота. Три часа ночи. Единственным источником света были огни ночного города, проникавшие через окно. Ёнён уже по привычке повернула голову к зеркалу – растрепанные волосы лежали на руке. И без того холодные руки еще больше окоченели. Не обращая на это внимания, она руками потянулась к полу. Ноги тоже бессильно спустились с кровати. В теле не осталось мышц, руки и ноги ужасно дрожали. Казалось, она вот-вот упадет. Ёнён пришлось напрячь все свои силы, чтобы доползти до стены возле зеркала, которая была всего в двух метрах от нее.
Какая-то женщина испуганно смотрела на нее из зеркала. Но если присмотреться, то становилось понятно, что на самом деле женщина охвачена не страхом, а горем. Это была та же женщина, на которую она смотрела с кровати. Внешнее сходство угадывалось лишь частично. Лицо до того осунулось и исхудало, что смотреть на себя становилось невыносимо, словно это была не она, а совершенно другой человек. Глаза безжизненные, пустой взгляд, неухоженная обвисшая кожа. Выглядит не меньше чем на сорок. Какой жалкий вид! Ей тут же вспомнилось лицо сестры, будто она видела ее вчера, – пухлые гладкие детские щечки. Вытирая слезы, Ёнён погладила себя по лицу. Прикосновения вызывали лишь отторжение. Трудно было поверить, что женщиной, которая плакала перед ней в зеркале, была сама Ёнён. Отражение было не просто старше Ёнён на одиннадцать лет. В нем чувствовалась глубокая печаль, которая появляется только у того, кто долгое время страдал. Кажется, все те мучения, которых она не чувствовала, пока лежала в коме, изменили ее лицо до неузнаваемости.
Никому не отводится одинаковое количество времени, и для всех оно течет по-разному. Пока ее сознание было почти мертво, ее тело испытывало на себе ход времени. Ёнён смотрела на себя в зеркало и постепенно свыкалась с мыслью, что это она. Не было больше и намека на двадцатилетнюю молодость. Будто ее душа вселилась в чужое тело, и теперь она вынуждена так жить. Она потеряла все, что у нее было, даже саму себя. Но потрясение от потери сестры было гораздо сильнее. В это невозможно было поверить. Ёнён не видела ее смерть своими глазами, поэтому и в памяти ничего не осталось.
Вдруг открылась дверь и зашла медсестра. Не желая будить пациентку, она не стала включать большой свет, лишь зажгла ночник, но, посмотрев на пустую кровать, удивленно вскрикнула:
– Что вы там делаете?
Медсестра подбежала к Ёнён и стала поднимать ее с пола. Обессилевшие ноги не слушались и волочились, как плети.
– Что вы там делали? – продолжала возмущаться медсестра.
– Хотела посмотреть в зеркало.
– Я вам принесу косметическое зеркальце. И дам успокоительное. Вы сможете поспать.
– Я правда… Ким Ёнён?
– Что?
– Где моя сестра?
– Вы ведь уже знаете. Ваша сестра…
– Почему Сугён совершила самоубийство?
