Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Вердон

Соавторы: Джон Бердетт,Алекс Никсен,Харим Ким,Джек Тодд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 55 (всего у книги 201 страниц)

14

Мы крохотные фигурки – брелоки на браслете вечности. Когда износятся эти тела, мы перейдем в другие. Кем я буду в следующей жизни: лудильщиком, портным, тигром, мухой? Демон, Будда, гора, вошь – все вещи равны во внутренне присущей им пустоте. Но будет ли через пятьдесят лет такая планета, на которой стоило бы жить? «Чарт на» значит «следующая жизнь», и если человек буддист, ему небезразлично, какой она будет. И не только его, но и Земли, потому что и она живое существо со своей кармой. И наши кармы тесно переплетены с ее.

С каждым годом климат становится все жарче и жарче – это наконец официально признано. Даже ученые, которые работают на правительство США, соглашаются, что мы единственные существа во Вселенной, сознательно поджаривающие себя до полного уничтожения. Утром я смотрел Би-би-си по кабельному каналу и почти ждал, что диктор заговорит обеспокоенным тоном, но его голос звучал одинаково гладко, когда он рассказывал о жизни, о смерти и о результатах футбольного матча. Это, разумеется, не его вина – он-то лучше многих знает, насколько архаична нормальность. Но какова адекватная реакция, когда сознание пытается прийти в состояние равновесия, опираясь на отрицание? Полагаю, продолжать вести себя как обычно и жечь углеводороды.

Грядет эпоха фашистских методов охраны окружающей среды. Когда растают Гималаи, англоязычные государства пригрозят сжечь атомными бомбами дотла все те страны «третьего мира», которые еще не отказались от ископаемого топлива. И это тоже будет способствовать всеобщему подогреву.

Мы снова в такси с агентом ФБР и, наконец, едем к берегу реки Чаопрайя на склад, который Викорн снял и готовится купить, чтобы развивать художественную составляющую своей империи. Я совершил промах, упомянув Кимберли о том, что к моим служебным обязанностям прибавилось еще и это, сразу возненавидел свою новую роль и, прежде чем войти на студию Ямми, должен был принять пару пива.

Я заказал «Клостер» в кафе на берегу, и, к моему удивлению, Кимберли составила мне компанию. Мы немного полюбовались рекой, которая, как обычно, гудела человеческой жизнью. На середине фарватера ярко разрисованные буксиры тянули баржи с выведенными на носах большими глазами, длинные лодки с укрепленными на шлюпбалках огромными старыми моторами от автобусов с ревом возили туристов. Река оставалась единственной дорогой, где не было пробок, и по ней люди плыли на работу и возвращались домой, поэтому на узких продолговатых пассажирских суденышках все места всегда были заняты. Они то и дело причаливали к пристаням, при этом капитаны на корме отчаянно свистели, создавая впечатление, будто едва предотвратили кораблекрушение.

Кимберли почти не пила спиртного, но из наших телефонных разговоров я понял, что с момента приезда в Таиланд она находилась в странном расположении духа. Зачем она здесь? Конечно, ее заинтересовал этот случай, и по тем фактам, что уже открылись, стало очевидно, что дело связано с тем, чем она занималась в Виргинии. Но даже острые как бритва агенты ФБР не прыгают очертя голову в самолет и не летят целую ночь лишь потому, что им позвонил приятель. Я рад, что Кимберли рядом, но не могу этому не удивляться. Наша дружба прервалась больше чем на год и возобновилась после ее телефонного звонка. На такие телефонные звонки способны только фаранги.

– Привет, Сончай. Как дела? – поздоровалась она таким тоном, будто звонила из-за угла и мы постоянно были на связи.

В Таиланде в это время стояла ночь, и мне потребовалось некоторое время, чтобы проснуться. Я вынес мобильный телефон во двор, чтобы не разбудить Чанью и Пичая в ее животе. Нет, я не сказал: «Слушай, Кимберли, ты хоть соображаешь, что здесь сейчас два часа ночи», – и тем самым проявил тайскую вежливость. Затем начал понимать, как тяжело американке. Ее голос затихал и вовсе замирал, и меня кольнуло сострадание. Когда же она попыталась флиртовать, пришлось рассказать ей о Чанье и ребенке, и она на мгновение замолчала.

Кимберли до конца так и не призналась, что нафантазировала, будто счастливо заживет в Бангкоке со странным копом-полукровкой, с которым познакомилась во время расследования дела о питоне (таец-транссексуал, изменивший пол с мужского на женский, убил напичканными наркотиками кобрами и питоном черного американского морского пехотинца; мы тогда сжалились и не засадили этого то ли женщину, то ли мужчину). Так что она не призналась, но постепенно стало ясно, что ее тяга к общению была скорее внегормональной: «Я бьюсь здесь о стену, Сончай. У меня за пределами США не много друзей – пожалуй, ты один. Если Америка большая страна, это вовсе не значит, что время от времени вокруг человека не смыкаются стены».

Мы продолжали в том же духе трепаться по ночам, пока убийство Дамронг не подкинуло материал поговорить о чем-то конкретном. Но я не ожидал, что такой суперагент, как Кимберли, вскочит в самолет и примчится ко мне. Получается, расследование – только предлог. Я неделю ждал, когда Кимберли заговорит о том, что для нее важно (даже я не знаком с некоторыми сторонами психологии фарангов), и только потом понял, что под панцирем бескомпромиссного экстраверта живет застенчивая женщина, которая так и не научилась делиться наболевшим.

Но сейчас разговор шел не о ее, а о моем настроении.

– Странно, что, учитывая обстоятельства, ты так не любишь порнографию, – удивлялась она.

– Намекаешь, что я всю жизнь участвовал в здешней игре и руководил борделем? Это разные вещи.

– А в чем ты видишь такое уж большое моральное отличие?

Я пытался подобрать слова. Пожалуй, «моральное отличие» – очень подходящее выражение.

– В непосредственности. В Крунг-Теп из Исаана приезжает девчонка и чувствует себя одинокой, испуганной, всем чужой и бедной. Здесь же появляется мужчина средних лет с Запада и чувствует себя одиноким, напуганным, всем чужим и богатым. Они подходят друг другу как две стороны монеты. В задачу бара моей матери входит лишь способствовать их соединению: снабдить пивом, обеспечить музыкой и кровом на короткий срок и получить от этого небольшую прибыль. Все основано на здоровой, неиспорченной, доисторической тяге человека к плотскому уюту и теплу. За все время, пока я участвую в игре, могу припомнить всего лишь с полдюжины случаев, когда какая-то из сторон жестоко обошлась с другой, и, как полагаю, это потому, что система превосходно работает. Она же и есть проявление естественной морали и народного капитализма в действии. Мы подобны риелторскому агентству, только имеем дело с плотью, а не с недвижимостью. Но разыгрывать соединение мужчины и женщины среди декораций где-нибудь в Суссексе или Баварии, Миннесоте или Нормандии, не особенно утруждая воображение, считаю абсолютно аморальным, почти преступлением против жизни. Разница в том, что в барах все происходит по-настоящему. Таков фактор реальности.

Кимберли улыбнулась и покачала головой.

– Ну, ты хватил, Сончай. Некоторые могли бы подумать, что ты повредился головой. Но когда ты говоришь подобные вещи, кажется, что в них есть смысл – по крайней мере пока тебя слушаешь. Как тебе удалось настолько раскрепостить сознание? Что с тобой произошло? Неужели все тайские сутенеры такие?

– Нет, я особенный.

Кимберли очень быстро допила бутылку «Клостера» и, похоже, погрузилась в депрессию, но тут же заказала вторую и принялась поспешно опустошать прямо из горлышка.

– Происходит по-настоящему, – задумчиво повторила она. – Вот в этом-то мы совершенно не сильны. Наверное, поэтому так любим войну – изголодались по реальности. – Она по-особенному посмотрела на меня.

Такие ее взгляды приводили меня в замешательство.

– Ты изменилась, – заметил я. – Сильно. Что случилось?

– Мне стукнуло тридцать пять. – Новый глоток из бутылки. – Середина пути. И до меня дошло, что моя версия реальности не из первых рук. Женщины моего поколения никогда не бунтовали – не видели в том нужды. Мы унаследовали идею ненависти и просто добавили в нее немного своего. Я мало виделась с отцом – об этом позаботилась мать. И вступила в единственную важную в жизни связь, чтобы проявить себя стервой. Дать волю ненависти. Ну не безумие ли?

Что на это было ответить? Оставалось переменить тему.

– Для чего ты на самом деле приехала в Бангкок?

Кимберли вздохнула.

– Наверное, чтобы вот так поговорить. Понимаешь, дома мы мало разговариваем. Конечно, это современно: обмениваемся броскими штампами, чтобы ощущать, что принадлежим к какой-то группе. Я приехала за твоим умом, Сончай. Пусть Чанья владеет твоим телом – она заслужила это право. Сообразительной оказалась женщиной. Мне почти невыносимо видеть вас вместе. Ваша уютная, не выраженная словами истинная любовь пробуждает во мне желание арестовать вас обоих. Ничего подобного в Штатах не происходит. Там против таких вещей существует строгое табу. Только подумай, сколько часов вы тратите на любовь, вместо того чтобы в это время делать деньги.

– Пошли, – предложил я.

– Я хочу еще пива.

– Нет.

В такси мы некоторое время наслаждались молчанием. Затем Кимберли призналась:

– Я тебе солгала. Я была замужем. – И, помолчав, добавила: – И, разумеется, развелась.

– Детей родила?

– Одного. Мальчика. Оставила с отцом. Он сказал, если ребенок останется со мной, я его испорчу. Я похожа на управляемую бомбу, запрограммированную уничтожать все мужское. Я испугалась, что он прав. – Американка надолго замолчала. Потом произнесла задумчиво: – Это было чертовски давно. Я только-только рассталась с детством. А когда мой брак развалился, пошла работать в бюро. Решила, раз уж я от природы головорез и гроза мужчин, лучше обзавестись лицензией.

Она каким-то образом умудрилась пронести в машину банку с пивом и теперь открыла ее и поднесла к губам.

– Не знаю, Сончай, в какую минуту мы начинаем искать потерянный смысл. Но без смысла мы пропадем. Кто я такая? Откуда взялась? Куда держу путь? Черт его знает. Я не вынесла бы замужества – это выше моего терпения. Но вот любовник не на один уик-энд помог бы душевному равновесию. – Кимберли глотнула пива. – А так приходится мастурбировать. – В ее глазах застыла тоска. – Каждую ночь, будь она неладна. Может, приобрести резиновую куклу?

Самый лучший способ понять, что ты нашел Чайнатаун, – пересчитать магазины золотых изделий. Если не попадаются на каждом углу, велики шансы, что ты заблудился. Вывески – китайскими иероглифами и обязательно желтым на красном фоне, в витринах кричащее золото самых суперблестящих разновидностей. Многие из них формально даже не магазины, а что-то вроде складов с весами на прилавках и сигхами в тюрбанах и с помповыми ружьями на страже. Все немилосердно залито неоновым светом, отражающимся от бесконечных верениц золотых Будд, золотых драконов, золотых поясов, золотых ожерелий и браслетов. Другая индустрия – одежда: людные узкие проходы, где еще теснее от прилавков, с невероятным количеством разнообразных изделий из шелка и хлопка по удивительно низким ценам.

Агент ФБР, успевшая захмелеть от пива, схватила меня за руку, когда я попытался расплатиться с шофером.

– Пойми, я никогда не испытывала простых радостей. Более смутные, сложные чувства – да, но радостей – нет. И никто из моих друзей тоже. Мы в пять лет заразились психозом побеждать. А вот ты знаешь, что такое простые радости. Восторгаюсь. Ты сын шлюхи, сутенер, управляющий борделем, служишь в одной из самых коррумпированных в Азии полиций, но ты чист. А я, которая ни разу в жизни не нарушала закон, не лгала, не обманывала, не занималась сомнительными делишками, безнравственна. Двадцать четыре часа в сутки чувствую себя грязной. Кто-нибудь на планете, кроме меня, понимает значение этого? Материал, из которого вы сделаны, на пятьдесят процентов легче, чем наш. Почему?

– В нас нет первородного греха, – объяснил я, подавая шоферу сто бат. – Этого железного стержня в мозгу. Мы его просто не имеем.

Викорн поставил у склада пару ребят в штатском. Они узнали меня и пропустили в студию Ямми, где в белых одеждах с красной отделкой кружком сидели Марли и Эд-и-Джок и обсуждали войну в Ираке. Агент ФБР уставилась на Эда, и я ощутил в ней эротический трепет. Простите, я должен объяснить, кто такие Эд-и-Джок.

Они команда, знаменитая в бангкокской порноиндустрии, и неизменные исполнители ролей, если по сценарию требуется белое тело, призванное облечь в плоть убогий скелет сюжета. Эд – дикий самец ростом под два метра – просто великолепен: отлично развитые грудные мышцы, которые, если смазать их детским маслом «Джонсон беби» превосходно сияют в свете софитов; мощные бедра, способные увлечь львицу, красивый литой костяк, орлиный нос из тех, что при каждом выдохе извергают эротическое пламя, безжалостно соблазнительные голубые младенческие глаза, характерная ямочка на подбородке – настолько американская, что ее мог спроектировать лично Форд. (На самом деле Эд родом из района Слона и замка.[61]61
  Площадь в юго-восточной части Лондона, место пересечения шести оживленных улиц.


[Закрыть]) Но на другой чаше кармических весов – убожество, а как еще это назовешь? Даже в возбужденном состоянии его член не может потягаться размерами с биг-маком и совершенно не похож на те славные члены, какие привыкла видеть за обедом по телевизору в Омахе какая-нибудь охочая до подобных картинок бабулька. Другими словами, требовалась коррекция с использованием волшебных технологий телеэкрана, всем штучкам которого мы с такой готовностью верим. И тут в игру вступает Джок. Он – низкорослый шотландец, бормочет без единой согласной, лыс, с огромным пивным животом, выросшим благодаря его героическим наскокам на солодовый напиток, почти без подбородка, с такими слюнявыми губами, что поцеловаться с ним не пожелаешь и врагу, но зато вооруженный – догадались чем? – огромным, послушным, словно надувная игрушка, членом.

Они – неразлучная пара и истинные профессионалы. Стоило нам появиться, как парочка принялась мерить взглядами Кимберли, словно кобылу на ярмарке. Видимо, ребята решили, что она пришла поработать. В данных обстоятельствах ошибка вполне простительная.

Теперь немного о Марли. Вы ведь помните, что она работала у нас в «Клубе пожилых», а затем Викорн заметил ее потрясающие внешние данные и забрал на студию. Благодаря своему прекрасному английскому она понимала сценические указания Ямми, которые, как мне говорили, были мудрее тех, что приняты в этом жанре. В Кимберли она заподозрила конкурентку и не сразу ответила на ее широкую, немного пьяную, адресованную такой же, как она, женщине улыбку.

Я оставил агента ФБР пускать в ход свои чары – ей самой явно понравились и мальчики, и девушка, и кровать, и софиты, и камеры (я заметил, как похотливо скривились ее губы), а сам отправился искать Ямми, у которого был творческий перерыв. Я нашел его в задней комнате у груды бутылок из-под саке.

– Привет, – выдавил он из безмерных глубин депрессии. – Пришли убедиться, что я оставляю в кадре сырое мясо?

– Не усложняй мне жизнь, Ямми, я всего лишь выполняю свою работу.

Он отхлебнул рисового вина прямо из горлышка.

– Слушайте, у меня есть потрясающий сценарий: с коброй, тигренком, белыми кимоно и задником с видом на Киото прямо как на гравюре Хокусай. – Он поймал мой взгляд, безнадежно махнул рукой и в отчаянии привалился к стене.

– Ну и в чем проблема?

– Неужели не понимаете: все выглядит намного эротичнее, если кимоно надето. Умоляю вас, Сончай.

Я сочувственно покачал головой.

– Он на это не согласится. Не вини его – все дело во вкусе потребителя. Уважаемые отели не станут покупать твой продукт, если он не будет до безобразия непристойным.

– Я ждал, что вы это скажете.

– Почему ты не можешь снимать и то и другое: легкую эротику с женщинами в кимоно и обычные сюжеты нагишом?

Ямми покачал головой.

– Теряется художественное равновесие и в итоге все превращается в совершеннейшую дрянь.

– Уговаривать Викорна нет смысла. Он ответит, что речь идет о деньгах.

Ямми помолчал, затем встрепенулся.

– Я вот о чем подумал. В Японии есть пара инвесторов, которые согласны вложить половину суммы в съемки полностью японской киношки со скромным бюджетом пятьдесят миллионов долларов. Мне остается найти вторую половину – двадцать пять миллионов.

– Ямми, мы это обсуждали. Викорн не имеет ничего против тебя – просто ты человек совершенно не того сорта.

– Ну и как же, черт возьми, должен выглядеть успешный торгаш?

Я окинул его взглядом: нервный, дергается, как лошадь, которой досаждают слепни, отчаявшийся, уже не молод, на ввалившихся щеках явная печать тюрьмы, под глазами мешки.

– Уж точно не так, как ты. Любого таможенника вышибут под зад, если ему придет в голову пропустить тебя без обыска.

По опыту я знал, что уговаривать Ямми бесполезно. В свое время он сделает все как надо или вообще не сделает. Поэтому вернулся на съемочную площадку, где агент ФБР допрашивала Марли.

– В Штатах такая женщина, как ты, имела бы колоссальный успех, – говорила она с двусмысленной улыбкой. – Так в чем же дело?

– Все не так просто, как кажется, – ответила Марли. – Я разыгрываю умилительную девушку из «третьего мира», могу тронуть сердце евнуха, изображаю тайскую шлюху в бикини, обслуживаю напичканных виагрой стариков… – Она вдруг вздрогнула и уставилась на Кимберли враждебно. – А вам-то что от меня надо?

– Немного постмодернизма, – ответила Кимберли. – У меня есть фаллоимитатор.

– Все, снимаем! – закричал, как-то разом обретая властность, вернувшийся из своей берлоги Ямми.

Марли и неразлучная парочка Эд и Джок тут же сбросили халаты и остались совершенно голыми. Марли подошла к кровати и, наклонившись, оперлась на руки, выбирая позу, чтобы груди могли свободно болтаться.

– Мы можем продолжать разговор, – сказала она агенту ФБР. – Пока это только телячьи нежности.

Эд тут же принялся за дело, натирая маслом ее округлую, как яблоко, задницу, словно требующую полировки греческую погребальную урну. Актриса посмотрела через плечо на агента ФБР.

– На что это вы уставились? Ах на Джока! Правда, он великолепен? На улице пройдете и не заметите, но в своем деле он лучший. Может работать даже в стельку пьяным. Словно в нем установлен электрический насос или нечто в этом роде, а то, что надувается, – гигантских размеров.

Кимберли, похоже, все еще страдала от избытка гормонов, потому что сразу охрипла.

– Скажи, когда ты это делаешь, у тебя не возникает чувство, что ты раздолбениваешь весь феминистский матриархат?

– Нет, – нахмурилась Марли. – Мне кажется, я раздолбениваю весь тайский патриархат.

– Вот даже как? – кивнула американка.

По сигналу Ямми она сделала шаг назад.

– Сцена двенадцатая, эпизод первый! – рявкнул режиссер. Марли немедленно принялась стонать. – Стоп! – остановил ее японец и принялся объяснять: – Послушай, душечка, он в тебя еще не вошел. Если ты с самого начала заводишься, как закипающий чайник, что останется на крещендо? – Он подошел к стоящему на столе ноутбуку, что-то проверил, рассеянно поведя мышью. – И еще, моя милая, ты не в той позе. Твой клитор и верхняя часть лобка в объективе камеры на полу, но большая часть члена Джока выпадает из кадра. Подайся задницей на полдюйма назад. Вот так. Великолепно. Запомни эту позицию. Джок, у тебя не опал?

– Я готов. – Шотландец скосил глаза вниз.

– Когда в нее войдешь, не толкай слишком сильно, чтобы не сдвинуть с места, иначе в кадре останутся одни твои волосатые яйца. Пусть все выглядит жестоко, но на самом деле ты вперед не дави. На пленке лучше всего получаются плавные, рассчитанные движения. Ясно?

– На все сто.

– Молодец. – Настроение японца изменилось. Прометеевым усилием истинного художника он подавил в себе отчаяние и улыбнулся. – Мне бы твои способности. Марли, душечка, теперь займемся с тобой. Наш потрясающий Эд будет оглаживать твой зад, точно это дорогая сковорода с тефалевым покрытием. Ты твердо знаешь, что должно произойти, но не представляешь когда, и он доводит тебя до точки безумия. Будь добра, изобрази мне каждым мускулом своего лица агонию предвосхищения. Хорошо, так и замри. Теперь чуть-чуть высуни язычок. Да не вываливай весь – только розовый кончик между алчущих губ. Замечательно. Снимаем второй эпизод.

Второй эпизод был посвящен непосредственно проникновению, и в нем целиком и полностью раскрылся талант Джока.

– Может, пойдем, – простонала Кимберли. – Мне надо либо посидеть остыть, либо мужика.

Когда мы уходили, я впервые заметил высокого, атлетического сложения англичанина лет сорока с чем-то. Он сидел в дальнем конце студии на пластмассовом стуле в модном, отлично сшитом костюме свободного покроя и внимательно за всем наблюдал. Из-под открытого ворота блестела филигранная золотая цепочка. Я уже знал, как он выглядит голым и что зовут его Том. Укол ревности был такой силы, словно Дамронг не умерла.

«Том, ты великолепен. Мне невыносима мысль, что ты можешь переспать с другой женщиной. Это выше моих сил».

«Не беспокойся. После тебя разве может потянуть на другую?»

Зачем он здесь?

По дороге обратно в Сукумвит я сказал Кимберли, что мне необходимо забрать Лека из больницы, где он проходил ежемесячную проверку. Американка немедленно предположила, что у него ВИЧ и что необходимо принять меры предосторожности – например вылезти из этого такси и нанять другое. И мне пришлось ей объяснить, что его состояние здоровья превосходно, а проверки связаны с изменением пола. Обычная процедура не предполагала немедленного отсечения яичек, но при помощи эстрогенных гормонов способствовала обретению нового «я». А хирургическое вмешательство предусматривалось почти на самой последней стадии. Мои слова превратили агента ФБР в беспомощное существо, увлекаемое оползнем собственного любопытства, и когда Лек плюхнулся рядом с ней на заднее сиденье, она не удержалась и уставилась на него.

– Ты такой красивый! – Она разглядывала его разделенные посередине на пробор длинные черные полосы, большие, лишь слегка подведенные овальные глаза, высокие скулы, худощавое продолговатое лицо, оценивала не покинувшую его юношескую гибкость.

– Лорк? – Лек пытался перехватить мой взгляд.

Когда Кимберли вылезала из такси у гостиницы «Грант Британия», у нее перехватило горло.

– Первый раз в жизни вижу такого ангелочка!

В участке я снова вспомнил англичанина по имени Том и попытался представить, какого дьявола ему понадобилось на студии Ямми. В это время зазвонил мой мобильный.

– Этого не будет, – заявили Кимберли.

– Чего именно?

– Мы не можем допустить, чтобы его искромсали. Меня уже замучили кошмары – скальпель так и стоит перед глазами, хотя спать я еще не ложилась. Ух!

– Разумеется, будет. Для транссексуала хирургическая операция – самый важный день в жизни, рождение его истинной сути.

– Не будет! – отчеканила агент ФБР – так говорят американцы, когда собираются забросать будущее бомбами до полного его повиновения. – Он слишком красив. Дай мне номер его телефона.

– Не дам, – отрезал я и закрыл мобильник.