Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Вердон

Если Супермен оборачивается Годо,[56]56
  Персонаж пьесы ирландского драматурга Сэмюэля Беккета «В ожидании Годо».


[Закрыть] можете не сомневаться: вы достигли более глубокой и тонкой степени инициации в американцы – спросите у иракцев, они вам объяснят. Мой биологический отец, известный также как Супермен, все не появлялся, и тому находился один предлог за другим. Я, несмотря на яростное сопротивление матери («Если бы он хотел с нами знаться, вы бы уж лет двадцать были знакомы»), связался с ним больше года назад и, к моему удивлению, он ответил с чисто американским энтузиазмом и пообещал навестить нас, как только позволит его адвокатская практика. С тех пор находились все новые предлоги, чтобы отсрочить визит. Нонг стала сомневаться, что мы его когда-нибудь увидим. Вот и теперь: пришла электронная почта, в письме отец сообщил, что по совету врача откладывает поездку. Было около половины седьмого, мы сидели в «Клубе пожилых», и Нонг высказывалась по поводу белых мужчин вообще и моего отца – в частности.

– Зачем они дают идиотские обещания, которые не намерены выполнять? Словно мы дети, не способные принимать реальность такой, какая она есть. Эта проблема касается их культуры вообще: они считают, что остальной мир – такой же ребячливо глупый, как они. Таец сказал бы нам: «Проваливайте!» – и мы бы давно о нем забыли.

Мы устроились за столом рядом с пустой барной стойкой, за которой сидела только Марли, отдыхающая от своих новых обязанностей порно-звезды у Ямми, и Анри Француз, который пришел в такую рань, прослышав, что Марли здесь.

Анри – один из тех, кто трагически рано решил, что хочет стать писателем, и живет, не замечая времени. Он невысок ростом, успел облысеть, и ему стукнуло сорок три. Как часто случается с литературными гениями, особенно с теми, кого никогда не публиковали, у Анри отсутствовал какой бы то ни было доступный источник дохода, и он едва сводил концы с концами, занимаясь переводами в Интернете с английского на французский. Эту работу он считал чрезвычайно вредной для здоровья и совершенно невыносимой, если посвящать ей больше часа в день («Mon dieu,[57]57
  Боже мой (фр.).


[Закрыть] опять инструкция микроволновки, провались она пропадом, тут и переводить-то нечего, все помню наизусть: пихаешь в нее сраную картофелину и включаешь на пять минут, а если завернуть в фольгу, жди небольшого фейерверка – бум-трам-тарарам! Наступит день, когда я отдам свою мужскую гордость за толику двусмысленности, за подтекст, за неясные литературные ассоциации, да что там, Боже! – за удачно расположенное прилагательное»).

Жил он в крохотной комнатушке на скандально известной Сой-26, от которой было рукой подать до еще более скандального района Клонг-Той (тем, кто решился там поселиться, надо было бы приплачивать). Девушки, по причине бедности Анри, к нему не тянулись, и, видимо, поэтому в его прозе доминировали тоскливые мотивы. Но, надо отдать ему должное, в нем было нечто от утонченности Парижа девятнадцатого века, в котором он так хотел пожить, и когда пребывал в подпитии, очаровывал подруг своим «серебряным» языком.

Анри, обращаясь к Марли (которая, как я подозревал, была тайной героиней его вечно неоконченной книги) произнес:

– Узнав, что ты сегодня вечером в баре, я бросил все дела и кинулся сюда.

– Лорк?

– Да. Ведь страдания по тебе обостряют все мои чувства, потому что, когда тебя вижу я, испытываю то же, что в первый миг нашего знакомства.

– Лорк?

– Я даже люблю, как ты говоришь: «Лорк». В устах любой другой тайской женщины это слово звучит безотрадно, как жалкое английское «в самом деле?». В твоих же – приобретает неуловимое качество нирваны.

– Хочешь, по-быстрому перепихнемся? У меня есть немного времени до того, как я поеду к реке сниматься.

Анри собрал лицо в одну огромную улыбку.

– Я коплю. Еще три инструкции к микроволновкам и пять к DVD-проигрывателям, и ты будешь моей, шери. Может, предоставишь кредит? Заказы у меня есть, осталось только выполнить работу.

Марли, которая благодаря безответственным похвалам Ямми нацелилась на Голливуд, возвела глаза к потолку и презрительно отвернулась. Я улыбнулся ей и пригласил к нашему столу, надеясь, что это положит конец нытью Нонг.

– Как идут съемки?

– По-моему, прекрасно. Ямми – совершеннейший тин-тон – спятивший, но хорошо понимает, что делает. – Девушка посмотрела на часы.

– По мне, лучше спятивший японец, чем двуличный фаранг, – проворчала Нонг.

Мне стало грустно, потому что я понимал, откуда берется ее злость. Мать не ждала многого от возобновления знакомства с американцем, в которого влюбилась более тридцати лет назад, – разве что разделить запоздалую гордость за сына, которого они вместе сотворили (хотя я оказался вовсе не похожим на детей вьетнамской войны), да поболтать о старых временах. Ей претило убожество духа человека, которого она подозревала в расизме. Разве он бы относился с таким невниманием к белой американке?

Марли посмотрела на меня, и я беспомощно поднял руки вверх. К счастью, в эту минуту в бар вошел Грег Австралиец. Нонг была к нему так же неравнодушна, как я – к Анри, и приветствовала его широкой улыбкой. Он неумело попытался изобразить тайский поклон, заставив мать усмехнуться и покачать головой. Не дожидаясь, когда Грег сделает заказ, она зашла за стойку бара, открыла бутылку холодного «Форстера» и подала, не добавляя в счет. Таким образом мать хотела поправить себе настроение.

– Мне очень нравится, как ты за мной ухаживаешь, – обрадовался Грег. – Лучше двенадцати мамок. – Его слова, что у кого-то может быть двенадцать матерей, рассмешили Нонг, и она хихикнула.

Немного о Греге. Природа наделила его таким метаболизмом, что он мог пить сколько угодно «Форстера» и при этом не толстеть. Грег выглядел немного моложе своих тридцати восьми. Продукт того, что его соотечественники, если не ошибаюсь, называют синдромом охаивания всех, кто выше тебя, он был нормален до безобразия. Пил пиво с мужчинами, сексом занимался с женщинами, любил регби, футбол, крикет, обожал поиграть, как он выражался, на пети-мети, был дружелюбен и приветлив на всех стадиях опьянения, кроме самой последней.

От приступов бесконтрольных рыданий после интенсивных пивных вечеров дорогушу Грега спасал Лек, и тот не испытывал смущения, что из черного провала самоубийственного отчаяния его извлекал женоподобный транссексуал.

– Я в клочьях, дружище, – говорил он Леку. – Рассыпался на атомы. Когда был маленьким, меня воспитывала мама. А папашка сбежал. Это она вложила мне мозги. Понимаешь, мама ненавидела мужчин, как все австралийские женщины. Видимо, там есть что-то особенное в еде. Должно быть, гороховое пюре.

– Гороховое пюре, – Лек ежился от отвращения. – Ах ты, бедненький.

– У меня по-настоящему никогда не было семьи, – продолжал Грег. – Рос сам по себе. Итог случайного секса в субботнюю ночь. Вы – моя единственная семья, ей богу.

– Ужасно! Только не волнуйся, дорогуша. Мы тебя не бросим.

– Мне так нравятся девчонки. Они потрясающие. Делают для меня за час столько, сколько не сделал никто за всю мою жизнь.

– Это потому что ты мужчина.

– Разве? А ты, милок, симпатичный.

– Ты напился, дорогуша. – Лек хихикал. – Не приставай. Со мной нельзя, я полицейский.

– Ты меня отвергаешь?

– Отвергаю? Ну нет, дорогуша. Я не отвергаю людей, потому что сам на дне самого дна. Быть отверженным – моя роль. Не заставляй меня ревновать.

Выиграв на скачках, Грег расщедрился и заказал пиво Анри, который в это время с чувством переживал тысячный отказ Марли. Вскоре они настолько закосели, что вновь подружились (на прошлой неделе эти двое изрядно поцапались, но на следующий день об этом ни один из них не вспоминал). Чем сильнее их забирало, тем громче становились их голоса.

Я застыл за столиком рядом с матерью и Марли, которые старались не глядеть в мою сторону, пока двое пьяниц выворачивали мне душу на всеобщее потребление.

– Ты помнишь ее? – спросил Грег у Анри. – Она работала здесь несколько лет назад.

Француз оглянулся через плечо, очевидно полагая, что мы его не слышим.

– Конечно. Но она была не проституткой – прирожденная куртизанка, создание Прекрасной эпохи,[58]58
  Период конца XIX – начала XX вв. в Европе.


[Закрыть] заброшенное в наш век функционального варварства. Меня к ней тянуло, но она была настолько потрясающе изящна, что я даже не решился заговорить. Боялся подумать, какова могла быть ее цена.

– А я вот решился. Конечно, пришлось подкопить деньжат. Да, в постели она что надо, только уж больно голову сносит. После второго раза я неделю не мог вылезти из депрессии. Девица, как говорится, не моего класса.

– Тс-с-с… Сын хозяйки был к ней тоже неравнодушен.

– Сончай? – удивился Грег. – Он вроде никогда не смотрел на девочек.

– А на нее запал. Это было как coup de foudre[59]59
  Неожиданный удар (фр.).


[Закрыть] под гром фанфар.

Грег заговорщически наклонился к собутыльнику.

– Слышал, о чем судачат на улице? О том кино с реальным убийством, в котором ее пристукнули.

– Mon dieu, я ничего об этом не знал.

– Сончай, сходил бы ты наверх, присмотрел за уборщицами. – Нонг, избегая взгляда Марли, сердито посмотрела на спины Анри и Грега.

Я поднялся по лестнице и, давая отдых уму, лег на одну из кроватей. Задумался: проститутки были первыми в мире капиталистами. Древние прекрасно понимали, что секс мужчинам необходим сильнее, чем женщинам. И естественно, этот дисбаланс следовало урегулировать при помощи наличности, которая раньше никакого употребления не имела. Впоследствии шлюхи нашли многое другое, что могли продавать, и в результате реинкарнации воплотились в адвокатов, врачей, дантистов, торговых банкиров, президентов, владельцев кондитерских магазинов, мэров и тому подобных. Родилась коммерция, и война немного вышла из моды. Если бы не проституция, человечество не поднялось бы выше осады Трои. Хотя многие так и остались на том уровне.

В тот вечер я больше не хотел ничем заниматься – пришел в состояние ленивого тайца. Но Анри с Грегом разбередили мне душу, и я разволновался. А посмотрев на часы, понял, что всего восемь. В тот район границы, где задержали Бейкера, самолеты не летали, но ходило много автобусов. Однако тряская, жаркая поездка в душном салоне меня не привлекала, поэтому я позвонил на железнодорожный вокзал Хуаламфонг и заказал билет в спальный вагон первого класса. Время от времени я люблю себя побаловать такими услугами «третьего мира», и обрадовался, когда поезд тронулся и пришел проводник в форме и белой хрустящей рубашке постелить мне постель.

Внезапно я ощутил себя мальчиком и вспомнил, как мы ехали первым классом на Север с Нонг, которая тогда была набита деньгами после нашего пребывания в Париже у престарелого мсье Трюфо. Тук-тук, тук-тук… Может, моя матушка и не самая почтенная женщина в мире, но определенно самая умная. Тук-тук, тук-тук… У нас был счет в банке, мы везли лекарство для глаз бабушке, заплатили арендную плату и могли не беспокоиться по крайней мере месяц. Тук-тук, тук-тук… Уметь поднять себе настроение – это первый шаг к просветлению. Так весело – не подчиняться Викорну, который считал, что я в этот час отправился проверять Ямми.

Я проснулся на рассвете и почувствовал, насколько чище стал воздух. Это была сельская станция всего с двумя железнодорожными путями, но пассажиров ожидало несколько такси. Я договорился с шофером о цене на весь день, и мы тронулись на пикник в глубь страны.

Деревня Спящего Слона – это большое поселение без единого муниципального здания. От других деревень она отличается только тем, что здесь слегка выше плотность населения. Полицейский участок, где держали Бейкера, оказался не просторнее большого магазина с пристроенной тюрьмой на пять камер и половиной акра земли, где почему-то стоял привязанный серебристый буйвол. Когда я вошел, сидящий за конторкой молодой полицейский кормил ручную обезьянку. Я показал ему удостоверение и сообщил, что расследую убийство Дамронг Бейкер. Это не произвело на него впечатления – он смотрел на меня, ожидая, что я скажу конкретнее. Объяснил, что фаранг Бейкер, ее бывший муж, является в моем расследовании ключевым звеном.

– И что из того? – непонимающе моргнул коп.

– Его задержала иммиграционная служба, – объяснил я. – Вчера белый мужчина по фамилии Бейкер пытался незаконно перейти границу. Но поскольку у пограничников нет своих помещений, его содержат в одной из ваших камер.

Лоб полицейского напоминал кусок деревяшки с процарапанными глубокими бороздами. Мне пришло в голову, что глупость можно преувеличивать в стратегических целях.

Проблема с сельскими полицейскими в том, что вообще не существует такого понятия, как сельский полицейский: самое большее, на что приходится рассчитывать, – юноши и девушки, которые способны носить форму и при этом не слишком часто попадать в неприятности. Их преданность закону сохраняется исключительно в рамках местечкового менталитета, а я приехал из презренного большого города. По всем правилам мне сразу следовало дать полицейскому взятку, но я отказался от этой мысли. В любом случае он слишком молод, чтобы помочь. Пока же я решил сосредоточить внимание на обезьянке. Это был детеныш, эмоционально зависимый от молодого копа. Обезьянка посмотрела на меня влажными глазами, затем прыгнула хозяину на шею и взобралась на голову, схватив в каждую ручонку по пучку его волос.

Полицейский с обезьянкой на голове наконец взглянул прямо на меня. Он вовсе не был уверен, что говорить со мной безопасно. А во мне не было уверенности, что он способен разговаривать на классическом тайском. Пока мне удалось добиться от него только меканья на местном кхмерском диалекте. Но я все-таки привлек к себе его внимание и мягко попросил:

– Позови босса.

Он кивнул, взял телефонную трубку и сказал несколько слов.

Как я и предполагал, босс стоял по другую сторону двери и прислушивался к нашему разговору. И теперь появился передо мной, застегивая пуговицы на сержантской форме и вытирая губы. Ему было лет сорок пять, и он смотрел на меня с пьяной воинственностью.

– У вас сидит в участке фаранг? Фаранг по фамилии Бейкер?

Он начал было качать головой, и мне пришлось прищуриться и сосредоточить взгляд на шестой чакре. Когда и это не помогло, я решил заставить его собраться иным способом.

– Полковник Викорн, начальник Восьмого района Бангкока, очень рассердится, если ты, уже получив взятку, захочешь его «кинуть». Признайся, этот Бейкер ночью тебя тоже подкупил?

Сержант не ждал, что в этой жизни ему суждено попасть в переплет. Его стратегия выживания была как в известной игре: получить деньги, но не спешить оказать услугу, а осмотреться, не найдется ли другой, с кого тоже можно слупить себе в карман – догнать, осалить, а может, наподдать под зад. Его полицейский участок находился в десяти милях от самого маленького, незаметного, наименее используемого и самого технически отсталого в Таиланде погранпункта, что дало сержанту возможность отточить свой «модус операнди» до совершенства. И вот теперь ему предъявляли кармический счет, чего он в ближайшие двести лет не ожидал.

– Ты до вчерашнего дня ничего не слышал о полковнике Викорне? – Я пристально смотрел, как он покачивает головой. – Решил, что это какой-нибудь слюнявый городской хлюст? Отвалил тебе денег и будет спокойно наблюдать, как ты перепродаешь Бейкера самому Бейкеру, иммиграционной службе или кому-то еще? А потом проглотит никудышные оправдания: мол, этот Бейкер ночью выбрался из камеры и свалил за границу. Сами знаете, как ненадежны наши хлипкие деревянные каталажки. Угадал?

Этот идиот захлопал глазами и кивнул. А разве не так все поступают? Я тоже кивнул, только задумчиво. Не оставалось ничего иного, как звонить шефу и признаваться, что, вместо того чтобы трудиться на благо его порнографического предприятия, я ночью удрал по полицейским делам. Сержант следил испуганным, заторможенным взглядом, как я достаю из кармана мобильный телефон.

Связавшись с Викорном, я не стал оправдываться в том, что манкирую своими обязанностями, и перешел к сути: местные копы дурачат моего начальника. Взяли с него деньги, а затем приняли взятку у Бейкера и отпустили его. Не исключено, действовали в сговоре с пограничниками, которых Бейкер, должно быть, тоже «подмазал».

Когда передавал телефон сержанту, почувствовал, что давление в трубке возросло до тысячи атмосфер. Я с интересом наблюдал, как лицо полицейского сначала стало красным, затем побелело и наконец посерело. Он бормотал только: «Да, да, да», – а когда отдавал мне телефон, его рука немилосердно тряслась. Он тут же схватил трубку со стоящего на столе аппарата и набрал номер, который, как мне показалось, состоял всего из трех цифр. Начал громко тараторить на кхмерском и вскоре уже орал во всю глотку. Я ни слова не понимал по-кхмерски, но готов был поставить Форт-Нокс против тайского джекфрута, что он говорил следующее: «Мать вашу так, тащите его обратно, мать его так, иначе всем нам, мать нашу так, будет крышка!» Или что-то в этом роде. Затем поманил следовать за ним таким нетерпеливым жестом, словно это я причина промедления.

Мы вышли под навес для полицейских машин, где стоял внедорожник. Только не подумайте, что это потрепанная полицейская «тойота», с какими нам приходится мириться в Крунг-Тепе. Отнюдь. Под навесом нас ждал сверкающий коричневой краской «металлик» спортивный шестицилиндровый «лендровер», полноприводной и с турбодизелем.

Пятью минутами позже я понял, почему сержанту требовался настоящий внедорожник. Ведущие к пропускным погранпунктам новые дороги с хорошим покрытием – это явно для слабаков. Полицейский рванул по изрытой колее прямо через густые джунгли. И меньше чем через пять минут мы пролетели сквозь сломанный забор из армированной колючей ленты и, не обращая внимания на предостерегающий против незаконного пересечения границы череп с перекрещенными костями, устремились к пропускному погранпункту по кхмерской территории. Одновременно с нами на своем (только сером «металлик») спортивном «лендровере» туда прибыл офицер тайской иммиграционной службы. Он тут же определил, что причина неприятностей – я, и бросил на меня сердитый взгляд. А затем отправился на сопредельную территорию в кхмерский погранпункт. Мы поспешили за ним и увидели, что он склонился над столом и кричит на кхмерском на камбоджийского пограничника. И снова мой перевод основывается исключительно на интуиции.

Офицер тайской иммиграционной службы. Немедленно выдайте нам его обратно. У нас проблемы.

Камбоджиец. А не пошел бы ты. Нам заплатили, мы проштемпелевали его паспорт.

Таец. Это фальшивый паспорт.

Камбоджиец. А то я не знаю. За что бы он иначе дал нам взятку?

Таец. Ты что, не понимаешь? Это может угробить всю нашу шарагу.

Камбоджиец. Тебя – да. Но нас это мало волнует. На твое место придет другой, не честнее.

Таец. Ну, пожалуйста.

Камбоджиец задумчиво смотрит в окно на «лендроверы».

Таец. Какой тебе больше нравится?

Камбоджиец. Оба.

Таец. Как же мы попадем обратно?

Камбоджиец кивает на два мопеда, стоящих неподалеку от внедорожников, и улыбается.

Таец. Фаранг способен идти?

Камбоджиец (после паузы). Мы вас подбросим.

Мы вышли на улицу, и я увидел, как в один из внедорожников грузят раздолбанные мопеды. Затем из какого-то сырого подвала привели Бейкера. Понадобилось два человека, чтобы поддерживать его на ногах, но и тогда его голова пугающе болталась из стороны в сторону и свешивалась на грудь. Под глазом ярко синел фингал.

– Чертовы камбоджийцы, – буркнул мне офицер тайской иммиграционной службы на классическом тайском.

Но и камбоджиец понимал этот язык.

– Это они его так уделали, – показал он на тайцев.

– Ничего подобного. – Таец ткнул пальцем в фингал. – Ваша работа. Мы пользуемся телефонными книгами, которые не оставляют следов. Только варвары могут так разукрасить человека.

– А почему в таком случае, когда вы его привели к нам вчера вечером, он не мог идти? Вы же знали, кто он. Значит, вы его колошматили только для того, чтобы вытрясти больше денег.

Когда Бейкера уложили на переднее сиденье внедорожника, я проверил его пульс, который оказался на удивление сильным. Другие жизненно важные показатели также позволяли надеяться, что все обойдется, и мне невольно пришло в голову, уж не участвует ли он сам в розыгрыше с далеко идущими целями. Может, его здоровье не так уж плохо, как он пытается демонстрировать?

– Лежи тихо, пока мы отсюда не выберемся, – шепнул я ему.

Мы поехали той же дорогой и вскоре оказались у заднего входа в тайский полицейский участок. Бейкера вытащили из машины, прислонили к стене и поддерживали в таком положении, пока выгружали из внедорожника мопеды. У тайцев был кислый вид, когда их машина унеслась по другую сторону границы.

Внезапно сержант встряхнулся.

– Забирайте его отсюда. Но вам придется заплатить за такси. Транспорта у нас нет. – Он уныло покосился на мопеды.

Я окинул взглядом американца, оценивая, сумеет ли он выдержать двенадцатичасовой путь до Крунг-Тепа.

– Найдите болеутоляющее, – обратился я к сержанту. Тот фыркнул, и я пригрозил снова позвонить Викорну.

– Опиум подойдет? Больше у нас ничего нет.

Я пожал плечами. Сержант скрылся в доме и через несколько минут принес длинную трубку с маленькой медной чашечкой, порцию черного опиума между двумя прозрачными квадратиками и несколько таблеток парацетамола. Сержант размял таблетки и смешал с опиумом, чтобы наркотик был не таким вязким, затем поместил капельку состава на стенку чашки и нагревал огнем газовой зажигалки, пока он не зашипел и не запузырился. Потом затянулся сам и передал трубку Бейкеру, и тот с неожиданным энтузиазмом присосался к мундштуку. Он еще долго изображал хворь и только после пятнадцатой трубки больше не мог скрывать, что вознесся на вершину блаженства.

– Все, готов к поездке, – кивнул я полицейскому, и мы вдвоем задвинули американца на заднее сиденье такси.

Когда мы приехали на станцию, американец уже погрузился в глубокий наркотический сон, и мне пришлось заплатить шоферу, чтобы тот помог дотащить его до вагона и свалить на полку в купе первого класса. Поезд тронулся, и я с облегчением закрыл шторки на двери. Прошло несколько часов, но не было никаких признаков, что Бейкер покидает опиумный рай и возвращается в наш стерильный земной уголок, поэтому я принялся внедрять в его спящее сознание имя Дамронг, медленно и отчетливо нашептывая это слово ему на ухо. Внезапно он открыл глаза, и в них было столько света, сколько ни у одного белого с шестидесятых годов. Он заговорил:

 
Ее краса не блекнет от годов;
Привычкой исчерпать невозможно
В ней дивного разнообразья чар,
И между тем как женщины другие,
Питая, и насытить могут страсть,
Царица лишь усиливает голод,
Чем более желает утолить.
В ней гнусное становится прекрасным;
Степенные жрецы – и те ее
При всем ее беспутстве прославляют.[60]60
  У. Шекспир. Антоний и Клеопатра. Акт второй, сцена II. Перевод Д. Л. Михаловского.


[Закрыть]
 

– Школьная постановка, – добавил он, самодовольно улыбнувшись. – Я играл Энобарба. – И закрыл глаза.

Высокая вода наркотического блаженства начала спадать, лишь когда мы въехали в пригород Крунг-Тепа. Бейкер стал тереть фингал под глазом и другие пострадавшие части тела. Но мозг отвлекло нечто более сильное, чем боль, и он начал повествование о своем внутреннем путешествии.

– Монохромия, оттенки серого, белый пол из гигантских плиток величиной не меньше сотни квадратных метров, посреди чернота, как на гигантской шахматной доске. На каждом квадрате ведущая на серую платформу серая винтовая лестница. Она – цвет в основном золото с зеленью, разноцветное сияние шелкового платья: красное, малиновое, оранжевое; она делает шаг в пустоту. Переход на новую клетку. Снова винтовая лестница, но на этот раз выше. Все то же самое: она – единственный цветной объект, сходит с платформы в пустоту. И так далее, до бесконечности – лестница за лестницей, каждая выше предыдущей. Дамронг за Дамронг, всегда в новом платье, неужели ты не видишь? И каждый разделает шаг в пустоту. – Он схватил меня за руку. – Она приходит ко мне каждую ночь в золотисто-зеленом мареве. Управляет моим членом, оргазмом, всем. Может сделать так, что он длится часами, буквально всю ночь! – Бейкер вцепился в меня ногтями. – Я хочу прыгнуть вместе с ней в пустоту, но не хватает решимости.

Я заранее позвонил, и Викорн выслал за нами на вокзал Хуаламфонг полицейский фургон.