Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Вердон

Соавторы: Джон Бердетт,Алекс Никсен,Харим Ким,Джек Тодд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 150 (всего у книги 201 страниц)

Аманда

01/2016

The kind of bad that make you feel good, good

God, the kinda wrong that make you feel right

The little death that make you feel alive

The kinda shouldn’t that mean that you should, should, should

Bones UK – Dirty Little Animals

На улице давно уже ночь: среди облаков и темных туч наверняка не видно ни луны, ни звезд, и все вокруг освещают фонари и бесконечное множество ярких вывесок. Но здесь, на старой заброшенной станции метро, нет ни окон, ни дверей, и понять, сколько сейчас времени, или узнать, ночь снаружи или день, не выйдет.

Я тянусь к телефону и смотрю на время: всего лишь половина третьего, а кажется, будто как минимум утро. Битый час сижу в углу и просто жду. Не знаю, зачем подчинилась и почему просто не поднимусь на ноги, не посмотрю, чем за единственной в помещении дверью занимается этот урод.

Слышится протяжный стон боли, а затем и пронзительный крик. Судя по всему, жертва наконец пришла в себя. Интересно, кто это. Не просто так монстр позвал меня сюда именно сегодня и велел сидеть в пустой, если не считать пары лампочек, комнате.

Впрочем, это и комнатой-то назвать сложно. Скорее каморка, которая предназначалась то ли для персонала, то ли для инвентаря, когда эту станцию еще планировали запустить.

– Твой выход, дорогая. – Из-за дверей наконец доносится голос монстра, и в нем слышится нетерпение: он не любит, когда я опаздываю.

А я не люблю, когда он мне указывает, и что теперь? Или все-таки люблю? Я слушаюсь его так часто, что перестаю понимать, действительно ли мне это так уж сильно не нравится. Однажды я даже назвала его… Нет, об этом и думать не хочется. Не стану я так его называть. Никогда больше.

Однако я все равно выхожу из каморки и оглядываюсь вокруг, оказавшись в ярко освещенном основном зале. Здесь куда просторнее, а на полу, между парой столов – высоким и пониже, на котором аккуратными рядами разложены инструменты, – скрючился от боли мужчина. На вид он не старше двадцати, светловолосый, он не связан, но мне ли не знать, что это и не нужно: монстр всегда пользуется препаратами. Когда-то я сама прошла через это – все тело парализовано, не получается пошевелить даже глазами, но ощущается каждое прикосновение, словно чувствительность выкрутили на максимум.

Воспоминания меня больше не тревожат: достаточно того, что их создатель стоит рядом, как живое напоминание о пережитом. Однако если прошлое остается в прошлом, то настоящее – это нечто совершенно иное. Неправильное, отвратительное и такое… прекрасное. Фу, до чего я докатилась. Нет в этом ничего прекрасного! Это я – я сама – извратила собственную шкалу ценностей, перевернув ее с ног на голову.

Стала таким же монстром.

– Ты просила научить тебя правильно обращаться с холстами. – Настоящий монстр наклоняется ко мне и вкладывает в ладонь длинный тонкий нож. Нетрудно догадаться, что это лишь один из множества инструментов сегодняшней ночи. – Вперед, покажи мне, что ты умеешь.

Ничего. Сейчас я отчетливо понимаю, что не умею ровным счетом ничего: все мои умения основываются на воспоминаниях и коротких ударах ножом, которыми я оборвала жизни пары старшеклассников.

Бросив на монстра продолжительный взгляд, поджимаю губы. Он выглядит так, словно явился не на бойню, а в театр – в идеально выглаженной и наглухо застегнутой белой рубашке, с изящно завязанным и закрепленным несколькими зажимами красным платком вместо галстука, в таком же красном пиджаке. И его глаза, блестящие из-под художественно растрепанной челки, сверкают будто бы тоже красным.

Нет, мне просто кажется.

Родинка сегодня на своем законном месте.

Человек на полу смотрит на меня с животным ужасом, когда я склоняюсь к нему. Он еще двигает глазами, шевелит губами, но уже не оказывает никакого сопротивления: позволяет коснуться грудной клетки, примериться к сердцу. Становится совсем не по себе, когда я понимаю, что ничего не чувствую. Мне плевать, кто этот человек и откуда монстр его притащил, ждет ли его где-то там семья.

Он – холст, и эта мысль оседает незыблемой истиной в голове.

Что ж, некогда думать, правда? Я хочу попробовать, хочу научиться.

Сначала – аккуратно дойти до ребер. Я делаю набросок и вздрагиваю, прислушиваясь к крику жертвы, а нож легко расправляется с тонким слоем кожи, столь легко проходит сквозь плотные грудные мышцы и почти упирается в кость. Еще немного, и я бы все испортила – мне просто повезло вовремя остановиться.

Кровь заливает руки, пачкает надетые заранее черные виниловые перчатки, и я спешно отстраняюсь, чтобы не заляпать платье. Кое-что из уроков монстра я все-таки уяснила: у меня нет права выглядеть плохо во время представления.

На лицо на мгновение находит тень. Когда эта установка превратилась в мою собственную? И как много других «уроков» я успела усвоить? Тело пробивает дрожь.

Несколько секунд стою на месте, вглядываясь в лицо мужчины. Действие препаратов постепенно сходит на нет, и его искажают эмоции: ужас, презрение, мольба – все смешивается в коктейль, который я не прочь выпить залпом. Навязчивый запах свежей крови подстегивает ощущения, заставляет потянуться окровавленными пальцами к лицу.

Попробовать.

– Рано, – приказывает монстр и перехватывает мою руку. В отличие от меня, у него белые перчатки. – Сегодня ты не животное, дорогая, ты почти художник. Берись за пилу и вскрывай.

Хорошо. Сегодня стоит поиграть в хорошую девочку, если я планирую выяснить, как покончить с этим ублюдком. Так что послушно тянусь за медицинской пилой, а в сознании медленно стелется туман. Никогда в жизни я не заходила так далеко. Я еле держусь на ногах, а дыхание такое частое, словно несколько минут назад я пробежала кросс. Это всегда так заводит?

Кости едва слышно хрустят и крошатся под аккомпанемент нечеловеческих криков. Кто бы сомневался, я действую неаккуратно и топорно, к тому же прекрасно слышу, как монстр цокает языком у меня за спиной, чувствую на себе его прожигающий взгляд. Чего он ждет? Идеального результата с первого раза? Мне даже не нужно отвечать на эти вопросы. Сама знаю, что так оно и есть.

Он ждет, что я буду совершенством, потому что все остальное для него пустой звук.

Даже когда жертва теряет сознание и отключается, я чувствую, как под пальцами бьется его горячее сердце. Работа так себе: часть осколков провалилась внутрь, искажая и без того своеобразный вид. Я завороженно смотрю на движение еще живого сердца, на спиленные кости и кровь. Это совсем не то же самое, что лишить языка говорливую Саманту Джонс. Совсем не то, что вонзить нож в шею зарвавшегося Марка Гордона.

Ощущения другие, и сейчас бы коснуться сердца, попробовать… Я пытаюсь представить, как делаю то же самое, что когда-то сотворил монстр, и мне вдруг становится дурно. Чем тогда мы будем отличаться друг от друга? Чем отличаемся сейчас? Я ведь зашла непозволительно далеко и без него.

Я обречена. Я не бегу из этого тоннеля в ужасе, не пытаюсь наброситься на монстра – хотя очень хочется – и, что самое страшное, не чувствую угрызений совести. Просто холст. Пока еще живой человек, со своими проблемами и эмоциями – просто холст.

– И что ты чувствуешь? – Голос монстра, словно шепот дьявола, раздается у меня над ухом, а горячее дыхание обжигает кожу.

– Восторг. – И я не вру: восторг, возбуждение и желание зайти как можно дальше, любопытство. Спустя почти пять лет настала моя очередь превратиться из жертвы в охотника.

Даже тогда, когда настоящий охотник стоит у меня за спиной.

– Прекрасно, – шепчет он, вкладывая мне в окровавленные ладони скальпель. – Удиви меня, дорогая.

Оборачиваюсь я к нему резко, сама того не ожидая. Смотрю в блестящие то ли от восторга, то ли от такого же, как у меня, возбуждения глаза и крепче сжимаю в руке инструмент. До чего велик соблазн вонзить его в горло монстра. Посмотреть, как из пробитой артерии фонтаном брызнет кровь, как потухнет взгляд и как сотрется надменное выражение с его лица.

Посмотреть, как он наконец-то сдохнет.

Монстр с легкостью останавливает мою руку, едва я только дергаюсь в его сторону. Ухмыляется.

– Ты меня не убьешь. – И тон у него такой, будто он лучше всех все знает: холодный, пронзительный и уверенный. И ведь так оно и есть. Он знает обо мне даже больше меня самой. – Но если попробуешь удивить меня таким образом еще раз – я буду разочарован. Очень. Глубоко. Разочарован.

Слова бьют сильнее хлыста, каким монстр может высечь меня, если захочет. Пронзают глубже любой иглы, какую он может вонзить. Глубоко в душе мне вовсе не хочется его разочаровывать.

– Как скажешь, – усмехаюсь я и заканчиваю фразу неожиданно даже для самой себя: – Мастер.

Сердце жертвы больше не бьется. Извлеченное из грудной клетки, оно выглядит безжизненно и… одиноко. Я бросаю на него взгляд и понимаю, что смотреть на человеческое сердце теперь вовсе не противно: ему всего лишь не хватает деталей.

Хочется видеть его другим: нанести несколько узоров скальпелем, добавить тычинки, как у настоящих паучьих лилий. В памяти еще живо воспоминание, что их монстр обычно делал из пальцев жертв. Но без него у меня ничего не получится, сама я могу лишь пустить орган на лоскуты.

Мне не хватает знаний. И опыта.

– Молодец, дорогая, – ухмыляется он и одним движением заставляет меня подняться на ноги.

Понятия не имею, что делает его ухмылку такой довольной – результат или моя случайная оговорка. Мне никогда не хотелось звать его так. Я просто ошиблась и вместо очередного оскорбления произнесла… это.

– А теперь будь хорошей девочкой, останься рядом и просто посмотри. – Он хватает меня за надетую на шею цепочку и тянет на себя. У нас ощутимая разница в росте, несмотря на то что он заставляет меня носить туфли на каблуке, и это движение выглядит угрожающе. Его шепот звучит и того хуже: – Терпеть не могу, когда меня отвлекают от работы.

И я смотрю: завороженно наблюдаю, как он, стоя перед высоким операционным столом, орудует скальпелем, подобно настоящему художнику. Его движения изящные и отточенные, будто все линии и взмахи моей невероятной твари давно доведены до автоматизма. Какой твари? Приходится тряхнуть головой и растрепать собранные в простенькую прическу волосы, чтобы отогнать в сторону неприятную мысль.

Удивительно, даже спустя четыре года в тюрьме он не потерял навык. Его руки, его длинные пальцы художника двигаются так быстро и легко! И слепой заметит, какой выходит изувеченная плоть из-под его пера: идеальные линии, читаемые формы и никаких лишних деталей. Настоящее совершенство.

Аж дыхание перехватывает. Все это время я послушно стояла поодаль, а теперь делаю короткие шаги в сторону монстра, пытаюсь заглянуть ему через плечо и громко, тяжело и часто дышу. Мне нужно прикосновение этих пальцев. Нужен взгляд темных сверкающих в полутьме глаз. Иначе я просто умру. Точно знаю.

Запахи сырой плоти и крови провоцируют дрожь, и меня вовсе не смущает примешивающийся к ним запах погибшего человека – меня уже добрых полгода не волнуют смерти.

– Тебя это так заводит? – Монстр резко оборачивается ко мне, смотрит с насмешкой и явно издевается. На лице блестят редкие капли крови, а на губах застывает самая отвратительная его ухмылка. – Знаешь, иногда даже я задаюсь вопросом о том, что творится в твоей голове.

Да черт бы побрал тебя и твои дурацкие фокусы! Я смотрю, как он стягивает перепачканные в крови белые перчатки, и не могу отвести глаз от пальцев. Никогда до этого дня я не обращала на них столько внимания.

Они могут стать частью прекрасной композиции. Они могут свести меня с ума. Мысли судорожно перескакивают с одного на другое.

– Нет, дорогая. – Монстр останавливает меня коротким движением руки, стоит только потянуться к нему, и нажимает ладонями на плечи. И по одному только тону можно сказать, что сегодня мне придется играть по его правилам. Опять. – На колени. Ты не получишь ничего из того, чего тебе так хочется, пока не научишься терпеть.

И я подчиняюсь: некогда сопротивляться, я не желаю тратить ни секунды на бессмысленную борьбу, в которой так или иначе проиграю. Мне нужно хоть что-то, или в конце концов я сойду с ума.

– Мое терпение тоже не бесконечное. – Я чувствую его пальцы в волосах и понимаю, что от прически скоро не останется и следа, а на платье проступят следы крови. И за это он тоже меня накажет. Плевать.

Подрагивающими руками я расстегиваю ширинку на его брюках и покусываю губы в предвкушении. Почему он, самый отвратительный человек на Земле, так красив? Монстр должен быть уродом, учитывая, что творится у него в душе, но он до ужаса привлекателен. И даже его чертов член и выступающие на нем вены выглядят восхитительно: я бы коснулась его губами и просто так, из любопытства. А сейчас с легкостью беру в рот и едва не закатываю глаза от удовольствия, чувствуя, как влажно становится между ног.

С чем я только ни сталкивалась в жизни, но никогда не делала ничего подобного – не чувствовала во рту солоноватого привкуса монстра и не задыхалась от его размашистых, глубоких движений. Он никогда меня не жалеет, но я об этом и не прошу. Мне нравится. Кашляя, я изнываю от желания запустить руку под платье и избавиться от странного, такого извращенного удовольствия. Мне больно. И ему, когда я случайно задеваю член зубами, наверняка тоже: я прекрасно чувствую, с какой силой монстр стискивает мои волосы у самого затылка каждый раз, когда это происходит. Мне не должно быть приятно. Я должна чувствовать себя униженной.

А я на пике блаженства: чувствую себя так, словно еще немного, и расплывусь бессильной лужей в ногах монстра. Даже тогда, когда все-таки давлюсь под напором его движений, когда у меня дерет от жгучей боли горло, а член утыкается в стенку гортани. Монстр крепко прижимает мою голову к паху и заставляет сглотнуть все до последней капли. Удивительно, как его сперма не оказалась вдруг смертельным ядом.

И даже когда я окровавленной рукой вытираю с лица остатки поганого семени, делая лишь хуже, мне все нравится. Боже, я обречена, потому что если все это дерьмо не стук со дна, то я не знаю, куда падать еще ниже.

– Тебе идет, – довольно ухмыляется монстр. Тошнотворно.

– Иди к черту. – Я замолкаю на мгновение, но только на мгновение. Уже знаю, что нужно сказать. – Мастер.

Часть третья. Детализация

Эвелин Гласс

02/2010

You are the blackest hole

Heart as dead as your soul

Did it burn inside

When you left me here to die

Night Club – Psychosuperlover

– Рейнард, не вздумай сразу же ставить на ней крест, – тяжело вздыхаю я, глядя на мужа. Его брови недовольно сведены к переносице, губы поджаты – еще немного, и сомкнутся в едва заметную бледную линию. Злится, конечно же, чего еще от него ждать?

Сегодня мы с нашей дочерью впервые посетили психотерапевта. Повод был незначительный и глупый: Аманда, как и многие дети, общается с воображаемыми друзьями. Детская непосредственность, буйная фантазия, совсем иные взгляды на мир, нежели у взрослых, – все это позволяет детям придумывать себе не только друзей, но и целые миры. Пусть и в четырнадцать лет.

К сожалению, Рейнард со мной не согласился. Аманда без задней мысли рассказала ему о своем друге по имени Ларри, с которым общается едва ли не каждый день, и даже поделилась их любимыми темами для разговора. Очень жаль, что я упустила этот момент из виду – зная об отношении мужа к любым психическим отклонениям, я вполне могла остановить дочь, – и не успела сгладить ситуацию. Психотерапевт, к которому мы привели Аманду, на мою сторону не встал.

– Ты в своем уме, Эвелин? – раздраженно бросает Рейнард в ответ. Кажется, еще мгновение, и муж закатит глаза, стукнет ладонью по столу, за которым сидит, но нет. Он тяжело вздыхает и поглядывает в сторону гостиной, где осталась наша дочь вместе со своим воображаемым другом. – Врач утверждает, что это психотические фантазмы, а значит, рано или поздно у нее, скорее всего, разовьется шизофрения. А может, она у нее уже есть. Я не потерплю еще одного ненормального в своем доме, даже если это моя дочь.

– Не будь таким пессимистом. – Я улыбаюсь мужу, надеясь, что это хоть немного его успокоит. Рейнард излишне категоричен и не понимает, что рубит сплеча, опираясь лишь на эмоции и негативный опыт.

С бабушкой Рейнарда я никогда не встречалась и могу судить лишь по его рассказам: он не единожды упоминал, что она пыталась убить собственного сына, потому что так говорили голоса в голове, и в один момент подняла руку и на самого Рейнарда. Вот только между его бабушкой и Амандой огромная пропасть, о которой упоминал и психотерапевт. Да, склонность к заболеванию может быть наследственной. Да, фантазии нашей дочери выходят – совсем немного! – за грань разумного, но она никому не причиняет вреда.

И не причинит. Аманда – спокойный и светлый ребенок, она и мухи не обидит.

– Ты же слышал доктора Салливана: с такими состояниями у детей легко справиться, а значит, все с ней будет в порядке. Да, четырнадцать лет – поздновато для воображаемых друзей, но случается и такое. Честное слово, Рейнард, будто ты не знаешь, как это работает. К тому же что ты собрался делать, если не обеспечить ей достойное лечение? Отказаться от дочери? Знай, что этого я тебе не прощу.

Рейнард смотрит на меня, щурит льдисто-серые глаза – сейчас раскричится, а то и применит силу. За пятнадцать лет семейной жизни я видела мужа в ярости всего дважды, однако этого оказалось достаточно. Время от времени он просто не в состоянии себя контролировать: принимает импульсивные и чаще всего ошибочные решения. А однажды он меня все-таки ударил, и я до сих пор жду удара в каждой новой перепалке.

Рейнард недовольно кривит губы и даже не поднимается из-за стола.

– И ты думаешь, что это меня остановило бы? То, что ты мне этого не простишь? Не будь наивной, Эвелин. – Он отмахивается от меня, словно от назойливой мухи. – Если это лечится, то я готов обеспечить ей любого врача, потому что у меня нет ни времени, ни желания вкладываться в еще одного наследника. Но если лечение не даст никакого эффекта, мне придется прибегнуть к другим методам.

Мы говорим об этом не впервые. Все эти годы меня здорово раздражало отношение Рейнарда к дочери: Аманда для него будто бы и не ребенок вовсе, а одна из удачных инвестиций, которая должна рано или поздно окупиться. И сколько я ни пыталась привить ему другие ценности, ничего не вышло.

Рейнард Гласс – бизнесмен до мозга костей, и простые семейные радости ему чужды. Потому-то ему и нужна прекрасно воспитанная и здоровая дочь. Кому и как он сумеет ее продать, если она и в сознательном возрасте продолжит общаться с несуществующими друзьями? Никому, конечно же.

Я тяжело вздыхаю, массируя переносицу пальцами правой руки.

– Скажи мне, дорогой, зачем тебе вообще семья? – устало спрашиваю я. Разговор грозится зайти в тупик и прийти к тому, чем обычно заканчивается каждый наш спор. – Ты ни в грош не ставишь нашу дочь, о себе я вообще молчу. Когда ты в последний раз спрашивал, как у нее или у меня дела? Когда в последний раз проводил с нами время? Едва ли у тебя получится вспомнить. Ты так любишь требовать что-то от других, но сам никогда не даешь ничего взамен. И ты считаешь это нормальным, Рейнард? Семья – не один из твоих контрактов, а мы не твои деловые партнеры, о которых можно забыть, заключив сделку.

– Вы обеспечены абсолютно всем, чего тебе еще не хватает? Многие могут лишь мечтать о такой жизни, – пожимает плечами он.

– Не все в этой жизни решается деньгами. – Теперь губы поджимаю я, а затем наконец повышаю голос: – Ты можешь сколько угодно пытаться откупиться ими от меня или своих любовниц, но от Аманды откупаться деньгами не смей. Это твоя дочь, и если ты так хочешь вырастить из нее «отличную партию» – будь добр ею заниматься. Попробуй с ней пообщаться, может, после этого у нее и в воображаемых друзьях отпадет необходимость.

Снова и снова все сводится к одному: мы не понимаем друг друга, и сейчас, спустя столько лет брака, я уже не могу сказать, что когда-то нашла в этом черством, расчетливом и эгоистичном мужчине. Его ухаживания в те годы казались красивыми, отношение – трепетным. При знакомстве с родителями я подметила, как трогательно отец Рейнарда относится к своей жене, и наивно полагала, что мой муж в будущем станет таким же.

Он оказался человеком совсем другим, а его отец всего лишь прикрывался ширмой участливости и учтивости на людях. Яблочко от яблони.

– В ее возрасте стоит общаться со сверстниками, но она и этого не может. – И сейчас Рейнард не в состоянии замолчать, лишь продолжает сыпать упреками. – Ты сама слышала, что она сказала на приеме: ей неинтересно. Мне, как ты понимаешь, тоже.

– Хоть раз подумай о ком-то, кроме самого себя, боже мой! Аманда – единственное, что еще как-то склеивает нашу семью. Ей нужен отец, иначе я бы уже давно подала на развод.

– Еще один повод подумать о том, что с ней делать, если терапия не даст никакого эффекта.

Нет, я больше не выдержу. Иногда хочется отвесить мужу пощечину – такую, чтобы у него в ушах звенело, – и уйти из дома. Желательно навсегда. Но я могу позволить себе лишь кричать. Нет, не кричать – пытаться докричаться до Рейнарда.