Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Вердон

Соавторы: Джон Бердетт,Алекс Никсен,Харим Ким,Джек Тодд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 201 страниц)

– Что же это за контракт? – спросила Чанья.

– Не спрашивай! Просто не спрашивай!

Даже опьяненная страстью, она поняла, в чем дело. В Таиланде все знали нрав ростовщиков из народности чиу чоу. Видимо, японцы оказались не намного гуманнее. Если они обнаружат, что у должника появилась возлюбленная, она превратится в средство для достижения цели. С ней могут сделать все, что угодно, если решат, что таким образом сумеют выжать из Иши больше денег. Отчаянно стараясь спасти разум, японец заложил жизнь.

– Не только жизнь. – Он насмешливо скривил губы.

Чанья обнаружила, что от безысходности стала приводить такие аргументы, словно была мужчиной.

– Но мы могли бы время от времени встречаться, выбирать безопасные гостиницы и проводить вместе несколько часов.

Иши покачал головой: преследователи не ведали жалости, зато прекрасно знали свое дело. Он боялся даже подумать, что головорезы могли с ней сделать. До сих пор мастер тебори так искусно и старательно уходил от слежки, что по шкале искусствоведов это по меньшей мере тянуло на барокко, но все равно не чувствовал себя в безопасности. Это их последняя встреча. Он был решителен и непоколебим. Хотел спокойно сойти в могилу, сознавая, что по крайней мере сумел уберечь ее от опасности.

Чанья смотрит на меня проницательными глазами женщины, испытавшей все оттенки мужской ревности. Я облизываю губы и глотаю, чтобы избавиться от сухости в горле.

– Все в порядке, – хриплю. – Со мной все в порядке.

– О чем ты думаешь? Что сейчас происходит в твоем сердце?

– Сказать по правде, думаю о Митче Тернере.

ГЛАВА 44

Поражен, насколько часто я в самом деле о нем думаю (кем бы он там ни был на самом деле). В этом человеке отсутствовала настоящая злость – он ни разу не воспользовался своими впечатляющими мускулами. А если произносил жестокие слова в момент ярости на любимую женщину, то больше не от гнева, а от смущения: как могло произойти, что он влюбился в подобную девушку? Я вспоминаю его, потому что он тоже не оставляет меня в покое. Прошлой ночью я увидел его в облике Супермена, запертого в куб из бледного как смерть криптона. Митч не мог воспользоваться своей недюжинной силой, поскольку боялся прикоснуться к стенкам. Однако картина оказалась не более чем отражением моего болезненного воображения. Секундой позже Тернер превратился в скромного парня в майке и джинсах и мягко улыбнулся моей глупости. «Твоя спина!» – воскликнул я. Он задрал рубашку и повернулся: расписанный прямоугольник размерами с багет, внутри иностранными словами был запечатлен некий код, который я не сумел расшифровать. Митч пожал плечами – все это для него больше ничего не значило. Он просто хотел мне помочь распутать дело.

Я снова на заднем сиденье мотоцикла, и пока мы вплетаемся и выплетаемся из неподвижного потока машин, везущих людей из пригородов на работу, слушаю через наушники программу Пайсита. Легковушки, автобусы и грузовики – хоть и участники движения на улицах буддийского города, но это не значит, что они на самом деле двигаются. Чанья быстро уснула в нашем любовном гнездышке, и я оставил ее, помчавшись по вызову Викорна: снова «Т-808». Старик на этот раз как будто встревожился.

У Пайсита весь день посвящен одной теме: на прошлой неделе застрелен настоятель монастыря Нонтабури, на банковском счету которого обнаружилось больше ста миллионов бат. Пайсит цитирует из краткого национального биографического справочника: «Благодаря своему уму и знанию магии он быстро продвинулся в иерархии буддийской сангхи ^[67]и в тридцать семь лет был назначен настоятелем монастыря».

Пайсит (представителю монастырской общины): Является ли это распространенным явлением, когда честолюбивые монахи пользуются магией для своего возвышения?

Представитель монастырской общины : К сожалению, медитация вызывает к жизни много таких сил, которые могут быть подвержены порицанию.

Пайсит : И эти силы оборачиваются красной мантией или сотней миллионов бат?

Представитель : Буддизм две с половиной тысячи лет борется с колдовством. Как правило, счет всегда в нашу пользу. Но иногда случается, что на поверхность выныривают вероотступники.

Пайсит : В данном случае средствами магии оказались наркотики и секс. Ходят слухи, будто настоятель был застрелен, потому что перешел дорогу одному известному армейскому генералу.

Представитель : За колдовство приходится платить высокую кармическую цену.

Пайсит : Почти каждый таец к двадцати с небольшим худо-бедно умеет медитировать. Сколько же магии мы все сообща породили в нашем королевстве? Я хочу спросить, как много людей из тех, кто сейчас занимает высокое положение в бизнесе и политике, достигли своей цели с помощью темных сил?

Представитель : Мы не располагаем такой статистикой.

Пайсит : А если навскидку?

Представитель : Все.

Конечным пунктом моей поездки в это прекрасное утро был красивый дом на Двадцать второй сой рядом с Сукумвит. Викорн сидел на кухне и заигрывал с симпатичной тайкой лет двадцати пяти, а труп «дожидался» в гостиной. Кровь наполнила капилляры на лице моего начальника, и оно неприлично светилось. Он представил мне женщину как Нок, и потому, как она улыбалась, когда говорила, я понял, что они уже договорились о любовном свидании.

– Расскажи ему сама. – Викорн недовольно поморщился. – Не хочу вкладывать слова тебе в рот.

– Я здесь служанка, – начала Нок, поднимаясь и выводя меня с кухни. – Когда пришла сегодня утром, нашла его в таком положении. Конечно, сразу же позвонила в полицию. И вот, приехал сам полковник Викорн.

Голый японец среднего возраста лежал в красной луже, медленно расплывающейся по лакированным доскам соснового пола. Викорн прохаживался по комнате, пока я заканчивал предварительный осмотр трупа. На мизинце левой руки убитого отсутствовала последняя фаланга, рана была очень старой. Я обернулся и перехватил взгляд босса. Тот покачал головой:

– Ты должен это прекратить. Делай все, что требуется. Не арестовывай его – пристрели при попытке к бегству. С этим пора кончать. – Викорн пожал плечами. – Хорошо хоть, очередная жертва не американец и нам не нужно звонить в ЦРУ.

– Вы им не сообщите?

– У меня кончились волосы.

Я повернулся к Нок:

– Будь добра, расскажи мне все, что знаешь.

– Я поступала сюда на работу год назад, – начала объяснять девушка. – Меня наняла его жена, японка среднего возраста, у которой постоянно были проблемы. Я хочу сказать, что она не переставала жаловаться. Была помешана на доме. – Нок обвела комнату рукой. – Это все ее.

Я воспользовался моментом и осмотрелся. Помещение было устроено совершенно в японском духе: раздвижные ширмы из прозрачной бумаги, в середине комнаты маленький прудик неправильной формы (в котором плавал отсеченный пенис), берега из галечника, бансай в бежевых глазурованных горшках, на стенах тщательно сморщенные бумажные обои естественного цвета.

– Мне пришлось выучить все названия по-японски. Потребовалась уйма времени, а она мне житья не давала – видите ли, в доме все должно быть безукоризненно. Но, получив желаемое, хозяйка бросила все и укатила в Японию. Сказала, что не может находиться в Таиланде, мол, мы здесь такие примитивные, грязные и отвратительные. Эти япошки – расисты почище нас.

– Когда она уехала?

– Примерно два месяца назад. Но хозяин как будто не сильно расстроился. Время от времени приводил сюда шлюх.

– Ты с ним спала?

Твердо:

– Нет. Предлагал пару раз, но я ответила «нет».

– А если бы предложил что-нибудь достойное? Например, положение младшей жены?

– Но не предлагал же. Хотел только по дешевке перепихнуться и не собирался платить больше, чем другим женщинам. Я отказала.

– Ты никогда не видела его обнаженным?

– Нет:

– Не смотрела на его спину, когда он снимал рубашку?

– Нет.

– Не слышала, были у него враги?

Викорн остановился над телом и нахмурился.

– Оставь, – бросил он мне. – Этот тип был исполнительным директором Тайско-японской корпорации восстановления лесов и улучшения окружающей среды Исаана.

Я рассматривал тело, но теперь поднялся и посмотрел Викорну в глаза.

– Не спрашивай, я совершенно без понятия, – бросил тот.

– Зинна решит, что за этим стоите вы.

– Ясное дело. Произошло чудовищное совпадение. – У меня возникло ощущение, что полковника не слишком беспокоит Зинна. – Не понимаю, что тут за связь, но ко мне это не имеет никакого отношения. Очень важно узнать, зачем это сделано, раз нам известно, кто это сделал.

Мы молча попрощались друг с другом.

– С минуты на минуту прибудет бригада экспертов, – сказал я служанке, направляясь к двери. – А у меня дела в другом районе города. – На улице взял мототакси и поехал к Чанье. По дороге пискнул мой мобильник и появилось текстовое сообщение:

Ее забрали. Хотят ее татуировку.

ГЛАВА 45

Наше любовное гнездышко еще хранило отзвуки ласкового воркования. Я был слишком опустошен и не мог пошевелиться – словно прирос к месту. В груди разрастался вакуум и мешал дышать. В голове возникали картины изощренных издевательств над ней. Я полюбил Чанью задолго до того, как узнал ее лицо и имя. Мое сознание в ловушке, откуда нет выхода. Надо ли объяснять? До того как она осветила мою жизнь, я ничего не желал. И теперь не имел сил возвратиться в дочаньевскую эпоху господства серости и власти теней. Даже Будда в моем сознании сиял не так, как она. Я не боялся ничего, только бы не потерять ее. У меня едва хватило воли прочитать новое текстовое сообщение на мобильном телефоне: «Принеси миллион американских долларов в купюрах с непоследовательными номерами. Помоги мне ее спасти». Далее следовал адрес на другой стороне города неподалеку от Каосан-роуд. Я немедленно позвонил Викорну. Миллион долларов в создавшейся ситуации до странности скромная сумма. Он тут же послал ко мне подчиненного с деньгами.

– Направить тебе людей? Мы можем взорвать дом?

– И убить ее?

Викорн усмехнулся:

– Поступай как знаешь. Но если у тебя сорвется, я прибуду со спецвзводом, а там уж как ей повезет. Будь они прокляты, эти чиу чоу!

Деньги, небрежно засунутые в пластиковый пакет, прибыли с констеблем, который, судя по выражению его лица, был изрядно запуган Викорном.

Но движение вдоль всей Сукумвит было парализовано пробкой, и на боковых улицах, не в силах влиться в основной поток, тоже скопились машины. Спокойствие покинуло меня. Я оказался не в состоянии медитировать. Чувствовал себя таким же беспомощным, связанным кармой существом, как все остальные: от муравья до Эйнштейна. К тому времени, когда мы добрались на другой конец города, мои нервы совершенно разошлись, глаза бегали по сторонам, рука, сжимавшая пакет с деньгами, немилосердно дрожала. Мозг изобретал все новые и отнюдь не буддийские способы расправы с обидчиками Чаньи, если они успели причинить ей зло. Но одновременно я, как всякий влюбленный, пытался подкупить Будду и, пока мы пробирались к Каосан-роуд, успел дойти до трех свиных голов и тысячи яиц. Если мне не изменяет память, даже рождение показалось не таким стрессовым событием.

Будда незаменим, если необходима разрядка. Дом оказался старым строением из тикового дерева на сваях в древнетайском стиле. В районе Каосан еще сохранилось несколько таких, но их в основном превратили в гостевые приюты для мучимых ностальгией по прошлому фарангов. За этим не очень-то следили; у меня сложилось впечатление, что он стоял брошенный – пышная трава и упрямые сорняки заполнили то, что некогда было тропическим садом. На стене рядом с въездными воротами висела убогая вывеска на тайском, английском и японском языках: «Татуировки». Все окна были разбиты. Неподалеку на дороге стоял большой «БМВ» цвета «серый металлик» с водителем за рулем. На мой стук дверь немедленно открылась; хорошо одетый китаец несколько секунд меня изучал, задержал взгляд на пластиковом пакете, едва заметно кивнул и впустил в дом. Тщательно запер замок и показал на внутреннюю дверь, ведущую в большую комнату, занимавшую весь первый этаж.

Свет проникал внутрь единственным способом: сквозь щели в тиковых ставнях, и узкие лучи образовывали на полу и мебели яркие, продолговатые фигуры. Эти же лучи слегка рассеивали мрак у стен, и мои расширившиеся зрачки выхватили покрывавшие их изображения: геометрические рисунки и причудливо увеличенные фотографии женских и мужских тел – совершенно обнаженных, за исключением нанесенных татуировок. Стены показались мне настолько необычными, что я не сразу заметил сидевших под ними людей. Обстановка дома чем-то напомнила хижину Гогена на Гаити. В пространстве обветшавшего строения художник дал волю разыгравшемуся воображению. И какому воображению! В образах на стенах ощущалось влияние от Хокусая до Иеронима Босха, ^[68]Уорхола, ^[69]Ван Гога, Пикассо и граффити на стенах токийской подземки. Иши оказался в своем творчестве настолько же эклектичен, как коллекционер безделушек, но в нагромождении красок и форм ощущалась необыкновенная проникновенность. Стены казались продолжением его татуировок – гениальных, напряженных по духу, неотразимых и совершенно непонятных – продукта необузданного человеческого гения, вынужденного под угрозой наступающего безумия заявить о себе: «Я существую!»

Мой взгляд опустился на низкий стол, и, сомневаясь, правильно ли оценил ситуацию, я шагнул туда, где должны были состояться переговоры. Все семь китайцев, кроме одного, были одеты в деловые костюмы и галстуки. А этот, видимо главный переговорщик, носил рубашку с расстегнутым воротником под кашемировым пиджаком. Для удобства ног пол под столом по старинной традиции опустили ниже основного уровня комнаты, однако с той стороны, где стоял я, казалось, что под стенами, разрисованными безумным богом, собралась компания гномов. Длинный луч света выхватывал из темноты сидящего во главе стола Иши. На художнике была великолепная белая рубашка из хлопка с открытым воротом, демонстрирующая край татуировки. В руке – неизменная бутылка сакэ. Рядом, в полумраке – Чанья в шали цвета темного золота. Когда я приблизился, она заговорила хриплым голосом:

– Они дали мне обезболивающее. Я не чувствую своих грудей. – В доказательство она потерла груди обеими руками.

Не говоря ни слова, я прошел во главу стола и опустил пластиковый пакет с деньгами перед Иши. Все взгляды устремились на доллары, но никто не притронулся к пакету. Что я прервал своим приходом? Иши кашлянул. Он был, видимо, сильно пьян, поскольку совершенно не заикался.

– К сожалению, все намного усложнилось.

– Простительное недоразумение, в котором нет ничьей вины, – пробормотал китаец с расстегнутым воротником и одарил меня призрачной улыбкой. – Но его так или иначе необходимо разрешить.

Иши посмотрел мне в глаза:

– Миллион – только за татуировку Чаньи. Они собираются ее вырезать и задубить. Представляешь, целый миллион за крохотного дельфина! Я мог бы разбогатеть, если бы у меня было время.

– Так в чем проблема?

– Они решили взять и другие татуировки для продажи на черном рынке. На мои работы сейчас довольно большой спрос, особенно в Японии среди членов якудзы, которые приобретают их в качестве символа, утверждающего положение. Вроде как японские бизнесмены, которые хранят в сейфах полотна Ван Гога и вынимают только для того, чтобы похвастаться. Удручающая ситуация для художника, которому всегда хочется, чтобы его работы выставлялись. Зато у Ван Гога больше нет финансовых проблем.

– И где же эти другие татуировки?

– Наверху. Самые последние в процессе консервации. Ты, наверное, не представляешь, что это такое, – сродни дублению свиной кожи.

– Как давно продолжается эта… торговля?

– Долгая история. Скажем так, Митч Тернер был первым. Я не собирался выпускать дело из-под контроля. И не хотел убивать никого, кроме американца. – Иши сделал быстрый жест в сторону Чаньи. – Я не мог обладать ею, но и не мог стерпеть, чтобы она принадлежала другому. Ты был бы следующим. Но если человек готов убить, почему бы не извлечь из этого выгоду? С тех пор как мы с тобой познакомились, я грезил твоей кожей – такой приятный цвет слоновой кости, особенно на спине.

Я уже, разумеется, обо всем догадался. Стоял в шести футах от стола, но говорил, словно с другого края долины, и мой голос гулко отдавался от стен.

– Так почему они не возьмут те, другие, татуировки – и законсервированные и незаконсервированные?

Иши покачал головой, удивляясь моей тупости:

– Потому что я уже заложил их японцам. Ростовщикам якудзы. Они послали сюда людей и с ними адвоката. Появятся с минуты на минуту. С итальянцем. – И добавил в ответ на мой недоумевающий взгляд: – Дорогой мой, неужели ты ждал, что в наши дни, в нашем веке разразится война? Я вызвал японцев с полного согласия мистера Чу.

– Это правда, – монотонным голосом подтвердил китаец с расстегнутым воротником. – Мы все члены международного делового сообщества. Было бы крайне неприятно, если бы это небольшое недоразумение посеяло рознь между нами и нашими японскими коллегами, с которыми у нас столько общих дел. Просто немыслимо взять и унести работы, коль скоро мы знаем, что на них, возможно, с большим основанием претендуют другие. Боюсь, мистер Иши – слишком художественная натура, чтобы вдаваться в правовые нюансы. Он все заложил по крайней мере дважды. – Китаец болезненно поморщился. – Вот в этом-то и заключается проблема.

Иши беспомощно развел руками, и на его лице появилось виноватое выражение. Но затем с воодушевлением продолжал;

– Хотите посмотреть?

Он провел нас по лестнице в узкий коридор с двумя дверями. Первая вела в спальню, где стены были покрыты эскизами татуировок интимного, даже порнографического свойства. И показал на прямоугольник белой кожи, натянутый на дубильной доске.

– Я решил; раз уж убиваю людей ради их шкур, то должен при этом выполнять социальную миссию. Вот этот был головорезом из якудзы очень высокого положения, хотя и являлся исполнительным директором дутой корпорации, которая сгоняла с земель крестьян в Исаане, чтобы выращивать на них свои идиотские палочки для еды. Это он заказал журналиста, моего друга. Татуировка в виде бабочки – одна из лучших моих работ. Этот крестный отец был из моих первых клиентов в Таиланде. Он, разумеется, хотел, чтобы я выколол ему на заднице самурая – мои соплеменники зациклены на мифологии. Самураи были по большей части пьяницами, гомосексуалистами и к тому же психами, только не скажите вслух об этом в Японии. Пришлось проявлять тонкость подхода. К счастью, он оказался настолько туп, что не мог понять смысл рисунка на собственной коже. Скажите, недурно?

Татуировка на растянутой на доске коже представляла собой триумф двойной сатиры. На первый взгляд самурай в прекрасных доспехах и шлеме в седле на черном большом коне, натягивающий огромный лук, казался образом совершенного воителя. Но стоило присмотреться, и становилось понятно; несколькими искусными мазками Иши изобразил гомосексуалиста и пьяницу – в этом не было ни малейших сомнений – напыщенного, самовлюбленного дурака.

– Позволь спросить, зачем ты отсекал им члены?

Иши нахмурился, поскреб затылок и ткнул пальцем в сторону Чаньи;

– Ее карма! С Митчем Тернером я сделал это в приступе ревности, но затем мне пришло в голову, что каждый мужчина может ею обладать. Любой прощелыга с улицы – необходимо только заплатить.

Чанья вздрогнула и понурилась.

– Ради нее я кастрировал бы целый город. Это любовь.

– Но те мужчины, которых ты кастрировал, были уже мертвы.

– Я же сказал, что был влюблен, логика тут ни при чем. Любовь – это язык символов, ты должен это понимать.

– Почему тебе понадобилось убивать тех, кому ты делал наколки, а не наоборот – убить кого-нибудь с улицы, а затем разукрасить?

Иши мрачно покачал головой:

– Рецепт для бездарности. Прежде всего краски должны проникнуть глубоко под кожу, только в этом случае картина приобретает нужное качество цвета и оттенков. Во-вторых, ты совершенно не понимаешь рынка: я продаю не только татуировку – вместе с ней продаю убийство. Люди хотят ощущать трепет от того, что обладают декорированной кожей погибшего насильственной смертью – той самой кожей, которую он носил при жизни, и был, словно дерево, срублен во имя искусства. Цивилизованный вариант коллекционирования засушенных голов. – Глоток сакэ из бутылки, которую художник не забыл принести с собой. – И еще я, разумеется, продаю дурную славу. Когда это перестанет оставаться уделом узкого круга, мои работы возрастут в цене в сотни раз. – Задумчиво: – Что такое убийство, если не совершенное экстравертом самоубийство? В конце концов, все мы – одна человеческая семья, но лишь убийцы способны испытывать непереносимое чувство истинной страсти.

Мужчина в рубашке с расстегнутым воротником согласно кивнул.

Во второй комнате на стенах висели всего две работы – обе задрапированные шелковой тканью. Иши снял покров с первой.

– Печальный случай – молодой шпион из ЦРУ. Просил вот что – и остался очень доволен. Как мне кажется, это все, чего он хотел от жизни, но кончил с тайской шлюхой.

Всем, кто знал Стивена Брайта, татуировка показалась бы слишком грустной: молодая белая женщина со светлыми волосами баюкает младенца наподобие Мадонны. Простота линий (даже немного нарочитая) делала картину еще более пронзительной.

– Превосходно! – задохнулся от восторга я.

– Но не настолько, как это. – Иши снял ткань с другой работы большего размера. Чанья вскрикнула, увидев знакомые образы в незнакомой обстановке. Мы с главным китайцем разинули от восхищения рты. И даже его головорезы оказались под впечатлением того, что увидели. – Мистер Тернер собственной персоной, – объяснил японец. – Его идея. Почерпнул то ли из книги, то ли из своего опиумного бреда или наваждения. Я, конечно, настаивал на своей версии.

На этот раз Иши строго придерживался того, что от него требовали, и именно это в большой степени определило магию произведения. Все поле картины заполняла необыкновенно густая зеленая виноградная лоза. Рисунок был сделан с такой достоверностью, что казалось, будто усики карабкаются по стене, на которой висела кожа. Зато изображения соцветий роз были, наоборот, приглушены – красные пятнышки, будто запоздалые мысли, оттеняли листья, и даже на самых маленьких была выведена надпись кровью: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк его».

Чанья разразилась истерическими рыданиями, и в этот момент раздался вежливый стук в дверь.