Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Вердон

Соавторы: Джон Бердетт,Алекс Никсен,Харим Ким,Джек Тодд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 201 страниц)

– Что-нибудь еще?

– Ужасно заикается. Сначала я решила, что он вообще не может говорить по-тайски, но затем поняла – свободно владеет нашим языком, только очень сильно запинается. И очень застенчив, словно всю жизнь просидел в джунглях и не знает, как общаться с людьми.

ГЛАВА 34

Все шлюхи в «Розарии» – внештатные работницы. Владельцы бара, полуграмотные тайцы, проявили коммерческую смекалку, какая не снилась и выпускникам бизнес-школ: позволили женщинам днем и большую часть ночи в одиночку спокойно сидеть за стойкой или за столиком, заплатив всего за чашку кофе или стакан апельсинового сока. Тогда как все проспекты предупреждают туристов, что стоит им войти в такое заведение, и на них непременно набросится небольшое войско алчущих наживы и бессовестных проституток – отнюдь не поголовно молодых и не очень-то вымуштрованных работодателями и сутенерами. Так что если клиент проснется среди ночи и обнаружит исчезновение кошелька вместе с дамой, то отыскать их будет очень и очень непросто. Как и следовало ожидать, в результате целая армия фарангов взялась просаживать деньги, заказывая напитки себе и дамам, потому что туристам искренне хотелось проверить, насколько бессовестны здешние девицы. Успех оказался оглушительным, и через пару лет в похожем на амбар доме разместилось кооперативное предприятие. И хотя его внешний вид остался неказистым, владельцы не скупились на украшение интерьера и завели самое роскошное в нашей индустрии святилище Будды.

Передо мной появилась Сале – она шла мне навстречу через скопище мужчин от сорока до бесконечности и протискивалась между женщинами, живописно разодетыми в подделки дизайнерских вещей, которыми, фаранг, так громогласно недовольно твое правительство. Хотя, если выпала судьба сидеть в дерьме, фальшивку от настоящего не отличить. Доносившаяся из динамиков мелодия «Вы видели когда-нибудь дождь?» группы «Криденс клиуотер» была едва слышна на фоне общего шума. Окинув взглядом это столпотворение, я заметил, что в дверь продолжают просачиваться все новые и новые женщины. Пробираясь сквозь толпу, они включали свое очарование на полную мощность. Но Сале уже находилась здесь несколько часов и немного сникла. Она ушла в свободный полет после того, как в прошлом году мать вытурила ее с работы за то, что она, безобразно напившись, танцевала голой, пока не рухнула на скамейку и не уснула в чем мать родила. Подобно всем владелицам баров, Нонг отличалась склонностью к пуританству.

– Как идут дела? – спросил я, улыбнувшись, и, как принято, заказал двойную текилу.

Сале выпила спиртное одним глотком и поморщилась;

– Старею, Сончай. В этом месяце исполняется двадцать девять. Молодые девчонки успевают схватить за вечер двух, трех, а то и четырех клиентов. И, четырежды завалившись на спину на двадцать минут, зарабатывают по сто пятьдесят американских долларов. Они совершенно не похожи на мое поколение. Мы, отработав, напивались с клиентами в тайском баре. А эти снова и снова возвращаются за заказами. Не шлюхи – какие-то бизнесменши, оттого у них большие барыши. Некоторые даже имеют сайты в Интернете, переписываются с клиентами и встречают их в аэропорту. Подмяли под себя все дело – другим ничего не остается. Так нечестно.

– Хочешь, чтобы я попросил Нонг взять тебя обратно? Она мне не откажет.

Я снова заказал двойную текилу, которую Сале моментально выпила и покачала головой:

– Если честно, она была права, выбрав меня. Я в таком возрасте, что не сработаюсь ни с мамасан, ни с папасан. К тридцати годам надо уходить в свободный полет. Дело не в том, что у глаз появляются морщины и обвисают груди, – дело в том, как ты держишься. Даже самый тупой клиент понимает: это не девушка, это женщина. А они приходят сюда за девушками.

– Когда у тебя был последний клиент?

Застенчивая улыбка.

– Сегодня днем. Это лишний раз доказывает, что я не в состоянии конкурировать с молодыми. Мне приходится болтаться здесь днем, пока они еще спят.

– Азиаты попадаются? Что-то не вижу, чтобы их здесь было много.

Сале скользнула взглядом по моему лицу, но вопросов решила не задавать.

– Редко. Время от времени заглядывают корейцы. Недавно завернули два вьетнамца – здоровые, мускулистые ребята, наверное, наполовину американцы. Наследие войны. Бывали здесь и раньше, искали знакомых девушек. Может, еще придут.

– А японцы?

– Очень, очень мало. Те больше ходят в японские клубы на Тридцать девятую сой. Но зачем тебе это?

– Ищу необычного вида японца, от тридцати до тридцати пяти лет, татуировщика. – Сале пожала плечами. – Заикается, но говорит по-тайски. – Новое пожатие плечами.

– Меня бесполезно спрашивать. Ты же видишь, я слишком рослая для тайки. Азиатам не нравлюсь. Помнишь золотое правило?

– Всегда быть ниже клиента.

– Хочешь, спрошу у Тук. Она коротышка, нравится азиатам. И мне кажется, время от времени обслуживает японцев. Только не знаю, где она сейчас – может быть, с клиентом.

Я незаметно протянул Сале сто бат, а она сжала мне руку и соскользнула с табурета. Я заказал ей новую порцию текилы и оставил стакан на стойке дожидаться ее возвращения. Слева и справа от меня сидели женщины, но все они были с клиентами и уже соблазняли их, поглаживая по ширинкам – движением, очень похожим на то, каким Викорн ловил рыбу.

Толпа сделалась настолько плотной, что через минуту Сале исчезла из виду. А поскольку так и не появилась, я решил, что ее сманил клиент и она занялась более выгодным делом. Но вдруг меня сзади обхватили: улыбающаяся Сале стояла с подругой Тук. Я заказал еще одну текилу, и женщины синхронно опрокинули стаканы.

– Татуировщик – японец, – снова принялся объяснять я. – Заикается. Вроде тех япошек, что не могут разговаривать с людьми, – продукт высоких технологий.

Тук искренне хотела помочь. Наморщила лоб и переспросила:

– Татуировщик? А у самого есть наколки?

– Все тело в наколках: лицо, руки, ноги.

– И даже член?

– Давайте не будем отвлекаться. – Заказал еще спиртного.

– Не знаю, завелась бы я от этого или нет, – задумчиво протянула Сале. – Но явно постаралась бы сделать так, чтобы у него встал. Уж очень интересно посмотреть на рисунки. Что-то вроде видеоигры.

Я допил пиво и попросил еще. Спиртное, видимо, подействовало на голову, и мозг наконец вспомнил навык задавать косвенные вопросы.

– Знаете девушку по имени Дао? Она тоже занимается вашим ремеслом.

– Знаю дюжину с такими именами.

– У нее необычные татуировки: драконы вокруг пупка и на заднице.

Тук бросила на меня взгляд:

– Ах та Дао. Ну конечно, знаю. Жила с ней водной комнате. Нас было пятеро – тесниться приходилось здорово, и я каждый вечер видела, как она раздевалась. Забавные картинки. Другие девушки тоже хотели такие, но она не признавалась, кто их наколол. Крутила с японцем, который заставил их сделать, – брала с него вдвое больше, чем обычно: четыре тысячи бат за короткое время, восемь – за ночь.

– Ты видела ее клиента?

– Никогда. Он был очень осторожен. Наверное, работает здесь, в Крунгтепе, имеет жену и детей.

Внезапно Сале перешла на исаанское наречие, язык севера, который ближе к лаосскому, чем к тайскому. Я не понимал смысла, только заметил, что лицо Тук просветлело, и женщины захихикали. Затем посмотрели на меня и снова прыснули.

– Извини, – спохватилась Сале. – Ты знаком с нашим ремеслом и знаешь, что девушки время от времени слетают с катушек – буквально дуреют.

Она не хотела говорить прямо.

– Не понимаю.

– Понимаешь. Видел сотни раз. Девушка устает быть сексуальной рабыней, и у нее появляется желание самой завести сексуального раба. На прошлое Рождество мы с Тук вытрясли кучу денег из здоровых, толстенных, отвратительных немцев, к тому же очень деспотичных, а затем решили оттянуться на парочке миловидных тайчонков из какого-нибудь бара голубых у Суравонга. Вроде как отомстить за себя.

– Обошли пять баров, пока не подобрали такую парочку, как нам хотелось, – продолжила рассказ Тук. – Отвели в нашу комнату и поделили между собой. Покурили с ними яа-баа, чтобы они могли работать всю ночь и мы не зря потратили деньги. Но тебе ведь не это хочется узнать. Так вот, пока мы таскались по барам, то видели кучу всяких татуировок…

– А в одном из баров – богатых японок, и – странная вещь – татуировки им нравились не меньше, чем мужчинам-японцам. Художественные натуры. Они пришли туда, как и мы, нанять мужиков, но хотели непременно в наколках.

– И чтобы обязательно были на тех самых местах.

– Поэтому они заставили устроить парад наколок.

– Победителем оказался японец лет тридцати пяти. Женщины все время повторяли «донбури», «донбури». Мы сначала решили, что это «бури», то есть сигарета, но оказалось, что они имели в виду татуировку по всему телу. Это по-японски.

– У него в самом деле были такие наколки?

– Да. Он выиграл соревнования – татуировки оказались просто превосходными. Но сказал, что с женщинами не пойдет, мол, он не нанимается, а вышел только для того, чтобы продемонстрировать наколки.

ГЛАВА 35

Будем называть его Иши. Не важно, как я его обнаружил – пришлось обойти все бары голубых в районе Суравонга, – но я гнался по остывающему следу. Японец с потрясающими наколками и еще более впечатляющим расстройством речи возникал то в одном, то в другом месте, когда его посещало желание продемонстрировать свое тело. Однако, пользуясь барами как рекламой, продавал не себя, а искусство. Так я оказался в японском ресторане на Тридцать девятой сой. Но вас бы невероятно утомило, начни я подробно рассказывать обо всех звеньях цепочки, которая привела меня сюда: лавочник, шлюха, владелец бара, мамасан, вышибала, берущий на лапу полицейский, охранник.

Такие рестораны показывают в кино про японских гангстеров: плохо освещенные, со скамьями из темного дерева, с маленькими каменными кувшинчиками с теплым сакэ, не бросающиеся в глаза, где в хмельной атмосфере братья по духу открывают друг другу мужские секреты, где прислуживают девушки в отделанных оборками передниках и приседают в реверансе, хотя должны бы кланяться (не забывайте, они все-таки тайки), и где не считается зазорным вырубиться, перебрав спиртного, но ни в коем случае нельзя громко говорить.

Он сидел один перед бутылкой чистейшего сакэ прославленного винокуренного завода «Кошино Когиро». Заикание, такое безобразное, когда он был трезв, растворилось в красноречии, подогретом теплым спиртным. В соответствии с традицией чести и обрядом инициации якудзы последние фаланги мизинцев на обеих руках были отсечены. Он лишь что-то проворчал, когда я сел напротив, словно мое появление было неизбежным, и приказал принести еще один столовый прибор, чтобы я мог разделить с ним трапезу с его обенто, ^[55]на котором лежали сашими, златогузка, лещ и темпура ^[56]из креветок. Он заказал для меня суп мисо, ^[57]посмотрел в глаза с отчужденной враждебностью и сказал:

– Положите семгу на рис, полейте зеленым чаем, добавьте мисо и размельченную нори. ^[58]

Как ни странно, он оказался высок и симпатичен – человек, чью способность общаться с людьми окончательно подавил художественный гений. Разве получится с кем-то непринужденно болтать, если внутренний взор представляет эпические сюжеты на коже собеседника? Когда он предложил наколоть у меня на спине смеющегося Будду, но только если я соглашусь на тебори – иглы длиною в фут, а не на западную машинку, – стало понятно, откуда у него дефект речи. Изрядно подвыпив, мы пересели за стойку.

Если разговор сбивался с особенностей колористики и сюжетов на человеческом теле, он начинал говорить о бандах якудзы в Токио и Киото, но эти рассказы, на мой взгляд, содержали слишком много жестокости и преувеличений чуждой мне космологии. Вдруг почудилось, будто он рассказывает свою биографию. Но и тут на первом месте стояло искусство. Мой собеседник вспоминал, как постоянно приходилось убеждать очередного головореза, скажем, неудавшегося борца сумо с коэффициентом умственного развития не выше значения комнатной температуры, что ему ни к чему синие кинжалы от колен до промежности на обоих бедрах, зато подойдет изящно вьющаяся плеть розового куста с тщательно прописанными лепестками. В рассказах Иши города Японии представали средоточием киллеров, умело калечащих, запугивающих и убивающих. С наступлением темноты они выползали из подземелий, и у каждого не хватало хотя бы одной фаланги мизинца. Лишь немногих ему удалось уговорить – и то рискуя собственной жизнью – не уродовать себя ужасными клише. Но, так или иначе, его слава росла: в Японии даже гангстеры не чужды культуры. Услугами Иши пользовались главари банд. Он ел и пил в знаменитых закрытых клубах, где его вместе с заказчиками развлекали превосходно вымуштрованные гейши. Иногда приглашали сделать татуировку женщине – на пояснице или на животе. Влив в себя достаточно сакэ, он преодолевал комплексы и начинал вбивать в голову очередному крестному отцу якудзы, что его искусство – это не разновидность граффити, которое он ненавидел всей душой, а продолжение художественного наследия рисунка тушью Хокусая ^[59]и его предшественников.

В один из вечеров, когда все определяет карма человека, он умолил важного босса якудзы некоего Тсукубу, чтобы тот отказался от намерения наколоть на обеих руках изображения винтовки М-16 и отдал предпочтение виду на гору Фудзияма, снега и прочее. Понятное дело, что и Тсукуба и Иши были в стельку пьяны.

– Делай! – приказал гангстер.

– Где желаете? – поинтересовался художник.

– На лбу! – ответил мафиози, чем вызвал хор восторженных голосов.

Протрезвев наутро, Иши сообразил, что самое время уносить с родины ноги. Влиятельный гангстер с красочным видом на гору Фудзияма на лбу возжелал его крови. Естественным выбором человека подобного художественного дарования были бы Гонконг, Сингапур, Лос-Анджелес или Сан-Франциско. Поэтому Иши туда не поехал – понимал, что Тсукуба будет искать именно там. Бангкок оказался тем местом, где можно было спрятаться. Здешняя небольшая японская община отличалась скромностью, а многочисленные проститутки жаждали сделать себе наколки. Иши сидел тише воды, ниже травы: работал только дома и принимал заказы от надежных клиентов – главным образом японских бизнесменов, которые, как ему казалось, занимались лишь тем, что, исчерпав свободное пространство на теле законных жен, придумывали эротические сюжеты для любимых девушек. Но время от времени художник в его душе начинал тосковать по настоящей работе. Большую часть наколок на своем теле он сделал сам и с самого начала сознавал, что предназначен для донбури, татуировки на всей поверхности кожи. Но даже тебори, его способные на многое иглы, не доставали до некоторых участков тела. И ему приходилось делать детальные эскизы для одаренного ученика, которому он мог доверять. В результате получился сплошной ковер, в ткань которого, подобно мелодическим темам в концерте Моцарта, были вплетены и легко узнавались определившие его жизнь темы: гора Фудзияма, компьютер фирмы «Тошиба», гейша в национальном костюме, первый мопед «хонда», тарелка приготовленной по рецептам города Кобэ говядины, адмирал Ямамото ^[60]в мундире, пять пьяных самураев в традиционных доспехах, все рекомендованные Камасутрой позы совокупления и тому подобное. Чтобы продемонстрировать свое искусство в Бангкоке, он выставлял себя в барах голубых.

Мы выпили столько бутылок сакэ, что я не могу припомнить, и только после этого Иши расстегнул и снял рубашку. Донбури оказалась подобна шелковой майке фантастического качества: мягкая симфония тонов, имеющая в своей основе пирамиду, что, если я не ошибаюсь, уходит корнями в творчество Сезанна. Вокруг собрались восхищенные официантки-тайки.

– Можете снять и все остальное, – прыснула одна из них. – Все равно голым не покажетесь.

Он так и поступил, но я не решился на него пялиться из боязни, что меня поймут превратно. У девушек комплексов оказалось меньше, и одна из них немедленно взялась за его член, чтобы, как она выразилась, лучше оценить искусство. Надувшись, пенис превратился в уникальную панораму битвы при Мидуэе, ^[61]представлявшую японский взгляд на историю войны.

Нисколько не стесняясь своей наготы, прикрытой лишь нательной живописью, Иши налил еще сакэ и стал делиться самым сокровенным.

– Понимаете, я был одним из тех.

К тому времени мне уже стало понятно, что речь японца требовала от собеседника способности к проникновению в его мысли.

– От рождения человеком эпохи хай-тек?

– Так и не научился разговаривать с людьми. Мне до сих пор это тяжело, и оттого сильно заикаюсь. С четырех лет играл с карманным калькулятором, а когда у меня появился первый компьютер, я понял, для чего мне дана жизнь в наше время. Вскоре я перестал выходить из спальни. Мать оставляла у двери еду, а отец – книги. Однажды родители привели врача. Он меня осмотрел, заявил, будто я чокнутый, что от этого не существует лекарств и подобной болезнью страдает половина представителей моего поколения. Как-то раз отец, который уже дошел со мной до ручки, оставил мне альбом по искусству, где было несколько иллюстраций Хокусая. – Иши помедлил и сделал глоток сакэ. – Это было подобно религиозному переживанию. Оно и было религиозным переживанием. Я попросил отца принести мне больше книг, особенно с иллюстрациями хориномо. ^[62]Он снабдил меня целой библиотекой. Но над всеми возвышался в ореоле своего огромного таланта Хокусай. Даже сегодня я мог бы сделать превосходную копию любой гравюры на дереве школы Укийе-э и помню каждую линию «Волны», как другие запоминают слова любимой песни.

Иши помолчал, выпил еще сакэ и, воспользовавшись паузой, с любопытством посмотрел на официантку. Та привела из кухни подружку и теперь, склонившись, вновь возбуждала его член.

– Казалось, я зажил жизнью прежних времен и вместе со старыми мастерами испытал невероятный подъем от того, что сделан прорыв и появилась возможность печатать гравюры на дереве – представьте себе, какое достижение! А гений Моронобы ^[63]открыл мне принципы школы Укийе-э. Я следовал этому направлению за Масанобой, Харунобой, Утамарой, Хиросигой и несравненным Хокусаем. Но, как всякий старательный ученик, понял слабость мастеров. Нет, это сказано слишком категорично. Выразимся по-другому: каждое поколение должно интерпретировать действительность в наиболее приемлемой для себя форме. Мы живем в век всеобщей суеты – согласны? У многих ли современных детей хватит терпения и внимания, чтобы сходить в музей или художественную галерею? И уж совсем ничтожное число способно предаваться размышлениям, глядя на шедевр искусства. Но Хокусай, навечно запечатленный на человеческой коже, – нечто отвечающее духу двадцать первого века. Я уверен, что даже самый тупой японец, даже бандит из якудзы способен оценить искусство. Как только я это понял, сразу переехал в крохотную квартирку в Шинбаши, древнейшем районе красных фонарей в Токио. И у меня возникло чувство, будто я возвратился домой. – Иши повернулся к официантке: – Послушай, дорогая, нужно только, чтобы он стоял, а кончать мне нет никакой необходимости.

– Уж больно забавная картинка.

– Спасибо. Принеси, пожалуйста, еще одну бутылку.

Признаюсь, я тоже не устоял и бросил взгляд на татуировку, но внезапно утратил всякий интерес к происходящему, и боевой корабль на батальном полотне погрузился в пучину, растворившись в нахлынувшем на меня бессилии. И то сказать: было пятнадцать минут пятого утра. Хозяин бара, японец, из уважения к гению Иши и восхищаясь его татуировками, разрешил нам остаться, хотя давным-давно закрыл входную дверь. Девушки успели переодеться в джинсы и майки и, налюбовавшись наколками моего собеседника, ждали, когда можно будет отправиться домой – поспать. Я, должно быть, перестал соображать, иначе не допустил бы промаха, которого стыжусь по сей день, даже когда я пишу эти строки.

– Митч Тернер, – пробормотал я, едва держась на табурете. Слова долго стучались в нетрезвое сознание Иши, но когда их смысл до него дошел, он в ужасе взглянул на меня и соскользнул с табурета на пол. Я хотел было его поддержать, но упал сам. Управляющий посадил меня в такси. Я отдал приказание позаботиться об Иши, а адрес узнать, если потребуется, порывшись в его карманах. Гоняясь за ним, я целую неделю с ног сбивался и не хотел, чтобы мои труды пропали даром. Однако я опасался, что инструкции недостаточно точны из-за моего заплетающегося языка. Ночь выдалась необыкновенной. Теперь требовалось отключиться.

Примерно в десять утра я в страхе очнулся от алкогольной комы. Во сне ко мне снова явился Пичай:

– Почему ты не арестовал этого донбури?

Я во все глаза уставился в космическую тьму.

– Он меня напоил. Мне кажется, все дело в татуировках. Кто, черт возьми, он такой?

Голос Пичая прерывался, словно нарушалась радиосвязь через спутник.

– Изменник… га в человеческом обличье… Наланда… путь назад… татуировки… сильная магия… организуй западню – полицейское наблюдение.

Испытывая самую жестокую в жизни головную боль, я прямо из кровати позвонил в японский ресторан. Там находились только уборщицы. Заговорив устрашающим тоном, убедил подошедшую к телефону женщину дать мне домашний номер босса. Но тот ответил, что не знает никакого Иши. В глаза не видел японца, соответствующего моему странному описанию. И вообще, уверен ли я сам, что попал в тот ресторан, который мне нужен?