Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Вердон

Соавторы: Джон Бердетт,Алекс Никсен,Харим Ким,Джек Тодд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 144 (всего у книги 201 страниц)

Аманда

05/2013

This world is a wasteland where nothing can grow

I used to have strength, but I ran out of hope

I know it’s my fault that I’m here all alone

This world is a wasteland

Please let me go

Royal & The Serpent – Wasteland

Руки сегодня просто ужасно ноют. Очередная тугая повязка на запястье напоминает удавку, наложенные медсестрой лекарства неприятно жгут кожу, а синеющие выше локтя синяки отзываются болью каждый раз, когда я накидываю на плечи рюкзак. Жаль, так и не смогла дать Майклу сдачи, когда тот в очередной раз прицепился ко мне и отлупил. Да и в прошлый раз вышло тоже так себе. Какая разница? Я привыкла к издевкам в школе, кажется, даже научилась ими наслаждаться. Еблан Майкл понятия не имеет, что меня не волнуют его глупые придирки.

На этой неделе поседела последняя прядь волос, и ему это сильно не понравилось. Доктор Браун говорила, что это связано с пережитым стрессом, только мне седина тоже не по душе, с пшеничными волосами я нравлюсь себе гораздо больше. Или нравилась? Ведь та Аманда – совсем другой человек.

Хрен бы с ними, с Майклом и его дружками. Они не сумеют мне навредить, не смогут сделать ничего, чего не делала я сама или мой жуткий монстр. От одной мысли о нем вдоль позвоночника спускается табун мурашек. Мне до сих пор противно и страшно, и все-таки я хожу к нему раз в месяц, когда никто другой понять меня уже не в состоянии. Жду, что рано или поздно он наконец получит смертельную инъекцию, вот только вопрос, кому из нас двоих удастся отправиться на тот свет раньше, так и остается без ответа.

Монетка-то снова легла ребром.

– Я дома, – сообщаю я пустой квартире и бросаю вещи в прихожей. Отца еще пару часов не будет дома, но когда он вернется, ничего не изменится – едва ли он обратит на меня внимание. Я ведь не выгодный контракт и даже не проект с работы.

Сколько бы ни старалась, как бы ни пыталась быть правильной – ему не было и нет до этого дела. Он каждый раз говорит, что разбираться с моими проблемами должна доктор Браун, а у него нет на это времени. Он всегда чем-то занят.

Когда я торможу у дверей своей комнаты, перед глазами отчетливо встают филигранно отсеченные от тела конечности, вскрытая грудная клетка и сердце – изувеченное, измученное, ставшее частью представления. Самое яркое воспоминание о матери – ее бесконечные крики и паучья лилия. Лилия, в которую монстр превратил ее сердце и грудную клетку.

У него талант. Раны на спине уже давно зажили, но мне до сих пор кажется, будто лилии там высекли буквально вчера. И боль от пинков, что достаются мне в школе, не идет ни в какое сравнение с этой.

В комнате темно, и включать свет совсем не хочется. Не понимаю, на кой черт я вообще существую? Я должна была погибнуть вместе с матерью – в подвале, где пахнет кровью и химией, – и ни о чем больше не думать. Должна была стать частью того шедевра, который монстр так и не закончил.

Прикрыв глаза, я приглушенно смеюсь. Быть может, его шедевр должна закончить я? Когда-нибудь убить его, превратить во что-то куда более грандиозное, чем лилия. Это же просто цветок! Хотя я уверена, из монстра и лилия получится отменная. Тошнота подкатывает к горлу, на этот раз меня сто процентов вырвет, а сил подняться с кровати и дойти до ванной нет.

Интересно, смогу ли я захлебнуться в собственной рвоте? Вряд ли. Отец периодически говорил, будто я ничего не в состоянии сделать правильно, – значит, облажаюсь и здесь.

Жаль.

Кислый привкус во рту и поблескивающая на полу у кровати лужа намекают, что нужно убраться в комнате, а я только и могу, что лежать и смотреть в потолок. Ни умываться не хочется, ни в порядок себя приводить. Зачем? Кажется, я уже умерла. «Аманда-зомби» звучит вполне неплохо, почему бы и нет?

В прихожей громко хлопает входная дверь, и я все-таки вытираю рот рукой, а затем мрачно поглядываю в сторону приоткрытой двери. С чего это отец притащился с работы раньше обычного? Теперь придется умыться, а потом и отмыть комнату.

Ничего страшного, я привыкла.

– Ты сегодня рано, – бесцветно произношу я, когда мы с отцом сталкиваемся в гостиной. На моей плотной толстовке следы крови и пыли.

– Планы поменялись. – Он окидывает меня холодным взглядом и щурится – кажется, презрительно, – замечая кровь и выглядывающие из-под рукавов повязки. Хорошо хоть, что синяков не видно. – Ты снова не в себе. Я позвоню доктору Браун – уверен, она готова будет принять тебя в любое время.

О да, доктор Браун никогда не против – она хороший психиатр и не заставляет болтать лишнего. Только вот очередная сессия мне не поможет, не она мне нужна. Но откуда папаше об этом знать?

– А как же «как дела в школе» или «как здоровье»?

Глубоко в душе еще теплится надежда, что он все-таки обратит на меня внимание. Заметит, что мне нужна помощь, которую не сможет оказать ни один психотерапевт. Помощь, которую нельзя просто купить. И эта глупая надежда наверняка читается в моем тусклом взгляде.

– Ты же знаешь, у меня нет времени на глупости, – хмурится отец и раздраженно взмахивает рукой. Глупости. – К тому же мне звонили из школы: говорят, у тебя начались проблемы с поведением.

А как мне вести себя иначе? Как реагировать на то, что эти уроды смеются над моей трагедией? Да ни один из них даже не представляет, через что я прошла в том сыром подвале. Я могу лишь бить в ответ, пусть и безуспешно, показывать зубы и надеяться однажды стать для них тем же кошмаром, каким стал для меня монстр. Разве это так плохо? Отец сам неоднократно говорил – только не мне, – что за свое место нужно бороться, нужно уметь выживать.

Есть ли у меня место? Разве что на неудобном стуле перед толстой прозрачной перегородкой.

– Четвертый год пошел, пора прийти в себя. – Его тон такой холодный, а взгляд такой пустой. И меня для него как будто не существует. – Если получится договориться с доктором Браун на завтра, я тебе сообщу. А пока иди займись своими делами.

Каждую ночь я переживаю старый кошмар снова и снова. Просыпаюсь от собственных криков, но отцу нет никакого дела, он меня не слышит.

Что ж, придется заняться своими делами, с последнего свидания прошел уже целый месяц, так что завтра я не пойду в школу. Сквозь перегородку в тюрьме «Сан-Квентин» на меня с насмешкой и странным восхищением будут смотреть такие живые, такие яркие глаза монстра.

Аманда

04/2014

If you have no other answer

If your night provides no morning

If you can’t be a good example

Be a horrible warning

SKYND – Aileen Wournos

В старом парке сегодня ни души, лишь прохладный ветер колышет кроны деревьев, а те отбрасывают на землю причудливые тени. Сейчас, когда на Лос-Анджелес опустилась ночь, они кажутся по-настоящему опасными – можно последовать за одной такой тенью и затеряться навсегда.

Прислонившись к массивному стволу дуба, я наблюдаю за Марком Гордоном безжизненными серыми глазами: он выглядит довольным собой. Наверняка пригласил меня сюда, чтобы в очередной раз поиздеваться. Ему же недостаточно того, что он сотворил парой недель ранее: втерся в сломанное, давно уже подорванное доверие и делал вид, будто играет на моей стороне.

– Мне все равно, что там произошло в прошлом, – с фальшивой улыбкой заявил однажды Марк. А потом предал на глазах сотен подростков: вытащил на поверхность малейшие детали моей жизни прямо в холле старшей школы. Нашел даже фотографии.

Я не верю в любовь, не верю даже в симпатию к кому-то вроде меня, но считала разумным поверить в дружбу. Он же не требовал ничего, кроме как «иногда встречаться». Очень зря. В тот день я заглянула в серо-голубые глаза Марка и увидела лишь противное торжество. Уверена, он считал себя невероятно классным, когда бил по самому больному месту. Только его план сработал так себе. Для того, чтобы задеть меня по-настоящему, нужно очень постараться.

И Марк не того поля ягода.

– Знаешь, Гласс, – тянет он таким похабным тоном, что меня невольно передергивает. – Мне показалось, что не стоит просто оставлять тебя наедине со своим горем. Ты уже опытная в таких делах и наверняка не станешь сопротивляться, если на тебя еще кто-нибудь нападет. Так ведь? Силенок не хватит.

– А у самого-то хватит? – Я откровенно храбрюсь, когда ухмыляюсь ему в лицо.

Хочется затолкать им всем в глотку подобные слова. «Ты не сможешь», «у тебя не хватит сил», «не твоего ума дело», «у тебя нет перспектив» – изо дня в день они преследуют меня, будто прокаженную. Раз я до сих пор не сдохла, значит, сил у меня достаточно, и я больше не планирую умирать первой.

Перед глазами невольно всплывает насмешливый, но такой довольный взгляд монстра.

Нет, только не первой.

Марк, видимо, находит мои слова смешными и откровенно ржет. Подходит все ближе и ближе, пока наконец не прижимает меня к дереву. От одноклассника несет удушливым парфюмом и дешевым пивом. Фу, ну и дрянь. Я упираюсь рукой ему в грудь и безо всякого сожаления заезжаю коленом между ног.

– Сука, – сквозь зубы ругается Марк, и на этот раз я замечаю в его глазах откровенную злость.

Неужели до этого он был уверен, что я совсем не буду сопротивляться? Сломанная Аманда Гласс – единственная оставшаяся в живых жертва серийного убийцы и себя самой, со шрамами на запястьях обеих рук – легкая добыча. Он наверняка думал, что взять меня будет так же легко, как убедить в наличии у него каких-то чувств полтора месяца назад.

Ну уж нет.

Марк наступает вновь, но я ловко выскальзываю из цепкой хватки, буквально ныряя ему под локоть. Я худая и не особо-то высокая, силы во мне ни на грош, но кое-что я все же умею. Да, двигаюсь я куда проворнее Марка, но он все-таки сильнее, так что быстро хватает меня за руку выше локтя, толкает обратно к дереву с такой яростью, что от удара спиной о ствол у меня перехватывает дыхание.

Больно.

– Ты убежать, что ли, думаешь? – Марк едва ли не рычит, стискивая пальцами мою шею. Дышать становится все сложнее. – Тебя искать никто не станет. Решат, что опять решила счеты с жизнью свести. И никуда ты отсюда уже не уйдешь. Я не просто так терпел тебя почти два месяца, чтобы не поиметь с этого ничего, кроме твоей постной рожи. Ты эмоции-то хоть умеешь испытывать какие-нибудь или еще в детстве разучилась?

Его смех режет уши, а хватка на шее становится сильнее. Еще немного, и не будет больше никакой Аманды. Но я не могу. Я не могу, блядь, умереть раньше монстра!

Руки Марка грубо скользят по моему телу от бедер до груди под плотной толстовкой, и я стараюсь отбиться, когда чувствую мощный удар в живот. Марку наверняка все равно, останусь я сегодня в живых или нет, его интересуют совсем другие вещи.

Что, хочется, чтобы тебе хоть одна девчонка дала, тварь? Даже если не по собственной воле?

Жадно глотая ртом воздух, я вспоминаю обо всем, что со мной произошло: о том, сколько раз мне делали больно. О своем жутком монстре, об отце, о многолетних издевательствах одноклассников, о подобных глупых шутках – кому-то же пришло в голову, что сыграть со мной в любовь будет забавно, – об откровенном намерении Марка меня трахнуть. Ему хочется воспользоваться моим телом, потому что он наверняка уверен, будто выйдет сухим из воды. Чтобы представить, как он рассказывает полицейским, что я сама его об этом попросила, много ума не надо.

Нет. Я просила о другом и не тебя, урод.

Дрожащей рукой я нащупываю в кармане складной нож. Просто удивительно, я ношу его с собой уже который год, но до сегодняшнего дня он ни разу мне не пригодился. Все когда-то меняется, правда? Марк расстегивает на мне одежду и смотрит с таким превосходством, словно считает себя богом. Богов не существует, уж я-то знаю. Когда я со всем отчаянием молилась им в свои четырнадцать, ответил на молитвы только монстр.

Я же сегодня собираюсь ответить на чужую молитву так же, как он в тот раз.

Марк, конечно, сильнее меня, но сталь сильнее Марка. Лезвие ножа с легкостью входит ему между ребер, и он сгибается пополам от боли. А я дергаю нож обратно на себя и завороженно смотрю на растекающееся по одежде пятно алой крови, когда в нос бьет до боли знакомый запах металла. Я чуть не убила человека. Чуть не убила! Марк корчится от боли и зажимает рану руками, словно он не в силах поверить, что это происходит именно с ним, что у его действий могут быть последствия.

На губах проступает непривычно широкая улыбка. Моя очередь делать больно, урод.

– Ты, мать твою, чокнутая! – орет Марк, от его крика едва не закладывает уши, и я морщусь, но все-таки делаю несколько неуверенных шагов в его сторону. – Звони девять-один-один!

– А станет ли кто-нибудь искать тебя? – спрашиваю я, прежде чем вновь вонзить лезвие в плоть.

Еще, еще, еще.

Сталь пронзает бедро, как нож масло, проходит в паре миллиметров от кости, без препятствий прошивает предплечье. Я в курсе, куда стоит бить, чтобы Марк прекратил дергаться, кричать и сыпать проклятиями, мне просто не хочется. В этом богами забытом парке толком не бывает людей даже днем, что уж говорить о ночи. В этом богами забытом парке его криков никто не услышит.

Марк наверняка думал точно так же, когда тащил меня сюда.

– Господи, хватит! – воет он, катаясь по земле от боли.

Я вижу, насколько ему страшно. Не осталось и следа от Марка-храбреца, уверенного в своих силах и в том, что меня – забитую Аманду безо всяких эмоций – никто не станет искать. Интересно, нравятся ли ему мои эмоции сейчас?

Мои серые, совсем недавно такие безжизненные глаза, наверное, горят огнем, а на бледных губах играет улыбка. Я замахиваюсь вновь и вновь и не понимаю, почему ощущения такие ненормально приятные. Хочется разорвать Марка в клочья за то, что он намеревался со мной сделать, и заставить страдать так, как он еще не страдал в своей никчемной жизни. Футбол? Никогда больше он не будет в него играть. Смешки с девчонками из группы поддержки? Они уже не посмотрят в его сторону. Трахнуть меня и оставить в старом парке умирать? Я позабочусь о том, чтобы этого не произошло.

Теперь смеюсь я – громко, ярко и пугающе холодно. На моих руках кровь, черная толстовка тоже кое-где перепачкана, а на душе царит невероятное умиротворение, словно с плеч наконец-то свалился даже не камень, а чертова гора. Почему причинять боль другим так приятно? Почему мне так нравится чувствовать забивающийся в ноздри запах свежей крови и видеть, как тот, кто сам хотел избавиться от меня, бьется в агонии и стонет от боли?

Мне до усрачки страшно, но остановиться я уже не смогу. Гнев и ненависть – не только к Марку и всем тем, кто пытался меня сломать, но и к самой себе – застилают глаза. Из чистого любопытства, вспоминая, что произошло со мной в далекие четырнадцать, я касаюсь его шеи.

– Нет! – Марк снова кричит. Дергается. Как я могу оставить что-нибудь осмысленное на его коже, когда он не замирает ни на мгновение? Я бью его рукоятью ножа в висок. – Хватит, больная ты сука! Чего ты хочешь?

– Заткнись, пожалуйста, – улыбаюсь я удивительно вежливо. – Мешаешь.

– Что тебе нужно? Деньги? Внимание? Чего тебе, блядь, не хватает?! – Марк пытается стиснуть мне горло, но в этот момент я нажимаю лезвием на кожу прямо у него под кадыком. Урод замирает. Его трясет, глаза наполняются слезами. – Прошу, остановись, пока еще не поздно. Я обещаю, что никому тебя не сдам… Просто хватит…

Медленно, самым кончиком лезвия я вывожу на тонкой коже причудливые линии – лилии, – а Марк плачет как девчонка.

На мелкую, блестящую от крови лилию даже смотреть противно.

– Нет! Нет, господи, нет! – в отчаянии, почти истерике вопит он, прежде чем я заношу нож и со всей силы вонзаю прямо в ненавистный цветок.

Вместо последних слов у Марка – невнятное бульканье и отвратительный хлипкий звук, с которым нож выходит из еще горячей плоти. Я перевожу взгляд с безжизненных глаз на окровавленную сталь и обратно, стараюсь осознать, что произошло. Меня распирает от смеха: я хохочу так громко, что кажется, будто еще чуть-чуть, и в парк слетится весь город.

Город от нас очень и очень далеко.

В старом парке сегодня ни души, лишь прохладный ветер колышет кроны деревьев, а те отбрасывают на землю причудливые тени. Сейчас, когда на Лос-Анджелес опустилась ночь, свет огромного костра превращает эти тени в настоящих фантомов чужих кошмаров и желаний.

Я стою близ пламени в черной футболке. В кармане джинсов покоится нож, а плотная толстовка сгорает в прожорливом огне вместе с телом Марка Гордона. Он умер так уродливо, но горит так красиво, что невольно засматриваешься. Бьющий в нос до тошноты сладкий запах нравится мне куда меньше, чем запах крови. И я уверена, что скоро меня начнет тошнить не только от него.

Марка не станут искать в этом богом забытом месте. А если когда-то и найдут, то он был достаточно глуп, чтобы стать жертвой лесного пожара.

Выбираясь оттуда, я снова улыбаюсь.

До чего же странно чувствовать себя живой.

Аманда

04/2014

All of these voices inside of my head

Blinding my sight in a curtain of red

Casey Edwards – Devil Trigger (feat. Ali Edwards)

Сегодня мне душно в моей же комнате. Душно в собственном теле. С самого утра мутит, хочется выцарапать себе глаза каждый раз, когда я заглядываю в зеркало. В них плещутся до ужаса яркие искры, а под ними залегли глубокие синяки размером с Аризону.

Я обхватываю голову руками и зарываюсь глубже под одеяло. Страх прошивает все тело, заставляя битый час дрожать в постели, время от времени кое-как добираясь до ванной. Утром вид у меня был настолько хреновый, что отец разрешил остаться дома: подумал, будто я заболела, хотя он ни малейшего понятия не имеет о том, что происходит со мной на самом деле.

Я убила человека. Жестоко и так пугающе легко. И ведь мне понравилось чувствовать власть над чужой жизнью, понравилось наблюдать, как та утекает сквозь пальцы, растекаясь лужами крови по влажной земле парка, пачкая листья и мох. Блядь! Отчаянный крик звучит глухо из-за подушки, когда я прихватываю ее уголок зубами.

Крики Марка до сих пор эхом отдаются в голове. Я слышу их и вижу его полные ужаса глаза: в тот момент ему наверняка было куда хуже, чем мне сейчас. Неужели я превращаюсь в монстра? Я больше не человек? Такая же, как и он? Тошнота новой волной подкатывает к горлу, так что приходится кубарем скатиться с кровати и броситься в ванную.

Желудок стягивает судорожными спазмами, и меня несколько раз рвет. Сил нет даже разогнуться, так что я хватаюсь за керамические бортики ванной, лишь бы удержаться и не свалиться на пол. Только понять не могу, выворачивает меня от то и дело всплывающих перед глазами картин и воспоминаний о жуткой вони горящей плоти или от самой себя. Не могу понять, пугают меня ненормальные, неправильные ощущения или то, что меня могут поймать.

Убийство не глупая подростковая шалость, а тяжкое преступление. И ведь рано или поздно тело Марка найдут. Или то, что осталось от его тела. Я собственными глазами видела сегодняшний новостной сюжет о том, что тот самый парк выгорел наполовину – там слишком сухо, так что пламя поглотило не только тело Марка, но и деревья, прослойку из листьев и мха, часть почвы. И мою толстовку. Эта неуместная мысль вызывает нервный смешок.

Честно говоря, толстовка-то была мне куда дороже погибшего Марка.

«У тебя восхитительные глаза». – Знакомый голос звучит в голове так отчетливо и громко, что я испуганно оборачиваюсь, словно его обладатель стоит у меня за спиной. Никого.

С трудом поднявшись на ноги, я заглядываю в висящее на стене зеркало: на фоне ванной комнаты, оформленной в темно-синем цвете, я смотрюсь подобно бледному пятну. Спутанные и растрепанные седые волосы спадают на лицо и частично прикрывают серые глаза. И будь они все теми же тусклыми и безжизненными, какими я видела их в зеркале еще вчера, то я могла бы сойти и за серую мышь.

Только они больше не такие.

Сегодня, как и вчера ночью, глаза пылают на моем лишенном эмоций лице, выделяются и буквально кричат, что убила Марка именно я. Кажется, стоит кому-нибудь в них заглянуть, и они сразу же все поймут. Почувствуют, узнают, ощутят тот же запах жженой плоти и свежей крови, какой мерещится мне до сих пор.

Они придут за мной и отправят в «Сан-Квентин», где я, как и монстр, буду считать дни до смертной казни.

«Ты, может быть, сумела бы достичь моего уровня». – Я снова слышу его. Как же раздражает, что он говорит со мной даже тогда, когда я к нему не прихожу. Мне отвратительна сама мысль о том, что он все понимает. Легко представить его снисходительный взгляд и шелестящий голос – уверена, он сказал бы, что это только начало. Что я не смогу остановиться.

С отчаянным криком переворачиваю небольшую стеклянную полку, заставленную десятками бутылок и банок. Они разлетаются вдребезги вместе с полкой, осыпая пол ванной блестящим дождем из осколков и липкими каплями кремов и лосьонов. Я наступаю на них, не замечая боли и выступающей на ступнях крови. Хочется больнее. Я заслужила.

И я смогу остановиться. Не стану продолжать.

«Станешь». – Голос делает только хуже.

Стекло впивается в кожу, когда я падаю на колени, и забивается под ногти, стоит только с силой сжать пальцы в попытках поцарапать кафельный пол. В голову приходит мысль пойти в полицию и заявить о том, что я натворила. Сдаться. Чистосердечное признание способно смягчить вину и очистить совесть. Так ведь?

«Вранье». – Не помню, когда существо в голове начало говорить со мной голосом Лоуренса, но мне казалось, что я уже привыкла. И все-таки внутренности неприятно сжимаются, когда я его слышу.

Снова и снова.

Я смотрю на израненные ладони и чувствую, что меня вот-вот опять вырвет. Знаю, что не найду в себе сил обратиться в полицию или рассказать хоть кому-то о том, что происходит. Закапывая липкие неприятные ощущения поглубже, я пытаюсь вспомнить, была ли в тюрьме в этом месяце – таким, как он, не положено больше одного свидания в месяц.

Впервые за прошедшие годы мне так сильно нужно его увидеть.