Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Вердон

Соавторы: Джон Бердетт,Алекс Никсен,Харим Ким,Джек Тодд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 148 (всего у книги 201 страниц)

Кто-то испуганно вскрикивает, девушки в пышных платьях липнут к своим парням, а преподаватели и сотрудники зала обеспокоенно подходят к высоким окнам.

Сквозь них видно, как из выбитых окон здания напротив поднимается дым – темный, почти черный, вперемешку с красными сполохами. Кажется, это не языки пламени и не искры, а будто умышленно вложенные во взрывное устройство частицы чего-то. Присмотревшись, я понимаю, что мне не кажется.

Цветы. Легкие, каким-то чудом оставшиеся целыми, они поднимаются вверх и медленно опадают подобно странному дождю. Несколько секунд, и все они осыпаются пеплом, потому что меж клубами дыма прорывается пламя.

Люди вокруг отходят от первичного шока, начинают переговариваться, что-то обсуждают, а отец первым достает телефон, чтобы вызвать службу спасения, бросив на меня лишь короткий взгляд. Судя по всему, разговор мы продолжим дома.

Я пытаюсь сосредоточиться, однако у меня не выходит: монстр притягивает меня обратно к себе, сжимает пальцами плечи.

– Представления бывают разными. – Я стою к нему спиной и не вижу выражения лица, но знаю, что он ухмыляется, сверкая горящими глазами, когда шепчет эти слова: – И ты должна научиться наслаждаться всеми.

Выпускной – тоже своего рода представление.

Аманда

06/2015

Watch me get it get it wrong at the top of my lungs

While you front for every one, while you tip toe for fun

I can scream until your ears bleed, you’re never gonna hear me

You hear what you want, but you never wanted me

Icon for Hire – Watch Me

Тем же вечером мы с отцом сидим на просторной кухне, мрачно поглядывая друг на друга. Висящие над столом часы противно тикают, рассекая висящую в комнате почти осязаемую тишину. Я жду, когда что-то произойдет: отец наконец взорвется криком и выпустит наружу ту злость, которая плещется в его серых глазах, лопнет с оглушительным звоном какой-нибудь из бокалов в шкафу или где-то за окном прогремит такой же взрыв, за каким мы наблюдали во время выпускного.

Но ничего не происходит.

– Аманда, я жду объяснений. – В голосе отца не слышно злости, звучит он скорее разочарованно. Да и вздыхает с явной досадой.

И я вздыхаю вслед за ним. Будет куда легче, если он все-таки научится демонстрировать эмоции: быть может, тогда я все-таки его пойму. С раннего детства он кажется мне безразличной, увлеченной одной лишь работой машиной. А я – в этом сомневаться не приходится – представляюсь ему ходячей проблемой. Здоровенной такой, худшей во вселенной.

Сколько себя помню, отец был уверен, что единственная тяжесть в моей жизни – недостаточное количество визитов к психотерапевту. Я подавляю рвущуюся изнутри улыбку. Столько времени, денег и попыток заглушить ужасный голос внутри, столько стараний доктора Браун, которые раз за разом перечеркивал отец. Игнорируя меня, стигматизируя травмы и не обращая внимания на попытки с ним общаться, он сам из года в год толкал меня в объятия человека, которого мы оба так по-разному ненавидим.

Мне просто нужно было немного понимания. Он это осознает? Вряд ли.

– Каких? – Я устало подпираю голову рукой и поудобнее устраиваюсь на стуле. Достаю телефон и лениво перелистываю список любимых песен. Слушать музыку сейчас будет куда приятнее, чем отца.

– Кто это был? – спрашивает он, скрестив руки на груди, и смотрит так, словно я в чем-то виновата. О, ему лучше не знать в чем. – Откуда? Возрастная категория уж явно не твоя – не представляю, где вчерашняя старшеклассница может познакомиться со взрослым мужчиной. И почему, черт побери, он как две капли воды похож на Роудса?

Я гляжу на отца в ответ и не осознаю, как он может не понимать очевидных вещей. Конечно, я не жду, что отец вдруг догадается обо всем, что я натворила, – о том, куда исчезло просто невероятное количество денег с наследных счетов, или где я пропадаю ночами, а иногда и днями, или чем занимаюсь и почему у меня уже несколько месяцев как не такой потухший взгляд. Чтобы ответить на эти вопросы, он должен меня понять, а до понимания ему как до Луны. Но догадаться о чем-нибудь мог ведь. Ну хоть о чем-то!

Интересно, как бы сложилась моя жизнь, будь отец чуть более чутким? Наверняка рано или поздно я нашла бы того, кто был бы отвратительно похож на моего монстра и выплеснула бы на этого человека все ненормальные эмоции. Отец и не догадывается, насколько глубокий след оставил в моей душе Лоуренс Роудс. Тогда, в далекие четырнадцать, и потом, во время визитов в тюрьму. Он продолжает и по сей день.

Ни одна песня не подходит под настроение. Бросая взгляд куда-то сквозь отца, я вспоминаю о чудесных красных сполохах живых цветов внутри клубов дыма и гари.

– Парень. – В моем ответе нет конкретики.

Я не смогу объяснить, даже если и захочу. «Серийный убийца, которого вытащили из тюрьмы на твои же деньги», – так я скажу? Нет, конечно же нет.

– Люди иногда знакомятся друг с другом, начинают… встречаться. – Глупые смешки срываются с губ между словами. Встречаться. Мы с монстром не начинали встречаться, наши отношения не имеют ничего общего с романтическими. Не знаю, как называется происходящее между нами. Болезнью? – Или ты ждал, что меня пригласит кто-нибудь из школы? Да меня там никто терпеть не мог, только избивали и в шкафчик запихивали. Но тебе-то откуда об этом знать, ага? Неоткуда.

В голосе явно сквозит детская обида. Я помню очень многое из того, что стоило бы забыть, и грехи отца отложились в памяти почти так же ярко, как запах крови и чернил, жутковатый хриплый счет до четырех и изувеченное сердце матери. Так много боли, простить которую я не смогу никогда.

«Сделай мне больно. Еще больнее». – Как же забавно, что иногда я прошу об этом сама. К счастью, не отца.

– Не говори глупостей. – Он наступает на те же грабли: отмахивается от меня. Не видит проблемы: наверняка свято верит, что все они только у меня в голове. О, он даже не догадывается, что в ней происходит. – Сколько ему лет? Тридцать? Тебе всего восемнадцать, Аманда, очнись. Спустись с небес на землю и прекрати искать отражение своих травм в других людях.

В других людях! Мне уже так смешно, что я не могу держаться и хохочу в голос, запрокидывая голову. Мы с отцом живем в разных мирах, боже мой. Смех мой стихает так же резко, как и начался.

– Тридцать два, – зачем-то поправляю я.

– Не верю, что доктор Браун могла посчитать это улучшением, – бросает он с отвращением. Его тошнит от меня не меньше, чем от монстра. В памяти всплывают предсмертные хрипы Марка и Саманты. Да, глупо отрицать, я тоже тот еще монстр. – И запрещаю тебе, как ты выразилась, встречаться с этим человеком. Не доросла еще до таких отношений.

Запреты отца, конечно, веселят, но я больше не смеюсь. Он не обращает внимания, сколько раз и куда я ухожу из дома, но мгновенно меняется и пытается играть в озабоченного жизнью родителя, когда дело касается его репутации. Подумать только, я ведь позволяю себе творить такое на людях! Портить его репутацию танцами. Я закатываю глаза.

«И не стану, даже если ты будешь молить меня об этом, стоя на коленях». – Слова монстра вспоминаются внезапно. Хочется вернуться в прошлое и встать перед ним на колени назло отцу. Жаль, не получится.

– Каких – таких? – интересуюсь я, лениво растягивая слова. Улыбаюсь дурно и неприятно. – И что ты собрался мне запрещать, если это мое последнее лето дома? Университет уже давно принял документы, и лучше я буду жить в кампусе с кучей других студентов, чем в твоем поганом доме.

Именно в его доме. Даже собственная комната здесь едва ли принадлежит мне – отец неустанно напоминает об этом каждый раз, когда я покрываю стены изображениями прекрасных в своей отвратительности ликорисов. Эти цветы уже много лет сводят меня с ума. Отец может сколько угодно сопротивляться, плеваться от моего желания рисовать, но я уже поступила на художественный факультет и буду писать картины столько, сколько вздумается. Пусть и самые обычные.

– Мне все равно, Аманда. – Не способный на настоящие эмоции, отец не грохочет ладонью по столу, а всего лишь постукивает по поверхности пальцами. Меня здорово подташнивает от его пресности. Ему не хватает искры. – Ты можешь учиться где хочешь, покуда не собираешься претендовать на участие в семейном бизнесе. Мне там такие, как ты, даром не нужны. Но вести себя прилично изволь – тебя, в конце концов, еще замуж потом выдавать.

– Жду не дождусь этого представления. – И на этот раз на моих губах играет противная ухмылка.

Отец не понимает каламбура и ни на мгновение не меняется в лице. Я разочарованно вздыхаю и поднимаюсь из-за стола, прихватывая с собой телефон.

– И не вздумай все испортить, Аманда.

Если и есть что-то, в чем я, по мнению отца, хороша, так это в том, чтобы все портить. И я наверняка оправдаю худшие его ожидания. Он такой скучный и предсказуемый.

А я – нет. И он сам приложил к этому руку.

Лоуренс

05/1995

You are losing your mind

And it makes you sick a sickened soul

And your world is going under

Like you never existed in this world at all

Combichrist – They

Когда-нибудь родители умолкнут. Со стороны гостиной снова доносится шум: мать кричит и бьет посуду, грохочет мебелью, а вслед за ней повышает голос отец. Но когда-нибудь они замолкнут, я знаю. Крепко сжимаю в руках карандаш и намечаю на бумаге человеческую фигуру: руки, ноги, голову, но толстые линии выглядят грязно и неаккуратно, и я недовольно кусаю нижнюю губу.

Рисование больше не приносит удовольствия. Не помогает успокоиться, не позволяет отвлечься от криков. Еще немного, и родители разойдутся в разные стороны: мать уйдет из дома, как делает всегда, а я останусь один на один с отцом. С этим противным пропитым уродом, которому хочется вонзить карандаш в глаз. Однажды я даже попытался, но что может сделать тринадцатилетний подросток здоровенному амбалу? Рядом с ним я выгляжу просто смешно. Как тонкая фигура с рисунка – только руки у меня еще не переломаны, а шею не пересекает косая линия.

Судя по звукам, отец толкнул в сторону матери диван. Я качаю головой, поднимаюсь с пола и отбрасываю в сторону альбом: нужно смыться из дома раньше, чем кто-нибудь спохватится. Пересидеть в подвале или у соседей – у Симмонсов, кошка которых совсем недавно умерла. Задохнулась, а перед этим показала мне, почему люди так упиваются силой. Я пока еще не того уровня, но кое-что все-таки понял: можно быть слабым и незаметным, но достаточно сообразительным, чтобы другие подчинялись. Слушались и делали ровно то, чего хочется мне.

С родителями такой фокус пока не работает. Но только пока. Осторожно, не создавая лишнего шума, крадусь к входной двери, однако не успеваю пройти всего пару шагов: мать ураганом проносится мимо, а ей вслед летит початая бутылка. Разбивается о голую бетонную стену, пиво стекает по ней вонючим пятном. Таким же уродливым, как десятки других – от алкоголя, крови и блевотины. Наш дом выглядит как клоповник, и оттого свалить отсюда хочется еще сильнее.

Только никуда уже не деться. Раз мать вышла за дверь, значит, отцу понадобится новая груша для битья. И кричать на меня он не станет: знает, что я никогда не отвечу. Шаг, второй, третий, и когда я кладу ладонь на дверную ручку, отец бесцеремонно хватает меня за плечо. Болезненно.

– Куда это ты намылился, Ларри? – спрашивает он, и язык его заплетается. – А ну, давай дуй обратно. Помнишь, что я сказал тебе в прошлый раз? Эта потаскушка может валить хоть на все четыре стороны, но ты мой сын, а значит, принадлежишь мне. Ты же понял? Ты не дурачок, Ларри.

Да, я не дурак, поэтому скриплю зубами и напрягаюсь всем телом, но не двигаюсь. Если помолчать минуту-другую, отец может отвлечься, забыть обо мне и приложиться к новой бутылке, а там и задремать. Пьяный, он едва ли способен себя контролировать. И в голове его нет ничего, кроме слепого желания напиться до чертей перед глазами или как следует начистить кому-нибудь морду. И обычно этот кто-то – я, которым мать прикрывается вновь и вновь.

Ребра только-только срослись с прошлого раза, дыхание перестало отзываться болью в груди, а мать снова ушла. Сбежала, потому что знала: отец не пойдет за ней, если ему на пути попадусь я. Она могла бы позвать одного из своих ухажеров на помощь, криками разбудить соседей, чтобы те вызвали полицию. То ли дело я – никогда не кричу, не жалуюсь, только пытаюсь дать отпор. Бесполезно. Я слишком хилый, слишком слабый. И слишком сообразительный. Жаль только, недостаточно, чтобы обставить мать в ее же игре.

А ведь когда-то я думал, что она заботится обо мне, казалось, что ей есть до меня дело. Лет в десять я многое бы отдал за ее яркую улыбку и искрящийся взгляд серых глаз. Теперь и слышать-то о ней не хочется. И рано или поздно мать умолкнет.

– Чего молчишь? – Отец отвешивает мне ощутимый подзатыльник, ерошит спутанные длинные волосы. – Язык проглотил? Где ты шлялся на прошлой неделе, уродец? Мегера Симмонс жаловалась, что ты ошивался у них во дворе, как раз когда у них кошка пропала. А ну, признавайся, твоих рук дело? Только тебе такое могло в голову прийти.

Я молчу. Кошку Симмонсов я видел не так давно, в подвале, когда душил ее. И глаза ее сверкали так ярко, что несколько минут я смотрел на нее как завороженный. У людей видел такой взгляд лишь однажды – это был взгляд матери, яркий и отвратительный одновременно. Правильный.

– Ты оглох, Ларри? – рычит отец, замахивается и наотмашь бьет меня по лицу. – Господи, даже родить нормального ребенка не могла, клуша! Толку от такого, как с козла молока. Чего отворачиваешься? Стыдно стало, что придурком родился? А это что за хрень?!

Он хватает меня за запястье и тянет за руку с такой силой, что плечевой сустав сводит нестерпимой болью. Я жмурюсь и шиплю, отступаю, но этим делаю лишь хуже: хватка у отца стальная, при всем желании не выбраться. Как жаль, что карандаш остался в комнате. Глаза отца так близко, но они пустые, подернутые алкогольной дымкой, мутные и неинтересные. Каждый раз, заглядывая в зеркало, я благодарю небеса за то, что родился ни капли не похожим на этого урода.

У меня глаза матери – яркие, искрящиеся, живые, а на запястье красуется свежий ожог.

– Тебе же тринадцать, на тебе все должно заживать как на собаке, – выплевывает отец с отвращением и давит пальцами на вздувшуюся кожу. Пузыри ожога лопаются, но я терплю. Заткнуться, не отсвечивать – этого достаточно, чтобы пьяный урод потерял ко мне интерес хотя бы на несколько минут. – Сигаретами балуешься, небось? Наверняка мамашка приучила, что еще с нее возьмешь.

От его зловонного дыхания подташнивает, хочется отвернуться. Вырвать руку из цепкой хватки, поставить подножку, уронить амбала и опрокинуть на него канистру бензина, а потом поджечь. Точно как я поступил со свалкой за чертой города. Бутылка бензина, которую я стащил в гараже, всего одна спичка, и пламя полыхало до самых небес. Я смотрел на него минут пятнадцать, представляя, как однажды огонь поглотит собой и отца, и мать, и наш гребаный дом, а может, и меня самого тоже.

Мне до тошноты надоело здесь торчать. В доме, где никому не было до меня дела. В доме, где противное имя Ларри означало только боль, унижение и предательство. В доме, где самые страшные навязчивые мысли становились реальностью. Мои мысли.

– Нет, – произношу я спокойно и безразлично. Отец тянет меня на себя, от него несет алкоголем, потом и прогорклым маслом. – Только спичками.

– Только спичками, значит? Я тебе сейчас покажу спички, засранец малолетний.

Стоило промолчать, и я об этом знаю. Держать рот на замке и наблюдать, анализировать, запоминать – это первое правило в доме, а я так глупо его нарушил. И если я не в состоянии контролировать себя, как собираюсь дальше жить в этом мире? В мире, где стоит хоть раз пустить ситуацию на самотек, как все полетит в тартарары. Прямо как сейчас.

Отец тащит меня на кухню, оставшиеся пузыри на запястье лопаются и горят огнем. Я упираюсь изо всех сил, хватаюсь свободной рукой за дверные косяки, диван и покосившийся шкаф, но все без толку. Мой удел – кусать губы от боли и смотреть исподлобья, мрачно и агрессивно. Как загнанный зверь, что копит злобу внутри, чтобы однажды выпустить наружу.

– Раз мать тебя не воспитывает, этим займусь я. – Отец хватает ложку с кухонного стола, щелкает конфоркой газовой плиты.

Нет, только не снова. Пусть распускает руки, лупит до потери сознания или орет так, чтобы уши закладывало, только не трогает больше ложки. Меня пробирает дрожь, животный страх поднимается изнутри и накрывает с головой, как океанская волна – берег. Я дергаюсь, вырываюсь и толкаю отца в сторону.

Бесполезно. Бежать некуда.

– А ну, щенок, не дергайся, – пьяно, глуповато хихикает отец, и ухмылку его хочется размазать по лицу. Я оглядываюсь вокруг в поисках чего-нибудь тяжелого или хотя бы ножа, но рядом валяется только старый половник, кое-где уже проржавевший. Нервно сглатываю, чувствуя, с какой частотой грохочет в груди сердце. – Иначе хуже будет. И ты прекрасно это знаешь.

О да, я знаю. Раскаленные над конфоркой ложки, вилки или столовые ножи – любимый фокус отца. Плюнув на план, на самоконтроль и привычку терпеть, пока отца не отпустит, я впиваюсь зубами в его запястье чуть повыше того места, где у меня самого остался ожог от насквозь прогоревшей на свалке балки.

Его кровь просто отвратительна на вкус: солоноватая, с ярким металлическим привкусом и будто бы даже горькая. Ничего удивительного. Какое он дерьмо снаружи – такое и внутри.

– Ах ты, тварь малолетняя! – Он с силой прикладывает меня лбом о кухонную столешницу. Голова едва не раскалывается от боли, а перед глазами на мгновение возникает яркая вспышка. Правильно, пусть лучше лупит. – Кем ты себя возомнил? Ты, щенок, свое место знать должен! То, что тебя однажды не впихнули в резинку, вовсе не значит, что ты какой-то особенный, ты понял? Ты всего лишь выродок своей мамашки и мой сын. Мой, понял? И я могу делать с тобой все, что сочту нужным.

– Чего ж тогда не прикончишь? – ухмыляюсь я, сам того не ожидая. – Это решило бы все твои проблемы.

Да и мои, честно говоря, тоже. Но я умирать не планирую – когда-нибудь обыграю родителей в их же игре. Выясню, что делает глаза матери такими яркими и как может простая предательница обладать таким взглядом. Почему она особенная. Может, с ней стоит играть по правилам отца? Только для этого нужно повзрослеть: набраться сил и заткнуть амбала, перехитрить мать и запереть ее дома.

Или вызвать полицию.

– Размечтался, – смеется отец. – И что тогда предлагаешь делать? Гоняться за твоей мамашей по всему городу?

– Силенок не хватит. – Я не спрашиваю, а констатирую факт, и в голосе не слышно ни злости, ни недовольства: тон у меня совершенно бесцветный.

В пустых глазах отца вспыхивает злость, он одним движением прижимает раскаленную докрасна ложку к моему искалеченному запястью и улыбается самой отвратительной улыбкой. И до чего же он сейчас довольный, как мальчишка Симмонсов, когда родители подарили ему на Рождество велосипед. Тот катался на нем целый час, прежде чем наехал на яму и свалился носом на асфальтовую дорожку, а потом расплакался.

В отличие от соседского мальчишки, я не ною. Коротко выдыхаю от боли, но стискиваю руки в кулаки и сжимаю зубы. Отцу только и надо, чтобы я поддался и показал, насколько слаб. Я изучил его вдоль и поперек, и этого достаточно, чтобы потерпеть еще немного, а потом нанести удар. И пусть отец не задохнется от боли, на его руках не останется уродливых волдырей, не треснут от удара его ребра и не вырастет на лбу шишка, но он сломается. Рано или поздно.

Заткнется и не сумеет и пальцем меня тронуть.

Из кухни и гостиной в нашем доме сегодня не доносятся крики, потому что моя мать, Офелия, уже два часа как ушла к соседям. Безутешная жена неблагополучного, ненормального мужа, в глазах мистера и миссис Симмонс она едва ли не героиня, но за ее героизмом стоит мрачный, тут и там покрытый шрамами и ссадинами сын. Я. Всегда такой спокойный и безразличный, со взглядом загнанного зверя, но удивительно правильный – любой на улице скажет, что я прислушиваюсь к матери и уделяю большую часть времени учебе. Читаю, рисую и играю на скрипке, даже когда пальцы сводит от боли.

Этой ночью мать и не думает возвращаться домой. Знает, что ее там ждет: недовольная рожа мужа и побитый, загнанный в угол сын. Но она ошибается. Утром, когда она наконец приходит, ее ждет отряд полиции во главе со мной, умиротворенным, тихим. И при виде моих небрежно перевязанных бинтами рук, при виде запекшейся крови на лбу и пустого, безразличного взгляда у матери, наверное, сжимается сердце.

Может быть, нам стоит поменять что-нибудь в своей жизни. Может быть, мы сумеем все наладить и стать нормальной семьей. Ведь и она, и отец когда-то любили друг друга. Но когда она просит офицера не арестовывать мужа, в ее голове, наверное, что-то щелкает. Что-то невероятно глупое.

– Мы все равно заберем его в участок, мэм, – говорит офицер, качая головой. – Составим протокол, может, помаринуем вашего мужа сутки-другие, чтобы в себя пришел. А дальше уже сами будете решать, только не с нами. Так издеваться над ребенком – это не шутки, и разбираться тут будет социальная служба. И то, что сын ваш сам пришел в участок, чести вам не делает, мэм.

– Я знаю, – едва не плачет мать, крепко стискивая мою ладонь в своей. – Я…

– Ты справишься, мама, – говорю я, но не улыбаюсь и смотрю мрачно, тяжело. – Правда же?

– Правда.

Я был прав. Мать – всего лишь предательница, и верить ее словам все равно что вестись на глупые апрельские розыгрыши.