Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Вердон

Соавторы: Джон Бердетт,Алекс Никсен,Харим Ким,Джек Тодд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 195 (всего у книги 201 страниц)

57

Мадлен не желала ни обсуждать свою смену и ужин с Джерри Миркл, ни слушать о занятиях Гурни.

Пока он уплетал наскоро скроенный ужин из остатков, она молча сидела у камина в дальнем конце комнаты – книга на коленях, взгляд в серый пепел в топке, ружьё прислонено к каменной облицовке. Когда он закончил, спросил, не хочет ли она выгрести пепел и развести огонь. Она качнула головой. Он подошёл к стене у французских дверей, включил наружный свет. Снег снова пошёл – лёгкий, но верный.

Глядя, как снежинки летят в залитый светом проём террасы, он услышал резкий щелчок часов над буфетом – каждый час этот звук бил прямо в нерв. Восемь вечера – время «Спорных точек зрения». Он хотел рассказать Мадлен о звонке Сэм Смоллетт, но передумал и ушёл в кабинет один.

К моменту подключения Тарла Хакетт и Джордан Лейк уже восседали за столами – лица полны мрачного возбуждения.

Хакетт вещала:

– Стоило нам подумать, что истории с убийствами Лермана уже некуда дальше идти в безумии, – угадайте? – безумие сорвалось с цепи! Прости мой напор, Джордан, но спрошу очевидное: что, чёрт побери, происходит?!

– Этот вопрос у всех на устах, Тарла, – ответил Лейк и, повернувшись к камере, добавил доверительно: – Друзья, у нас в RAM News – щекотливая ситуация. Факты таковы. Совершено чудовищное нападение на человека, замешанного в двух убийствах Лермана – того, кто расследовал первое и, возможно, причастен ко второму, – отставного детектива полиции Дэвида Гурни. По нашей инсайдерской информации, в День благодарения ему доставили на дом посылку – настолько жуткую, настолько пугающую, что ясно: её цель – остановить его.

Хакетт кивнула серьёзно:

– Ты сказал, что это ставит нас в затруднение, Джордан. Поясни.

– Разумеется! – Лейк чуть приподнял плечи. – Как я уже намекнул, предмет, доставленный в дом Гурни, – явная угроза жизни. Это тяжкое преступление, и окружной прокурор просит нас приберечь детали, пока идёт расследование. Мы сотрудничаем, но расскажем вам всё как можно скорее.

Хакетт кивнула:

– Однако, помимо ужасающих подробностей, у нас уже есть, чем поделиться с аудиторией.

– Несомненно! – оживился Лейк. – Посылка в дом Гурни – очевидный «стоп»-сигнал его расследованию. Вопрос: сработал ли он? Сэм Смоллетт сегодня днём спросила об этом самого Гурни. – Хакетт кивнула за кадр: – Дайте аудио!

Запись голоса Смоллетт прозвучала отчётливо:

– Посылка, которую вы получили, несомненно, была предупреждением – прекратить раскачивать сомнения в приговоре Зико Слэйду. Вы собираетесь остановить расследование?

– Всё, что мне известно о смерти Ленни Лермана, указывает на невиновность Зико Слэйда. И всё, что предпринималось, чтобы помешать моему расследованию, лишь укрепляет мою решимость – добиться оправдания Зико Слэйда и назвать истинного убийцу, – ответил Гурни на записи.

– Вот так, друзья! – сказал Лейк. – Несмотря на предостережения, Дэйв Гурни, как всегда, полон решимости поставить приговор Слэйду с ног на голову.

Хакетт прищурила и без того узкие глаза:

– Интересно: это голос решимости или голос одержимости?

Лейк поджал губы:

– А может, ещё хуже – голос загнанного в угол, пытающегося корчить из себя героя?

– Отличная подводка, Джордан. Чтобы понять, кто такой Дэйв Гурни на самом деле, – я сегодня днём взяла интервью у человека, знающего его лично. Для сохранения анонимности голос изменён электронно. – Снова кивок за кадр: – Аудио.

Сначала – голос Хакетт:

– Сегодня многие задаются вопросом: кто настоящий Дэйв Гурни? Я попросила человека, знакомого с ним много лет, поделиться мыслями. Прямо к делу. Что первое приходит в голову, когда я произношу «Дэйв Гурни»?

Изменённый тембр намекал на женский голос:

– Ледяное спокойствие. Никогда не знаешь, что он чувствует на самом деле.

– Вы хотите сказать – загадка? – уточнила Хакетт.

– Именно. Всегда ощущение, что, что бы он ни знал, большую часть он держит при себе, – продолжил голос.

– Вы про собственные чувства? Про прошлые поступки? – спросила Хакетт.

– Особенно – про это. Он может звучать искренне, но создаётся впечатление, что он редко говорит всю правду.

– Увлекательно, – заметила Хакетт. – Особенно в связи с сенсацией – его якобы причастностью к расстрелу Сонни Лермана на Блэкмор‑Маунтин. Есть у него мнение?

– Конечно. Он утверждает, – сказала женщина, – что убийства Сонни и Ленни связаны – что токсичность их отношений и погубила обоих.

Гурни стиснул челюсти: это почти дословно повторяло его слова Ким Корасон на День благодарения. Личность информатора RAM стала очевидна.

Изменённый голос продолжил:

– Дэйв Гурни настаивает: пока окружной прокурор неверно понимает убийство Ленни, она не поймёт убийство Сонни.

– Любопытно! – воскликнула Хакетт. – Последний – и главный вопрос. Можно ли утверждать, что Дэйв Гурни способен на убийство?

– Не могу этого отрицать, – прозвучал ответ.

Запись оборвалась. Хакетт повернулась к Лейку:

– Признаю – последний ответ бросил меня в дрожь.

Лейк кивнул мрачно:

– Услышать это от того, кто близко его знает, – весьма шокирующе. И прекрасная точка для сегодняшнего разбора тайны Гурни. – Повернувшись к камере, добавил: – Скоро – ещё шок! Сразу после важных объявлений – самые сумасшедшие идеи, которые педагоги навязывают американским детям. Не переключайтесь!

– Стерва!

Гурни вздрогнул от того, насколько близко и резко прозвучал голос Мадлен. Он обернулся – она стояла в нескольких шагах, лицо перекошено гневом. Очевидно, она пришла к тому же выводу насчёт обладательницы искажённого голоса.

– Эта девица сосредоточена только на себе и своей карьере, – пробормотала она, – и точка. На этом всё. Она – мерзкий придаток мерзких СМИ. Ей была нужна лишь информация – чтобы перепродать её своим дружкам на RAM. Какая подлая манипуляторша!

Её ощутимая ярость на миг лишила его слов.

Она добавила:

– Не понимаю, почему твой сын с ней вообще водится.

Короткая пауза. Гурни нарушил тишину:

– Собственно, он довольно прямо говорил об этом по телефону.

– Да?

– Его притягивают её энергия, амбиция, целеустремлённость, – сказал он.

– А её эгоизм он не видит? – поинтересовалась она.

– Не совсем так. Но для него энергия – важнее.

– Ему ещё учиться и учиться, – заметила Мадлен.

– Знаю. Конечно, знаю, – сказал он.

– О чём ты? – спросила она вдруг.

– Когда он рассказывал, что его в ней цепляет, я понял: то же самое когда‑то зацепило меня в его матери – в двадцать один, – признался он тихо.

– Ты говорил ему, чем всё закончилось? – её голос стал тоньше.

Он покачал головой:

– Не придумал, как коснуться темы, не превратив в прямую критику его матери – а это поставило бы стену. И потом: человека нельзя отговорить от любви. Он должен пройти сам. Но тяжело видеть, как он повторяет мою ошибку.

– Может, он очнётся раньше, чем доведёт ошибку до брака. Надеюсь. Он – хороший парень, – сказала она и помолчала, а голос её затвердел: – Но эта женщина больше не переступит порог этого дома. Никогда.

58

Ночь он провёл беспокойно. Утром с трудом поднялся, удерживая равновесие. Казалось, все эмоциональные встряски последних дней сплелись с последствиями сотрясения мозга, принуждая его сдаться.

Больше всего нервировал его бессвязный вихрь мыслей: отвратительная зелёная змея, выползающая из коробки; Мадлен, отшатнувшаяся к стене; странно изменённый голос Ким в эфире RAM, внушающий миллионам, что он способен на убийство; угрозы Страйкер; канистра с бензином Ленни в карьере. Всё смешалось в кашу. Он направился в душ, жаждая душевного и физического облегчения, которое тот часто приносил.

Десять минут под тёплыми струями смягчили острую, стреляющую боль, тянущуюся от левого виска к плечу, но не утихомирили бешено мечущийся разум.

Позже тем же утром, когда он сидел за завтраком, настороженно поглядывая на машину наблюдателей у сарая, Мадлен объявила, что они с Джерри присоединятся к струнному ансамблю на дневном концерте в доме престарелых Онеонта.

– Я думал, вы там только по воскресеньям, – произнёс он так, будто считал её отступление от привычного распорядка проблемой.

Она приподняла бровь.

– Сегодня – воскресенье, – сухо сказала она.

Он только моргнул и тихо хмыкнул, признавая промах, но это свидетельство рассеянности тревожило его сильнее, чем хотелось признавать. В конце концов, острота ума была не просто его визитной карточкой – это было его «я».

Спустя несколько часов, после того как Мадлен уехала на концерт, Гурни почувствовал, как тревожное изнеможение наконец сменяется лёгкой дремотой. Но он опасался заснуть крепко, оставаясь один дома, – вдруг сигнализация на телефоне не разбудит его перед лицом приближающейся полицейской облавы. Взвесив варианты, он надел «Глок», накинул куртку и направился в лагерь.

Проснулся в холодной темноте палатки от визга койотов. Телефон показывал 21:35. Боль в голове и плече снова обострилась, когда он выбрался из спального мешка и поднялся. По мере того как он в лунном свете спускался с холма и шёл через поле к дому, боль стихла до тупой ноющей.

Везде было темно – значит, Мадлен либо уже спит, либо ещё не вернулась. Он тихо постучал в окно спальни, подождал, постучал ещё раз. Внутри послышалось движение. Щёлкнул фонарик. Луч подкрался ближе, на миг ослепив его. Потом фонарик погас, рама поднялась, и он пролез в проём. К тому времени, как он оказался внутри и опустил окно, Мадлен уже вернулась в постель.

Она промолчала.

Он тоже.

Новая волна усталости накрыла его. Раздевшись, он положил «Глок» и телефон на тумбочку, лёг – и тут же провалился в глубокий, восстановительный сон.

На следующее утро он проснулся, ощущая себя куда ближе к привычному «я». Часть этой нормальности – наличие плана.

План был таков: сопоставить даты нестандартных поездок Лермана не только с датами его перепадов настроения, но и с датами событий из дневника и датами звонков с анонимного номера.

Одевшись, он сразу направился к столу в кабинете. Вспомнил: Томас Казо утверждал, что Лерман пробыл в депрессии примерно месяц, а затем, примерно за неделю до увольнения, вернул прежнюю хвастливость. Этот период совпадает с воспоминаниями Эдриен о том же промежутке. Похоже, к концу сентября Лерман сполз в уныние, а к концу октября ощутил прилив сил.

Гурни составил перечень поездок Лермана в места, не являвшиеся его обычными пунктами назначения. Включил туда и четырёхчасовое отключение GPS, и звонки, полученные с анонимного телефона, и записи дневника.

Разложив всё по хронологии, он вспомнил ещё одну дату, которая могла оказаться важной. Достал телефон, набрал Говарда Мэнкса из «NorthGuard Insurance».

Тот ответил мгновенно и резко:

– Мэнкс.

– Это Дэйв Гурни. Я всё ещё работаю над делом Лерман-Слэйд… – начал он.

Мэнкс перебил:

– Нашёл что-нибудь полезное?

– Ничего, что помогло бы вернуть страховую выплату, – уточнил Гурни, – если ты об этом. Но убеждён, что официальная версия неверна.

– Хорошо. Что тебе нужно? – спросил Мэнкс.

– Стараюсь расставить по порядку ключевые события. Не назовёшь дату, когда Ленни Лерман подал заявку на полис на миллион?

– Секунду, – сказал Мэнкс.

Стук клавиш. Мэнкс шмыгнул носом, кашлянул, прочистил горло. Снова стук.

– Дата заявления – 20 октября. Вступление в силу – 30 октября. Это тебе о чём-нибудь говорит? – произнёс он наконец.

– Если окажется существенным, ты узнаешь первым, – ответил Гурни.

Гурни добавил обе даты в список и распечатал копию.

Визит Лермана в офисный комплекс Clearview, 7 сентября

Первый визит в парк офисов округа Кэпитал, 12 сентября

Второй визит в парк офисов округа Кэпитал, 25 сентября

Третий визит в парк офисов округа Кэпитал, 27 сентября

Начало депрессии, конец сентября

Поездка во Францисканское святилище, 10 октября

Четырёхчасовое отключение GPS-локатора телефона, 19 октября

Заявление на страховку, 20 октября

Первый звонок с анонимного телефона, 23 октября

Лерман узнаёт тайну Слэйда от «Джинго», 24 октября

Лерман принимает решение о вымогательстве в размере 1 миллиона долларов, 27 октября

Выход из депрессии, конец октября

Второй звонок с анонимного телефона, 2 ноября

Ужин с Эдриенн и Сонни, 2 ноября

Третий звонок с анонимного телефона, 5 ноября

Первый звонок Лермана Слэйду, 5 ноября

Лерман увольняется из «Пивного Монстра», 6 ноября

Четвёртый звонок с анонимного телефона, 12 ноября

Лерман даёт Слэйду 10 дней на 1 миллион, 13 ноября

Пятый звонок с анонимного телефона, 22 ноября

Последний звонок Лермана Слэйду, 23 ноября

Поездка Лермана к домику Слэйда, 23 ноября

Гурни медленно шёл по списку, взвешивая возможные значения временны́х стыков. Он слишком хорошо знал склонность разума перескакивать от простых временны́х ассоциаций к причинно-следственным связям – ради кажущейся стройности. Легко предположить, что визиты Лермана в парк офисов округа Кэпитал стали источником его депрессии, а план шантажа Слэйда – положил ей конец. Возможно, так и есть, но дьявол кроется в деталях, которых не хватает.

Не менее интриговали звонки, полученные Лерманом с анонимного номера, и их близость к отдельным событиям из дневника. Одним из объяснений могло быть, что Лерман получал инструкции от сообщника.

Возможно, этим сообщником был тот самый «Джинго», которого Лерман назвал в дневнике источником сведений о Слэйде. Но почему больше о нём не упоминал? И почему вообще ни слова об анонимных звонках?

Гурни подумал, не связано ли молчание Лермана о звонках с другим молчанием – четырёхчасовым отключением GPS.

– Ты следишь за временем? – спросила Мадлен, стоя в дверях кабинета, одетая по-деловому; в голосе звучала скорее критика, чем интерес.

– Время? – переспросил он.

– На приём к неврологу, – ответила она.

Неврологическая клиника «LANSON-CLAVIN» размещалась на верхнем этаже невзрачного четырёхэтажного здания в Олбани – стеклянная коробка на колоннах над парковкой.

Доктор Лин Клавин – бледная, худощавая, прямые каштановые волосы стянуты в тугой хвост. Белый лабораторный халат добавлял холодку. Она вошла в маленький смотровой кабинет с синей папкой, не глядя на Гурни, села за небольшой металлический стол спиной к нему, раскрыла папку и принялась её листать.

Наконец повернулась, одарила его мимолётной улыбкой, от которой не осталось и следа, – он даже подумал, не показалось ли. Она глянула в папку на коленях.

– Дэвид Гурни? – спросила она.

– Да, – ответил он.

– Дата рождения? – продолжила она.

Он сообщил, подстроив тон под её отрывистость.

– Цель визита? – спросила она.

– Повторное обследование по поводу недавнего сотрясения. Его назначили при моей выписке из больницы Паркера в Харбейне, – сказал он.

Она достала из кармана чёрную ручку, подвела к верхнему листу.

– Задам ряд вопросов. Отвечайте «да», «нет» или «иногда». Понятно? – ровно и деловито произнесла она.

– Да, – кивнул он.

– После травмы у вас бывают головные боли? – спросила она.

– Иногда, – признался он.

– Средняя интенсивность – по шкале от одного до десяти? – уточнила она.

– Шесть, – ответил он.

– Головокружение? – продолжила она.

– Если встаю слишком быстро, – сказал он.

– Звон в ушах? – коротко.

– Да, недостаточно тихий, чтобы игнорировать, – сказал он.

– Усталость? – спросила она.

– Чаще, чем раньше. Незначительно, – ответил он.

– Двоение в глазах? – спросила она.

– Нет, – ответил он.

– Затуманенное зрение? – продолжила она.

– Нет, – сказал он.

– Депрессия? – спросила она.

– Нет, – ответил он.

– Тревога? – спросила она.

– Не больше обычного, – сказал он.

Она ставила галочки, но тут замешкалась.

– Тревога – частое состояние для вас? – уточнила она.

– Моя работа с ней связана, – сказал он.

– А именно? – заинтересовалась она.

– Уголовные расследования, – ответил он.

Она нахмурилась, сделала короткую пометку, продолжила:

– Есть изменения восприятия вкуса или запахов? – спросила она.

– Нет, – ответил он.

– Гнев? – спросила она.

– Простите? – переспросил он.

– Замечали, что чаще злитесь, раздражаетесь, теряете терпение после травмы? – пояснила она.

Впервые он задумался.

– Больше разочарования, чем обычно, – сказал он, – но на то были причины.

Кажется, это её слегка позабавило – или уголок губ дёрнулся сам собой. Ещё одна пометка.

– Повышенная чувствительность к свету? – спросила она.

– Нет, – ответил он.

– К громким звукам? – спросила она.

– Нет, – сказал он.

– Были ли боли, связанные с травмой, помимо головных? – уточнила она.

– Да, в шее и верхней части спины, – сказал он.

– По шкале от одного до десяти? – спросила она.

– Между четырьмя и шестью, – ответил он.

– Изменения в чувстве равновесия? – спросила она.

Он помедлил. Она подняла взгляд, ручку наготове.

– Возможно, – сказал он. – Но совсем незначительные.

Она поджала губы, давая понять, что даже небольшая потеря равновесия – серьёзно.

– Встаньте, – приказала она.

Он поднялся.

– Встаньте на одну ногу, – сказала она.

Он встал на правую.

– Теперь на левую, – добавила она.

Он попробовал, слегка качнулся в сторону, выровнялся, качнулся в другую, выровнялся, ещё раз – и остался стоять, но неуверенно.

– Сядьте, – сказала она.

Он сел. Она сделала ещё одну отметку.

– Лекарства? – спросила она.

– Ацетаминофен, иногда ибупрофен, – ответил он.

Она посмотрела подозрительно.

– Ничего больше? – спросила она.

– Ничего больше, – сказал он.

Она поднялась, положила папку на стол, подошла, подняла ручку вертикально.

– Следите глазами, не поворачивая головы, – сказала она и начала водить ручкой вправо-влево, затем вверх-вниз. Он следил.

Отложив ручку, она подняла два пальца на границе его периферического зрения.

– Смотрите прямо перед собой и говорите, сколько пальцев видите, – попросила она, и повторила это несколько раз – один, два или три пальца в разных позициях справа, слева, сверху, снизу. Он отвечал. На ответы она не реагировала. Повернулась к нему спиной.

– «Кот сел на коврик», – произнесла она и попросила повторить услышанное.

Он повторил.

Она подошла к столу, сделала длинную запись и закрыла папку с окончательной пометкой.

– Итак, – сказал он с вежливой улыбкой, – каков вердикт?

Она тихо чмокнула сквозь зубы.

– У вас черепно-мозговая травма. Сохраняются симптомы, требующие покоя и наблюдения. Рекомендую МРТ через тридцать дней, если симптомы не уйдут, или раньше – если усилятся. Вопросы? – произнесла она сухо.

– Есть что-то, что вы посоветуете делать или не делать? – спросил он.

– Отдыхать. Избегать физических нагрузок. Избегать стрессовых ситуаций, – ответила она.

Словно подытожив встречу, она на мгновение улыбнулась.

Моргни он – и не заметил бы.

59

На парковке он ещё какое‑то время сидел в машине, чувствуя странную потерю опоры. Он понимал, где находится, – но не был уверен, кто он сам.

Мысль о себе как о пациенте, скованном состоянием, которое, возможно, уже не улучшится, и для которого единственным лечением было перестать делать то, что ему необходимо делать; мысль о себе таком, каким увидела его доктор Лин Клэвин, – наполняла его колкой уязвимостью. Крепкий, стойкий сыщик превратился в больного, среднего возраста пациента у холодного, бесстрастного невролога.

Звонок телефона не дал ему углубиться в жалость к себе. На экране – Эмма Мартин.

– Гурни, слушаю, – сказал он вслух, глядя на экран.

– Дэвид, кое-что случилось. Мне нужно поговорить с тобой как можно скорее, – услышал он в трубке.

– Я на связи.

– Не по телефону. Лично. Ты дома?

– Сейчас – на парковке в Олбани. А ты где?

– Милях в пятидесяти к западу от Олбани. Можем встретиться в Роузленде – это как раз посредине. Там есть небольшая католическая церковь Святого Петра, на окраине – всегда открыта и пустая. Подойдёт?

– Буду через полчаса.

– Спасибо.

Дорога заняла полчаса без приключений – но и без покоя: Гурни снова и снова вглядывался в зеркала в поисках хвоста. Тёмные, безымянные седаны особенно привлекали взгляд, но ни один не держался за ним достаточно долго, чтобы вынудить к уходу от преследования.

В списке неверно названных городов мира Роузленд занял бы почётное место. Его главная «достопримечательность» – чудовищный каменный карьер с гигантскими машинами, перемалывающими валуны в щебень. Склоны, окружавшие котлован, исполосованы вертикальными шрамами буровых, в которые закладывали динамит, чтобы проводить взрывные работы. Техника, самосвалы, вагончики‑офисы, машины – всё укрыто серой пылью. Воздух вибрировал от грохота дробилок.

По мере удаления от бездны город становился тише. Церковь Святого Петра стояла на одной из последних жилых улиц перед тем, как домики сменялись угодьями. Здесь почти не было пыли и почти не было шума. Белая деревянная церковь со скромной колокольней; с одной стороны – лужайка с древней яблоней, с другой – парковка.

Он толкнул входную дверь – незаперта – и вошёл. Карьерная какофония растворилась в оазисе мягкого света и тишины. Запахи владели особыми чарами – нигде, кроме старой католической церкви, он не ощущал столь сильного, узнаваемого букета: благовония, цветы, воск от свечей, кожаные молитвенники, сухое дерево. Всё это возвращало его к церкви детства.

Он сел на последнюю скамью, провалился в воспоминания о днях алтарника – лилии на льняном алтаре, сияющие золотые чаши, атласные облачения, неулыбчивые священники, тёмные исповедальни, полные шёпотов о грехах.

Какое‑то движение на периферии зрения прервало его мысли. Подняв глаза, он увидел Эмму рядом со скамьёй. На ней – то же свободное, почти плащ‑пальто, что и в день её визита с просьбой, запустившей всё это расследование. Но в глазах – глубокая печаль.

– Можно присяду? – спросила она тихо.

Он подвинулся, освобождая место.

– Сегодня утром Зико нашли мёртвым у себя в камере, – сказала она прямо.

Гурни уставился на неё.

– Мёртв? Господи. Как? – вырвалось у него.

– Это называют самоубийством. Но я уверена – его убили, – ответила Эмма.

– Прямо в камере? – переспросил он.

Она кивнула.

– Верёвка из рваных простыней. Или, по крайней мере, так выглядело.

Гурни тяжело выдохнул. Он слишком часто представлял перед глазами тела заключённых, «совершивших самоубийство» простынями, – он годами расследовал такие случаи.

– Ты уверена, что это не было самоубийством? – спросил он.

Эмма отрицательно качнула головой.

– Я говорила с ним вчера днём. Человек, с которым я разговаривала, не собирался сводить счёты с жизнью.

То же самое, подумал Гурни, было и с тем, кого он навещал чуть больше недели назад. Тот был настолько спокоен и трезв, насколько это возможно в таком месте.

– Представляешь, кто мог это устроить? – спросил он.

– Полагаю, другой заключённый или охранник – по приказу того, кто его подставил, – ответила Эмма.

– Возможно, я подбираюсь к пониманию, кто именно, – осторожно произнёс Гурни.

Эмма покачала головой.

– Опасная игра. Не стоит того.

Гурни моргнул.

– Не стоит?

– Не сейчас, – сказала она.

– То есть справедливость больше не цель? Я думал, ты пришла ко мне именно за справедливостью для Зико, – сказал он тихо.

Долго они сидели молча. Любопытство всё же взяло верх.

– У Слэйда было завещание? – спросил он.

– Да, – ответила Эмма.

– И состояние приличное? – продолжил он.

– Ориентировочно восемнадцать-двадцать миллионов, смотря как считать активы.

– Кто бенефициары? – спросил он.

– Иэн Вальдес – и мой реабилитационный центр, – ответила она.

– Поровну? – переспросил он.

– Поровну.

– Ты давно об этом знала? – поинтересовался он.

– С тех пор, как Зико поручил адвокату оформить волю. Я – душеприказчик. У меня и доверенность на его дела, и я указана ближайшим родственником. Когда тело выдадут, организую кремацию – по его воле, – сказала она спокойно, без тени колебания; в голосе – лишь та же тихая печаль.

У Гурни оставались вопросы – прежде всего о Вальдесе, всё ещё туманной фигуре, внезапно ставшей очень богатой, – но скорбь Эммы удержала его от расспросов.