Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Вердон

Соавторы: Джон Бердетт,Алекс Никсен,Харим Ким,Джек Тодд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 147 (всего у книги 201 страниц)

А ведь это богом забытое мрачное место и есть тот самый угол. Я стою перед монстром в пышном черном платье, на тяжелых и неудобных каблуках, а по лицу размазана красная помада – и все потому, что он уже меня сюда загнал.

Выхода нет. И хотя бы к этому представлению я должна быть готова.

– Пожалуйста, – негромко произношу я, заглядывая ему в глаза. Он ждет правильного ответа. И тем страшнее, что я его знаю. – Заставь меня запомнить твои правила.

Монстр намного сильнее. Старше, ярче и опытнее. Рано или поздно он переломит меня окончательно, и я, кажется, не так и против.

На губах химический привкус помады. Или нет. Взгляд окончательно затуманивается, и я перестаю понимать, где заканчиваются границы реальности.

Пожалуйста.

Аманда

12/2014

One, two, three, four to the floor

I give blood for blood

But you want more

One, two, three, four to the floor

I give blood for blood

Not more

Lord of the Lost – Blood for Blood

– На колени. – Голос монстра заползает в сознание и не дает сосредоточиться. Он говорит почти шепотом, но для меня его слова звучат подобно раскатам грома.

Я смотрю в его глаза и не могу разглядеть ничего, кроме насмешливого спокойствия. Конечно, ему-то все это кажется нормальным – мои туго связанные руки, ноющие от тупой боли, подсохшая кровь на губах, дрянное помещение. Здесь до сих пор горят тусклые лампы на батарейках, которые я когда-то притащила сама в надежде прикончить монстра. И в их свете я стою перед ним с толстыми веревками на запястьях, в вечернем платье с открытой спиной – в том, которое он заставил меня надеть. Длинные волосы перекинуты через плечо, сейчас монстр должен отчетливо видеть шрам из десятков паучьих лилий у меня на спине. Его, черт побери, работу.

Но я не собираюсь подчиняться. Внутри клокочет сразу десяток разных чувств – от странного предвкушения пополам с возбуждением до желания плюнуть монстру в лицо, – но я не поддаюсь ни одному из них. Смотрю уверенно и облизываю пересохшие губы. Я ненавижу этого ублюдка до дрожи в коленях, но так же сильно хочу, и ничего, мать его, не могу с этим поделать. Властный взгляд карих глаз сводит меня с ума.

И эти дурацкие противоречия – тоже.

На его груди должен распуститься кровавый цветок. Он должен сдохнуть.

– На колени, дорогая. – Теперь голос монстра звучит прямо у меня над ухом, когда он с силой давит мне на плечи. Я продолжаю сопротивляться. – Ты знаешь, что будет, если ты снова ослушаешься.

Зубы касаются моей тонкой кожи – и укус этот настолько болезненный, что я непроизвольно вскрикиваю, прежде чем собраться и заткнуться. Чувствую, как горячая кровь стекает по шее вниз, и разочарованно прихватываю зубами губу: терпеть не могу реагировать на его прикосновения. Каждый раз, когда я показываю монстру свои слабости, он ухмыляется. Довольно, самоуверенно, словно знает обо всем, что творится у меня в голове.

Тварь.

Но я и правда знаю, что будет: на моем теле еще полно места для его проклятых цветов. Только все равно не слушаюсь, пока монстр наконец не берется за тонкий и длинный нож. Улыбается мне – вдоль позвоночника мгновенно пробегают мурашки – и рисует на моей руке прямо поверх старых поперечных шрамов. Кожа от запястья и до локтя горит огнем, и хотя я до последнего держусь, дышу часто и рвано, в конце концов все-таки срываюсь на стон.

Черт, как же мне нравится эта боль: удовольствие зудит под кожей, пробирается выше и обжигает низ живота. Мне даже немного стыдно. Почему я стала так отвратительна самой себе? У меня нет ответа на этот вопрос, но, когда монстр давит мне на плечи еще раз, я послушно опускаюсь на колени.

По рукам стекает кровь, пропитывая грубые тканевые веревки, тонкая красная струйка пересекает шею и скрывается в декольте черного платья. Сейчас у меня, я спорить готова, взгляд загнанного животного – такой же агрессивный и жестокий, а у монстра – схватившего добычу охотника. Яркий, уверенный и голодный. И я не в силах перестать на него смотреть.

Длинные темные волосы спадают на плечи, а за челкой почти не видно карих глаз. На шее красуются мелкие царапины, еще и родинка под правым глазом раздражает так же сильно, как и много лет назад. До чего хочется потянуться и стереть ее. Срезать. Вместо этого я замираю и начинаю дышать чаще, приоткрываю губы и уже представляю, как наконец почувствую на себе, насколько сильными бывают руки монстра. Насколько ловкими – пальцы. И узнаю, как он на самом деле может ко мне прикасаться.

– Тебе не хватает дисциплины и терпения. – Он ведет рукой по моим волосам и резко сжимает их, тянет вверх, заставляя подняться на ноги. Когда он сам склоняется ко мне, наши лица оказываются практически на одном уровне. Монстр усмехается мне прямо в губы. – Учись. Ты должна быть не просто хороша, дорогая, ты должна быть совершенством.

– Пошел ты, – усмехаюсь я в ответ и наступаю ему на ногу. Едва ли он что-то чувствует. – Монстр.

– У меня есть имя, – шепчет он мне на ухо, и его хватка становится крепче. Болевые ощущения настолько яркие, что перед глазами плывут белые пятна. Хочется еще. – Или то прозвище, которое подарили мне журналисты. Но если все они тебе не по душе, то ты можешь звать меня Мастером.

Я готова называть его сотней самых разных имен – и среди них не будет ни одного цензурного, – но он не позволяет мне произнести ни слова. Поцелуй монстра грубый и властный, он не спрашивает разрешения и раздвигает мои губы языком, проникая внутрь, заставляя дрожать от незнакомых ощущений. До него я никогда не сближалась с мужчинами – особенно с теми, что ощутимо старше. И меня тошнит от одной только мысли, что даже здесь он оказался первым.

Едва монстр прикусывает мою нижнюю губу, прихватывает зубами язык, как сдерживать стоны становится невозможно. Кажется, будто резкая боль и привкус крови пропускают по телу электрические разряды, а то и настоящие волны удовольствия. Боже, я должна всего лишь прикончить его. Неужели это так сложно?

– Ну я же просил. – Естественно он разочарован, и в его глазах сверкает жестокость, когда он отрывается от меня. – Терпение.

Мое наказание сегодня – всегда – это цветы. Монстр заставляет меня поднять ногу, и подол длинного платья задирается, чтобы еще несколько лилий распустились на внутренней стороне бедра. Лезвие касается кожи тут и там, кроваво-красные лилии распускаются одна за другой, еще немного, и мое тело сможет по праву считаться произведением жуткого искусства. И кожу саднит так приятно, что это медленно сводит меня с ума.

Несколько долгих мгновений монстр смотрит на меня снизу вверх. Ты удивляешься, тварь? Это только из-за тебя я не могу нормально реагировать на всю ту дичь, что ты творишь. Только из-за тебя мне до смерти нужно, чтобы ты продолжил.

Еще, еще, еще. Голос в моей голове точно принадлежит кому-то другому. Я не могу так думать. Правда же?

– Стол. – Монстр едва заметно кивает в сторону, и я мгновенно понимаю, что ему нужно.

Или все-таки мне. В отличие от меня, он всегда кажется таким уверенным и спокойным: у него целый вагон терпения. Вот же ублюдок.

Простой металлический стол достаточно высокий, и забираться на него со связанными руками и в сковывающем движения платье жутко неудобно, но у меня получается. Взмахнув ногой, я бросаю в сторону монстра одну из неудобных туфель на высоком каблуке. Не понимаю, зачем он заставляет меня это носить. Зачем каждый раз говорит, что я всегда должна выглядеть готовой к представлению.

Хочет, чтобы я покончила с ним красиво? Так обойдется.

Монстр мрачно поджимает губы и скалится, глядя на меня. Низ живота беспощадно сводит от возбуждения. Как же он отвратителен, но как же ненормально при этом хорош: хищный взгляд, неприятная, однако такая соблазнительная ухмылка, высокие скулы и сносящий крышу запах мускуса, крови и чернил. А ведь я была уверена, что невозможно испытывать к кому-то такие противоречивые чувства.

– С твоими манерами нужно что-то делать. – Его тон такой снисходительный, когда он склоняется ко мне. Спиной касаюсь холодного металла, и все кровавые следы окончательно смазываются, а свежие раны слегка пощипывает. – Это никуда не годится. И это уже третий раз подряд.

Длинными пальцами монстр берется за тонкую иглу и загоняет ее мне под кожу в районе открытых ключиц. Следом за ней вторую, а потом и третью. Неглубоко, но меня мгновенно прошибает новая волна приятной боли, и я выгибаю спину, плотно сжимаю губы, лишь бы не закричать. Не хочу доставлять ему удовольствие, но мне самой так хорошо, что удержаться не выходит. Не представляю, что это за наваждение и какими стимуляторами он напичкал меня парой часов ранее. Наверняка какой-то сильнодействующей дрянью.

Вместо криков с губ срываются стоны. Пусть тварь утыкает иглами хоть все мое тело. Пожалуйста.

– Четвертый будет особенным. – Прикосновение, которым он смахивает капли крови с кожи, кажется непривычно мягким. Только кажется. Монстр небрежно задевает одну из игл, заставляя меня содрогнуться от боли. От удовольствия. – И тебе даже понравится.

Он скользит горячими ладонями по моим бедрам, задирает длинное платье и бесцеремонно проникает пальцами внутрь – сразу тремя, не позволяя привыкнуть к ощущениям. Движения резкие, грубоватые и слишком глубокие. Черт. Монстр заглядывает мне в глаза и будто бы ждет чего-то еще, кроме затуманенного возбуждением взгляда и приоткрытых губ. Чего? Желание плюнуть ему в лицо окончательно уступает желанию неумело двигать бедрами навстречу пальцам, и я поддаюсь.

Мне и правда нравится.

– Скажи мне, дорогая. – Понятия не имею, о чем он говорит с этой саркастичной интонацией, когда склоняется еще ниже и за бедра тянет меня поближе к краю стола. – Сколько раз ты представляла, что я буду у тебя первым?

Руки у меня связаны, так что я бью монстра ногой – с такой силой, какую только могу приложить из своего положения. Его взгляд меняется, становится тяжелее, но вместо того, чтобы в очередной раз наказать меня, монстр ухмыляется шире и расстегивает одежду: молнию на строгих классических брюках, пару верхних пуговиц на рубашке. Прежде чем опустить взгляд, я замечаю, как выделяется кадык на его бледной шее, а затем замираю.

Он не должен быть привлекательным. Не должен. Не должен.

«Четвертый будет особенным», – я понимаю смысл этих слов в ту же секунду, когда монстр прекращает издеваться надо мной пальцами и одним толчком заполняет собой. Движения слишком размашистые, резкие и непозволительно глубокие. Кажется, будто меня распирает изнутри – не столько от него, сколько от противной режущей боли. Такие напор и ритм меня попросту разорвут.

Больно. Еще. Еще больнее, прошу. С губ срывается жалобный крик, а следом за ним – стон.

Я обречена.

– Ты привыкнешь. – Наконец дыхание монстра сбивается, голос звучит уже не так ровно, как раньше. – Но не сегодня.

Он опирается руками на стол по обе стороны от моего лица и следит за каждой эмоцией. Интересно, что сейчас отражается в моих глазах? Потому что я уверена: именно то, что монстр хочет там видеть. Желание. Покорность. Он впивается зубами в мою шею под ухом, и я не могу не вскрикнуть. Сейчас бы обхватить его руками, вцепиться ногтями в рубашку и разорвать ее в клочья вместе с кожей, но я могу лишь метаться под ним на металлическом столе, сгорая от желания.

Плевать на раны, на ненависть, да вообще на все. Я хочу сорваться прямо здесь и сейчас – глубоко в пропасть, где мне самое место. В пропасть, куда я утяну его за собой.

Монстр едва слышно отсчитывает ритм собственных движений – от одного до четырех – и ни разу не сбивается. Как же я завидую его умению держать себя в руках. Под его самодовольным взглядом я сама постепенно таю и ломаюсь, чувствуя, как меня сносит волной такой разной боли. Низ живота ноет, руки и внутренняя сторона бедра горят от порезов, а я не могу даже шеей двинуть: стоит дернуться, и какая-нибудь из игл войдет слишком глубоко.

Тварь. Ублюдок. Сексуальный мудак. Извращенец.

О нет, извращенка здесь только я.

– Ты…

– Заткнись, дорогая, – перебивает монстр, прежде чем я успеваю выдохнуть несколько слов между болезненными стонами. Его голос звучит с еще большим надрывом, чем раньше. – Не порти кульминацию.

Новый поцелуй такой же грубый, как и предыдущий. Яростный и развязный. Глубокий. Жадный. Ритм движений все-таки сбивается, и монстр коротко, хрипло стонет мне в рот.

В этой твари все-таки осталось что-то человеческое. Так странно, что сейчас я совсем не хочу его отпускать. Лучше ненавидеть до самой смерти, чувствовать его в себе вместе с бесконечной болью, научиться распускать восхитительные цветы и в один прекрасный день превратить его в один из таких.

Ради этого я не против постоять на коленях.

Аманда

12/2014

Roses are red, and my heart is black

We creep about the floor to indulge like rats

Enraptured, we walk to nurse our obsession

Cause the roles that we play are paved with cruel intentions

Motionless in White – Rats

– Как ты себя чувствуешь, Аманда?

Доктор Браун смотрит на меня с той же теплой улыбкой, что и всегда, – наверняка надеется, что наши сеансы психотерапии подходят к концу. В последний раз мы виделись полгода назад, и уже тогда она утверждала, что мы достигли потрясающих результатов. Что-то я сильно в этом сомневаюсь. Полгода назад я смотрела в глаза умоляющей меня остановиться Саманты Джонс и улыбалась, отсекая той язык.

Мне понравилось.

Я пыталась скрыться от этих мыслей, старалась сделать вид, что со мной все в порядке, но все без толку. Мне ведь понравилось ощущение собственной власти над чужой жизнью, возможность заставить жертву произнести те слова, что действительно вертятся на языке, – правду, потому что никто не станет врать, опасаясь за собственную жизнь. Понравилось наблюдать, как менялось их отношение ко мне. Отвратительное снисхождение, неприязнь и насмешки превращались в животный страх, почти в восхищение.

И я чувствовала себя актрисой, стоящей на освещенной софитами сцене, когда отнимала жизни. Их кровь – алая, словно заволакивающий сознание туман, – мои овации и брошенные к ногам букеты.

– Нормально, – спокойно отвечаю я, глядя в глаза доктора Браун. Внутри еще зудит желание рассказать обо всем, что происходит в голове, но поворачивать назад уже поздно. – Гораздо лучше, чем раньше.

Взгляд психотерапевта внимательный и цепкий, она словно высматривает малейшие признаки лжи. Заметила ли она, как изменились мои глаза? Увидел ли хоть кто-нибудь, кроме монстра, странный блеск и метаморфозу из скучного серого в яркий, подобный серебру или ртути? Не могла же доктор Браун упустить из виду такую очевидную вещь. Иначе какой из нее врач?

Все эти годы к ней на сессии приходила совсем другая Аманда.

– Тебе стало лучше после его смерти? – Как и всегда, она не произносит имени монстра: считает, что не стоит лишний раз бередить болезненные воспоминания.

Я вспоминаю утонувшее в полумраке помещение недостроенной станции метро и буквально вижу перед собой до боли знакомые сверкающие глаза. Вспоминаю щелчки нескольких замков и абсолютное отсутствие страха перед тем, кто легко мог меня убить. Тогда меня пожирала жгучая ненависть. А еще – чувство совсем другое.

«Смерть» монстра в устроенном на деньги отца пожаре в «Сан-Квентин» стала началом моей жизни. Спасибо тебе, даркнет, что позволяешь творить любую дичь, лишь бы деньги были. И спасибо, что никто там не знает моего имени.

– Да, – уверенно киваю я, выдержав солидную паузу.

– У тебя получилось его отпустить? Не преследуют ли тебя воспоминания?

Доктору Браун лучше не знать, какие воспоминания преследуют меня теперь. Я покрепче сжимаю сцепленные в замок руки и шумно выдыхаю. Старые кошмары уже несколько месяцев как не приходят по ночам, зато в сознании поселились новые – живые, способные сделать больно, вывернуть меня наизнанку и превратить в нечто, о чем я сама никогда даже не задумывалась.

Иногда и монстр способен создать нечто прекрасное.

«Мне ничего не стоит закончить начатое. – Я слышу его голос, когда вспоминаю, как он сжимал пальцы на моей шее. – Но это кощунство – разбрасываться таким потенциалом».

По телу пробегает короткая, едва заметная дрожь.

«Тебе нужно забыть о нем». – Теперь в голове всплывают напутствия доктора Браун, когда я вспоминаю о яростном и ненормальном первом поцелуе. Противный, от отчаяния и собственного бессилия подаренный тогда еще скованному монстру.

У него привкус крови и снотворного.

«Выброси его из головы. Вот, попробуй записать все чувства к нему на бумаге, а потом мы с тобой ее уничтожим – вместе с этими чувствами». – Все советы, да и в целом терапия обернулись ничем, потому что ненависть к этой твари превратилась в нечто жуткое. Помню, как легко он потянул меня за волосы на себя, принуждая смотреть в его карие глаза. И тогда я ощутила не только слепую ярость, но и точно такие же возбуждение и восторг, как сейчас.

В самодовольном взгляде монстра – превосходство и любопытство.

«Все это осталось в прошлом. Он уже ничего не сможет тебе сделать». – Когда-то доктор Браун улыбалась, произнося эти слова. А теперь я вспоминаю, как монстр заставлял меня метаться под ним от отвратительно приятной боли.

Еще. Нет, лучше умри – умри прямо сейчас, тварь. Еще, да, еще.

Его запах – кровь, чернила и нечто животное, что я не могу даже описать. Приятный, он принадлежит только ему. А вот запах парфюма я не запомнила.

Не верю, что мы все-таки переспали, да еще и так, как хотелось ему. И ведь мне понравилось, я была не против пресмыкаться перед ним, как последняя шлюха. Почему он просто меня не прикончил? А почему его не прикончила я?

– Возможно, – произношу я, когда дыхание приходит в норму. – Мне больше не снятся кошмары.

Снятся. Просто совсем не такие, как раньше.

– Ты уверена, что ты в порядке? – Доктор Браун смотрит на меня поверх прямоугольных очков. Наверняка что-то понимает. – Ты выглядишь встревоженной.

Я выгляжу возбужденной, док, называйте вещи своими именами.

– Просто задумалась о другом, – улыбаюсь я и поправляю длинные рукава платья. Они прикрывают десятки синяков и ссадин, равно как и высокий воротник. – Знаете, доктор, впервые за последние годы у меня появилось нормальное хобби.

– И чем же ты заинтересовалась?

Ответная улыбка психотерапевта выглядит теплой, едва ли не материнской. Но такой снисходительной. Как же, черт возьми, бесит.

– Рисованием.

– Творчество – замечательный способ не только самовыразиться, но и избавиться от оставшихся у тебя переживаний. – Кажется, доктор Браун довольна результатом. Что ж, не буду разочаровывать ее и уточнять, что и как предпочитаю рисовать. – Думаю, ты и впрямь идешь на поправку. Как насчет контрольного сеанса через три месяца?

– Хорошо. – Я поднимаюсь на ноги, отряхиваю длинную юбку и киваю, прежде чем обернуться у самых дверей кабинета. – Увидимся через три месяца.

Никогда до этого я не носила платья, но доктору этот факт ни о чем не говорит, судя по всему. Она так легко отпускает меня, будто моя нездоровая эйфория – заслуга ее жалких попыток меня вылечить.

О нет, доктор Браун, все гораздо, гораздо хуже.

Аманда

06/2015

Baby, gimme that kiss so deadly

When we’re underneath the cover of the night

Sink your teeth into my midnight heart, babe

Want your darkness, I don’t ever need the light

Pulsedriver – Kiss so Deadly

В большом зале, куда набились выпускники сразу двух старших школ, шумно и душно. Громкая музыка перебивает бесконечный гул разговоров, вспышки смеха и едва различимый в этой какофонии звон бокалов. За отблесками разноцветного освещения и прогуливающимися мимо ребятами я наблюдаю будто бы со стороны.

Сижу на одной из длинных скамеек, расставленных вдоль стены, и здесь, в тени, меня, должно быть, почти не видно. Я не могла не появиться на выпускном, потому что отец вложил слишком много денег в его организацию и снова напомнил мне, что я должна вести себя по-человечески и вливаться обратно в общество, раз уж доктор Браун сказала, будто мне стало лучше. Отец не заметил бы моего отсутствия, но я, как хорошая девочка, все-таки пришла. И сделала это правильно.

В черном платье в пол с длинным рукавом, высоким воротником и открытой спиной и собранными в простую, но изящную прическу волосами я выгляжу почти как леди. Каждый раз, глядя на себя в зеркало, я вижу накрашенные винного цвета помадой губы и слегка подведенные глаза. Там точно есть что-то еще, потому что в кресле визажиста пришлось сидеть добрую пару часов, но в тонкостях макияжа я разбираюсь так себе. Однако сегодня мне по душе собственное отражение.

– Ты это видел? – Я слышу голоса проходящих мимо парней.

– Сам в шоке. Даже на человека похожа!

К насмешкам я за прошедшие годы привыкла. Только вот в этом смеялись надо мной куда реже – смотрели волком, насмехались за спиной, но уже не спешили издеваться. После исчезновения Марка, а потом и Саманты пошли слухи, будто нелюдимая Аманда Гласс не иначе как ведьма, насылающая проклятия на обидчиков.

Из груди вырывается едва слышный смешок. Представляю, каково им будет, если они узнают правду.

Не узнают.

Я поправляю длинные полупрозрачные рукава платья. Никто не должен докопаться до правды и выяснить, что случилось с теми, кто надо мной издевался. Да и что случилось со мной и почему тихая и спокойная, всегда такая флегматичная и незаметная Аманда Гласс медленно превращается совсем в другого человека, тоже лучше не знать.

В начале года я и не думала появляться на выпускном. Обо всем остальном – думала, просто не верила. И не верю до сих пор, хотя и понимаю, что отступать уже некуда. Пусть меня не загрызет совесть, которая не откликается уже несколько месяцев, но жуткий, отвратительный и столь ненавистный монстр – вот он загрызет. Разорвет, уничтожит.

Я сама загоняю себя в ловушку, выхода из которой нет и не будет. И мне нравится. Какая же дрянь.

– Что, Гласс, никто тебя так и не пригласил? – Мужской голос отвлекает меня от мрачных мыслей.

Джейсон – один из членов школьной футбольной команды, вроде бы даже капитан, но я не уверена. Мы с ним никогда толком не общались, но тот наверняка многое узнавал от Марка. И это делает его таким же отвратительным, как и его погибший друг. Глядя на него, я улыбаюсь. Интересно, станет ли он столь же трусливым и сговорчивым в свои последние мгновения, каким был Марк?

– Ничего удивительного. – В отличие от остальных, Джейсон продолжает издеваться надо мной, будто это доставляет ему особое удовольствие. – Неважно, какое платье ты наденешь и сколько денег у твоего отца, – никто в здравом уме не появится с тобой на людях.

Одна из песен на фоне постепенно затухает, чтобы смениться новой. Я собираюсь ответить Джейсону и послать его куда подальше, но так и замираю с едва приоткрытыми губами. Фигура, возвышающаяся прямо за его спиной, знакома мне слишком хорошо. От небрежно – и явно умышленно – растрепанных длинных волос и надменного взгляда до манеры держаться. Нет. Кто угодно, но не он, его здесь быть не должно.

Сама того не замечая, я пытаюсь отодвинуться дальше по скамье, но лишь упираюсь в стену. Словно вторя моим мыслям, следующая песня оказывается куда тяжелее и мрачнее предыдущей.

– Какая драма, – произносит монстр спокойно, с явной иронией, но мне все равно становится не по себе: играющая на его губах ухмылка не предвещает ничего хорошего. – Стоит только немного опоздать, а ты уже пытаешься найти утешения в чужой компании, дорогая.

Я с такой силой стискиваю пальцами колени, что ногти болезненно впиваются в кожу сквозь тонкую ткань платья. Смотрю на монстра с привычной неприязнью, буквально сверлю его взглядом и не могу понять: что ему нужно и как он сюда попал. Он не походит на старшеклассника, в темном удлиненном пиджаке с бутоньеркой из красной лилии в петлице, в наглухо застегнутой рубашке с высоким воротником напоминает скорее забредшего на выпускной преподавателя.

Красивый.

Что за тошнотворные, мать его, мысли.

– К тому же ты кое-что забыла. – Монстр не спрашивает разрешения и просто берет меня за руку, чтобы надеть на запястье корсаж из красных лилий – не паучьих, а самых обычных, просто мелких. Я такие вижу впервые.

– Э? – Единственный звук срывается с губ наблюдающего за нами Джейсона. Кажется, он ожидал чего угодно, но не этого. – А вы вообще кто?

Монстр не обращает на него никакого внимания и лишь тянет меня за собой. Глубже в зал, в самую гущу событий – туда, где уже обжимаются с десяток самых разных парочек.

Ничего не понимаю.

– Что ты здесь делаешь? – мрачно интересуюсь я, когда он заставляет меня танцевать неудобный вальс на четыре шага. Этот танец я знаю наизусть.

– Демонстрирую тебе, что представления бывают разными, дорогая, – шепчет мне на ухо монстр, крепче прижимая к себе. Со стороны наш танец должен смотреться до предела неправильно: слишком близко. – Даже если ты против.

Все тело пробивает дрожь. Раздражает. Пусть он прекратит. Но вслух я об этом не говорю.

Да и по сторонам не смотрю, но вовсе не потому, что не хочу столкнуться взглядом с кем-то из одноклассников или того хуже – с отцом. Я не смотрю по сторонам только из-за того, что у меня нет сил не смотреть в глаза монстру. Его взгляд тяжелый, в нем легко заметить насмешку. И кажется, будто что-то не так.

Только спустя несколько мгновений до меня доходит, что родинки под правым глазом как не бывало. Наверняка это такая же часть игры, как фокусы с бутоньеркой и корсажем. Как его новое – чужое – имя. Флориан Хемлок[191]191
  Буквальное значение такого имени в английском языке – цветок болиголова.


[Закрыть]. Кто в здравом уме взял бы себе такое говорящее имя?

Движения меняются, нам приходится подстраиваться под такт и ритм выбранной диджеем музыки, и теперь в вальс на четыре шага вплетаются элементы совсем других бальных танцев. Удивительно, как мне удается так изящно двигаться на каблуках: в тот момент, когда мы в очередной раз меняем темп и делаем шаг в сторону друг от друга, чтобы спустя мгновение сойтись снова, мне кажется, что я вот-вот упаду. Но нет, ни разу даже не пошатнулась.

Монстр заставлял меня заниматься танцами весь последний месяц, и теперь я понимаю зачем.

– Твой отец сегодня тоже здесь? – Монстр позволяет мне отклониться и плавно тянет обратно на себя. Дыхание сбивается.

– Какая разница? – хмурюсь я и пробую отвести взгляд. Не выходит. У меня мелко подрагивают руки. Бесполезно, придется поддаться и признать, что мне нравится. Совсем немного.

– Когда я задаю вопрос, я хочу слышать ответ. – Тон его шелестящего голоса властный и уверенный, монстр касается губами моего уха, и оттого я дрожу еще сильнее.

Отвратительно. Замечательно. Нет, все-таки отвратительно. Хочется дать самой себе пощечину, чтобы успокоиться.

На нас наверняка все смотрят, я кожей чувствую взгляды и, кажется, слышу шепотки. Как это выглядит со стороны? Кто-нибудь из старшеклассников должен сделать нам замечание или пожаловаться преподавателям. Или родителям. Что скажет на это отец?

Отец, который ненавидит монстра ничуть не меньше моего с самого дня суда. Ничуть не меньше, но совсем по-другому.

– Да, – неохотно отвечаю я. Попытка сменить ритм и начать вести не увенчивается успехом: монстр крепко держит меня в руках и улыбается так противно, что хочется заехать ему кулаком в лицо. – Тебе нельзя так себя вести.

– И кто мне запретит? Ты? – усмехается он.

– Закон.

Никогда еще не слышала, как он смеется. Не надменно, не издевательски, а вот так: просто, весело, прикрыв жуткие глаза. Мне самой смешно от того, как прозвучали мои слова. Он убивает людей. Легко, безо всякого сожаления уничтожает собственными руками и получает от этого удовольствие. Настоящее. И я тоже, правда? Еще живы воспоминания о том, какими прекрасными были лица молящих о пощаде одноклассников. Каким красивым казалось выражение неподдельного ужаса в их глазах.

Монстра не припугнешь законом. Единственные законы в его жизни – он сам и его желания. Неужели я становлюсь такой же? Иду по той же дороге и начинаю ставить свои желания выше чужих?

Я закусываю нижнюю губу, вспоминая о некоторых таких желаниях, и тут же сбрасываю наваждение, тряхнув головой. Как же раздражает.

– Я же не пытаюсь трахнуть тебя прямо в зале, дорогая. – От его голоса подкашиваются колени, я оступаюсь и удерживаюсь лишь благодаря хватке монстра. В его глазах на мгновение проскальзывает разочарование. – И не стану, даже если ты будешь молить меня об этом, стоя на коленях.

– Ну ты и урод, – холодно цежу я. Он способен обернуть против меня любое слово или движение, пусть и случайное. Я не собиралась стоять перед ним на коленях, черт побери!

Не сегодня.

– И ты в восторге. – Монстр скользит пальцами по моей открытой спине, повторяет узоры старых шрамов, а меня трясет пуще прежнего. И без того короткое расстояние между нами окончательно сокращается, танец начинает походить на объятие – тесное, непозволительно близкое и развязное. Нельзя. – В таком, что ты уже не замечаешь никого, кроме меня.

От его проницательности злость берет. Я возмущенно фыркаю и хочу сделать шаг назад, но не могу. Не понимаю, как он это делает: сегодня нет никаких препаратов, никаких уловок – только танец, но я все равно не могу с собой совладать. Тело не слушается, в голове туман. Я действительно не замечаю никого и ничего вокруг, кроме темных, глубоких и ярких глаз.

Когда я стала настолько… странной? Когда меня начали заводить такие вещи? Что я сделала не так? Вопросы вспыхивают в голове бесконечным потоком, но единственным ответом оказывается скопившееся внизу живота возбуждение.

Мы друг к другу так близко, что я чувствую его дыхание на губах, но целовать меня он не собирается. Неужели тебе так сложно подарить мне хоть одно прикосновение, которого я хочу, урод?

– Аманда. – Холодный, явно недовольный голос отца врывается в сознание, и остатки наваждения окончательно спадают. Какой же он все-таки ублюдок! И это я вовсе не об отце. – Позволь узнать, что ты себе позволяешь?

– Танец, – флегматично отзываюсь я. Он все равно не поймет.

– Танец, – вторит отец, и в его взгляде сквозит презрение. А потом наконец внимательнее смотрит на моего жуткого монстра, и презрение оборачивается откровенной злобой. – Надо думать, при выборе партнера ты опиралась исключительно на рекомендации доктора Браун?

Несмотря на злость отца, хочется смеяться. Он же не знает, кто перед ним стоит! Для него это всего лишь незнакомец, до боли похожий на погибшего при пожаре Лоуренса. Похожий. Удержаться ну очень сложно, так что я все-таки смеюсь, не обращая внимания на устремленные на меня взгляды.

Как его можно не узнать? Неужели кто-то и впрямь верит в этот бред? Я смеюсь все громче и громче, пока меня – и всех остальных в зале, включая музыку, – не перебивают оглушительный грохот взрыва на соседней улице и гул сигнализаций ближайших машин.