Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Вердон

Соавторы: Джон Бердетт,Алекс Никсен,Харим Ким,Джек Тодд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 166 (всего у книги 201 страниц)

Глава 18

МЕНА, АРКАНЗАС

Общественный колледж Рич-Маунтин при Университете Арканзаса – симпатичное современное здание, перед которым растут деревья и теснятся тридцать с лишним полицейских машин, причем опознавательные знаки есть не на всех.

Линнея сидит в «Эксплорере», потягивая принесенный Рио кофе и глотая одну за другой три таблетки «Адвила». В Мену напарники приехали девять часов назад – спустя почти полсуток после обнаружения Кайлы Рин Маккьюн в зоне отдыха возле начала тропы Вулф-Пен-Гэп в национальном лесу Уичита.

Тело на время отвезли в региональный медцентр Мены, принимающий людей и из западного Арканзаса, и из восточной Оклахомы. Правоохранительные органы уже предупреждены, родственников ищут, быстро принимаются решения, куда отправить Кайлу, что делать дальше и кому теперь позаботиться о ее осиротевших детях.

Сопутствующий урон: случившееся нанесло страшный удар и другим окружавшим жертву людям, и они еще долго, может, целыми десятилетиями будут испытывать печаль, ярость и скорбь. У Кайлы остались два сына: Карим и Данте, обоим нет и девяти, впереди их ждут долгие годы постоянной боли и страданий. Линнея знает, что эти раны не затянутся никогда. Тоска – это черная дыра, затягивающая в себя весь свет и жизнь.

Огромное дерево, как следы от молнии, раскинувшееся по задней стене туалета, кружевные пепельные узоры ползут от пола до потолка, нависают над головой…

Ты видишь такую смерть и живешь с ней до конца. Никогда полностью не излечиваешься, не забываешь: и дня не проходит без того, чтобы старая рана на сердце не начинала кровоточить.

Если повезет, ты не погибнешь. Но самое прекрасное, что в тебе было, – здоровая, разумная, целостная частичка тебя – уже в каком-то смысле умерло.

* * *

После десяти минут летучки Линнея начинает испытывать неприязнь к старшему спецагенту ФБР Малкольму Швайгеру и подозревает, что это взаимно.

Может, в помещении слишком жарко, слишком много народу, слишком часто и громко звонят телефоны и слышатся шепотки и тяжелое дыхание. Может, проблема в том, что Линнея сидит, скрестив руки на груди, и выражение лица у нее отнюдь не благостное. А может, в том, что она встает и выливает остатки кофе в мусорную корзину, не дождавшись, пока Швайгер закончит речь.

Однако это не помешало ему проследить за ней взглядом до самых задворок комнаты, где представители всевозможных государственных и местных правоохранительных структур, стянутые на убийство Кайлы, стоят кучками, неловко мигрируя от одной группки к другой, как кровяные клетки – к органам. Рио пытается переубедить Швайгера, но тот, худой долговязый человек с квадратными плечами и коротко подстриженными волосами, не дает никому и слова вставить.

– Полагаю, вы Линнея Рен, – говорит он, надвигаясь на нее и протягивая ладонь. – Наслышан.

По его тону Линнея мгновенно догадывается, что́ именно агент слышал и какое мнение составил. Тем не менее руку она ему коротко пожимает.

– Я внимательно изучал работу Адана Рио, – продолжает Швайгер. – Его увольнение стало для нас огромным шоком. В ОПА–5 о Рио до сих пор ходят легенды.

– Охотно верю, – отвечает Линнея. – Он заслужил.

Однако она не произносит ни слова о том, что заслужила сама и как уходила из ОПА–5.

Швайгер тоже об этом не упоминает, что говорит само за себя: видимо, он никогда не считал ее своей коллегой.

Она и не была настоящим агентом – только консультантом, исполнителем.

Швайгер нервно сглатывает и моргает – глаза бегают за стеклами очков в недешевой металлической оправе. Ему тридцать с приличным хвостиком, и выглядит он, пожалуй, хорошо, по крайней мере, в дорогом костюме ему было бы гораздо удобнее. Однако одет он строго по учебнику ОПА: в джинсы и потертую кожанку – ничем не примечательные вещи, чтобы казаться проще и приземленнее для местных работяг. Летучка у него тоже получилась ничем не примечательной и откровенно бесполезной, потому что он явно не желал делиться информацией, которую успел нарыть вместе со своей командой.

– Должен признать, я не ожидал увидеть здесь вас с бывшим агентом Рио, – говорит Швайгер и делает паузу, словно ждет, когда Линнея начнет оправдываться. – Тем более тут, в Арканзасе, в гуще событий.

– Вы имеете в виду, в гуще вашего расследования. Слушайте, мы не мешать сюда приехали. Мы лишь продолжаем работать по делу, которое нам поручили.

– В частном порядке.

Теперь уже Линнея выдерживает паузу.

– Да. У нас частное расследование. Именно этим мы сейчас и занимаемся, оба. – Линнея обводит глазами помещение в поисках или Рио, или хотя бы его противного дружка. – Понимаете, нам позвонил Дивайн…

– Дивайн здесь лицо неофициальное, – обрывает ее Швайгер.

– Так и мы тоже. – Она по-прежнему не знает, кто такой Дивайн и как он вообще причастен к расследованию. – Но будем рады поделиться с вами информацией о жертве. А дальше разбирайтесь со всем этим, – Линнея обводит рукой толпу, – сами.

Агент опять моргает, затем окидывает долгим взглядом аудиторию, словно видит присутствующих впервые. Всех оперов и следователей в ожидании, когда кто-нибудь (Швайгер) скажет, что делать дальше. Они косятся на него и на Линнею, а минуты уходят, утекают сквозь пальцы.

Кто-то возле стола с халявным кофе смеется – вряд ли над смертью Кайлы Маккьюн, но смех здесь все равно неуместен.

– Вот я кретин, – говорит Швайгер так тихо, что слышит только Линнея. – Полный кретин.

Она не уверена, что он ей нравится, но сейчас ей его жалко.

– Да, – соглашается Линнея. – Примерно так.

* * *

Через двадцать минут она, Швайгер и Рио собираются в студенческом научном клубе.

Стены завешаны подробными списками, чем в этом сообществе вообще занимаются, веселенькими старыми объявлениями, схемами созвездий и чертежами центрифуг. Через толстое оконное стекло можно сосчитать разнокалиберные служебные машины, по-прежнему загромождающие парковку. Они приезжали и уезжали, а на крышах молча и тревожно вспыхивали мигалки, хотя на вызов уже можно было не спешить.

Сняв кожанку и закатав рукава рубашки, Швайгер уселся на стул – спина прямая как жердь. На столе перед ним дюжина ярких разноцветных папок – какие-то толще, какие-то тоньше; ни одну он не передал коллегам и даже не открыл.

– У нас в ОПА–5 три независимые маленькие команды. Одна занимается личностным портретом преступника, вторая – оценкой места преступления, а третья поддерживает другие две, собирая информацию. А еще мы в первый раз проверим в деле новый портал с базами данных и поддержкой ИИ.

Агент так горд, будто речь о чем-то значительном.

– Ясно, это всего лишь прототип, – невозмутимо парирует Линнея. Идея о полицейском прогнозировании набирала популярность еще до ее вынужденного ухода из органов и была такой же спорной, как и необходимость изучать психологию преступника.

Швайгер поворачивается к Рио.

– Ни у кого раньше не было доступа к такому инструменту. Даже когда вы работали в бюро. – На Линнею агент кидает лишь мимолетный взгляд. – Даже когда вы расследовали серийные убийства. Зато теперь мы можем отслеживать и систематизировать всю разрозненную информацию, которую получаем. Запоминать, разбираться в ней.

– Представьте, нам хватало одной Линнеи. – Рио кивает в сторону напарницы.

– Я прекрасно понимаю, что вы думаете насчет опергруппы, собранной из множества подразделений. – Швайгер уже не может делать вид, будто Линнеи нет, и обращается к ней: – Вам известны все минусы: несогласованность, лишние кадры, секретность. – Каждое слово он выстукивает по столу между собой и коллегами. – Информации слишком много, а людей, умеющих грамотно с ней работать, слишком мало; слишком много структур и слишком много закрытых данных. Я читал все ваши критические отчеты после каждого дела.

– Да, слишком много всего, – соглашается Линнея.

– Зато с новым порталом у нас никаких «слишком» не будет.

– Серийникам легко бегать от сборных опергрупп, особенно матерым: они совершают преступления в разных юрисдикциях. Для маленьких участков и офисов шерифов столкнуться с подобным – все равно что ударить камнем о камень и внезапно увидеть огонь. Расследование очень быстро становится беспорядочным, сложным и неуправляемым.

– Уже нет.

– Хорошо бы, – искренне отвечает Линнея. – И простите, если оскорбила вас на летучке. Я не хочу учить вас делать вашу работу и не прошу взять меня в команду. Но не забывайте, что на кону не цифры, не модели данных и не алгоритмы, а человеческие жизни. Надеюсь, ваш чудо-компьютер высчитает удачный исход дела, потому что без удачи нам никуда. Порой приходится собственными руками разворачивать фортуну к нам лицом.

– Значит, так все было в вашем последнем деле? – Швайгер смотрит на свои аккуратно сложенные на столе руки. – С Джоном Парлором. Вам просто повезло?

Напарники воспринимают его слова как оскорбление. В помещении воцаряется тишина, а потом Швайгер добавляет:

– Простите, я не…

– Нет, просто у самого Джона Парлора кончился запас удачи, – отвечает за обоих Рио, тихо и холодно. – Честно говоря, у нас тоже. Все наши дела начинались с крупных опергрупп и великих идей, и большинство кончалось… лишь на нас.

– Я ценю ваш опыт, но речь не о волшебстве, – напирает агент. – Ваши подходы изучались, корректировались, доводились до совершенства. Не вы одни умеете успешно расследовать дела.

– Речь не об успехе, – огрызается Линнея. – Какой тут успех, если надо найти каждую жертву, поговорить с каждой разбитой семьей. И ты не можешь предотвратить каждое гребаное убийство!

– Какой страстный монолог, – сухо цедит Швайгер. – И вы, несмотря на весь энтузиазм, не собираетесь предлагать нам помощь?

– От меня здесь толку не будет, – ворчит она, восприняв вопрос всерьез, и обводит рукой разноцветные папки Швайгера, здание и теснящиеся на парковке машины.

– Но вы ездили смотреть машину Эбби Уолден. – Агент снимает очки. – Важный вещдок. Зачем? Что вы искали? И что нашли?

Скомканная фольга. Крошки от еды. Еще цветки. Черноглазые Сьюзен и космеи.

Линнея правды не рассказывает, только пожимает плечами:

– Ничего путного.

– С каждым часом все то, против чего мы воюем, становится очевиднее, масштаб трагедии растет, но точно так же копятся ненужные подсказки и пустые мнения. Зато ключевые улики и судьбоносные моменты ускользают. В общем, мне нужны хорошие кадры. Лучшие, – улыбается Швайгер и пересобирает стопку папок, а Линнея задается вопросом, чего он успел добиться в работе, раз ему поручили такое громкое дело; какую гору он, по собственному мнению, покорил, что вдруг оказался в дальнем уголке восточного Арканзаса, чтобы рулить расследованием.

– Итак, если это было собеседование, – подытоживает агент, переводя взгляд с Линнеи на Рио, – то назовите свои условия, чтобы снова влиться в наш коллектив. Официально.

Рио тоже смотрит на напарницу.

– Я не хочу больше нигде официально работать, – отрезает она. – Мной так просто не попользуешься.

– Что ж, думаю, я это уже понял, миз Рен, – с улыбкой кивает Швайгер. – Прекрасно понял.

Глава 19

АХО, АРИЗОНА

Энди и Люк смотрят в глубокую расщелину, на дне которой поблескивает ядовитая голубая вода.

Они уже прогулялись по старомодному музею из красного кирпича, разглядывая стеклянные витрины с экспонатами и табличками, повествующими об истории медных копей Нью-Корнелии, с древними касками шахтеров, ржавыми кирками и прочими железяками, которым и названия-то нет. Кое-где лежат отполированные минералы, извлеченные из самого сердца карьера, – шаттукит и малахит, блестящие, как фульгуритовый кулон, который Энди носит не снимая. На стенах висят топографические карты, плакаты и старые черно-белые фотографии, показывающие, каким был Ахо, когда процветал, какие в нем жили люди, ныне покойные, и как распускались пустынные растения после давно прошедших дождей.

«Индейская деревня, 1947». «Мекс-Таун, Ахо». «Снег в Ахо».

Со смотровой площадки видно, как к северу и западу простирается свалка шахтных отходов, целые курганы камней: измельченные породы, кремний, непригодные металлы. Тут и там похожие на лужицы шламовые прудики, загрязненные мышьяком и другими ядами. Ниже располагается ущелье – полмили в ширину и почти тысяча футов в глубину, стены выщерблены валунами-ступеньками и похожи на сжимающуюся спираль – напоминают Энди ракушку. Целые акры кальцината или арагонита, словно панцирь когда-то огромного, а теперь мертвого существа, лежащий под палящим солнцем.

Энди и Люк облокачиваются на хлипкие перила – на единственную преграду между ними и крутым обрывом.

– Историческое сообщество Ахо вон там, – показывает Энди, – в местечке, которое раньше называлось Индейской деревней или Индейским городком. Старых корпусов уже не осталось, но местные пенсионеры устроили другую экспозицию в здании бывшей церкви. Там и керамика анасази, и четки. Кузнечный инвентарь. Даже вагон-водовоз начала 1900-х. Бо́льшую часть вещей принесли семьи, которые жили здесь, пока Ахо еще процветал. Когда-то город развивался семимильными шагами. – Она прикладывает руку козырьком ко лбу и кивает в сторону запада: – А вон там очень красивая дорога: десять миль по городу, в Сонору и обратно. Впрочем, честно говоря, пустынных пейзажей хватает и в Нью-Корнелии.

– А она в какой стороне?

– Там. – Энди тычет пальцем куда-то в глубь пустыни, в самое пекло и марево.

– Я и не знал, что у здешних мест такая богатая история, – присвистывает Люк, качая головой.

– А тут ничего, кроме истории, и не осталось, потому что и будущего впереди нет. Ахо постепенно загибается, ржавеет, сворачивается, как сам карьер. Здесь остались старшая школа, несколько магазинов, заправка и один мексиканский ресторанчик. Лет через десять и они все закроются.

– А ресторан-то хороший?

– Не очень, – смеется Энди. – Хотя, пожалуй, лучше, чем «Тако Белл».

– Не трожь святое. В дороге мы с Чили только там и питаемся.

– Вот смотришь на старые фотографии, и так сложно поверить, что здесь жили семьи и растили целые поколения! – Она немного грустнеет и уже не смеется, а только улыбается. – Здесь были и придорожные кафе, и рестораны, и бары, люди отмечали дни рождения, свадьбы, окончание школы. А в прошлом году выпустилось всего двадцать два человека.

– Ты ходила?

– Куда? На выпускной? – Энди мнется, стараясь скрыть смущение. – Да, ходила. Еще пожертвовала пару баксов на ремонт футбольного поля. Если честно, у меня ни цента нет лишнего, но я надеюсь, что мои доллары помогли. Вперед, «Ахо Ред Рейдерз»!

Люк внимательно смотрит на нее – лицо у него пыльное от мелкого песка.

– Ты когда-то была учительницей?

Она стоит столбом и молчит, вцепившись в ржавые перила.

– Наугад спросил? – наконец выдавливает Энди.

– Нет, – пожимает плечами Люк, – просто ты по-особенному говоришь о школе. А еще очень много знаешь о местных краях, а на это нужно время.

– В общем, говорю как училка.

– И вообще у тебя такое лицо, когда ты упоминаешь учеников и школу… Прости, профдеформацию не пропьешь.

– Так мы что, на допросе?

– Нет, конечно, преступления-то нет, – смеется Люк, поднимая руки. – Дружеское любопытство. – Пауза. – Мы ведь начинаем дружить, да?

Теперь уже ее очередь пожимать плечами, однако улыбкой Энди сглаживает неловкость.

– Ответь честно, тебе интересно, кто мы с Руби такие?

Сейчас Руби и Чили остались с Уэйленом. Энди знала, что уезжает с Люком ненадолго, но ей не хотелось тащить ребенка на смотровую площадку, где носиться, прыгать и играть крайне опасно: вблизи карьера недолго и свалиться в ущелье или в ядовитый пруд. Под этим удачным предлогом Энди частенько отказывалась брать дочку в Ахо, а на самом деле просто избегала лишних вопросов, в том числе и от самой Руби.

– Именно. И это тоже не преступление, Энди. – Люк облокачивается поясницей на перила и смотрит на Энди, а той подспудно хочется потянуться и оттащить его от ненадежного ограждения. – Не собираюсь совать нос не в свое дело. Я к тому, что ты не обязана ничего мне рассказывать. Только не надо меня бояться.

– Ну что ж, я действительно была учительницей. Английского. В старшей школе. Сейчас преподаю Руби, она на домашнем обучении. – Энди мешкает, а потом тоже опирается на перила, почти касаясь локтем руки Люка. Энди никогда не поворачивалась к шахте спиной, не отводила взгляда от огромного ущелья. – Продавец громоотводов прибыл как раз перед бурей[207]207
  Цитата из романа Рэя Брэдбери «Надвигается беда» в переводе Н. Григорьевой и В. Грушенецкого.


[Закрыть].

– Это ты написала?

– Нет, Рэй Брэдбери. В одном из романов. Вроде «Надвигается беда».

– Если нигде не выложено краткое содержание, то я не читал.

– А ведь это великий американский писатель! – смеется Энди.

– Уверен, ты тоже была великой учительницей.

– Честно? Вряд ли. – Она уже давно не вспоминала работу, шесть лет, проведенные у доски. – Понимаешь, мне нравится сама идея учительской жизни: книжки, чуть прохладные осенние дни, футбольные матчи по пятничным вечерам. А вот детей я никогда не любила.

Люк открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же его закрывает, отчего лицо принимает неловкое и растерянное выражение. Энди опять хохочет.

– Нет, серьезно. Мне было бы здорово стоять у доски в пустом классе. По факту учительская работа оказалась гораздо сложнее, чем я ожидала: ты там не столько преподаешь, сколько командуешь, ведешь политическую игру. Если повезет, тебе еще удастся разок-другой нормально провести урок, однако бо́льшую часть времени ты заполняешь бумажки, выставляешь оценки и занимаешься другой бюрократией. Порой преподавание вообще остается за кадром. А самый злобный игрок на этой арене – мать, чьей дочери якобы занизили оценку за тест.

– Ты поэтому ушла? Выгорела?

– Я… да, выгорела. – Энди поднимает камушек, кусочек блестящего кварца, поворачивается и кидает его за перила – он в последний раз вспыхивает на солнце и исчезает. – Попала в неприятность, после которой так и не сумела восстановиться. Долгое время вообще думала, что никогда не вылечусь. А потом родилась Руби и… – Фраза повисает в воздухе: Энди не знает, что надо сказать, что хочет сказать, чем не страшно поделиться.

– С характером девочка.

– Да, колючка.

Люк снова оборачивается к карьеру, свесив руки через перила. Изучает пейзаж внизу и ярко-голубую воду, будто высматривает брошенный Энди камушек, его длинную печальную траекторию.

– Для человека, который якобы не любит детей, тебе вполне комфортно жить с дочкой.

– Свои дети – это другое.

– Да, наверное, я не знаю… – Люк продолжает изучать до боли голубую воду. – Когда я еще носил форму, видел кучу хреновых родителей, которые отвратительно поступали с детьми. Может, их самих точно так же гнобили, оскорбляли, заставляли жить в ужасных условиях. А может, это наследственное – поколенческая травма. Уж они точно нашли бы тысячу причин и оправданий. Но поверь, хорошим родителем быть очень сложно, а плохим – очень легко, ведь ты просто вываливаешь всех своих тараканов из башки на ребенка, за которого несешь ответственность. Воспитание – тоже работа, но тебе не дают лицензии, тебя не гоняют по проверкам, нет даже начальника, который наорет на тебя за брак. Есть только результат, конечный продукт.

– Богатый опыт?

– Своих детей у меня нет. Я сужу по тем, к которым приезжал на вызовы. И по собственному детству. Мой отец был тот еще тиран: характер взрывной, а под мухой совсем невыносимый – просто катаклизм, – качает головой Люк. – Потом я столкнулся с кучей озлобленных людей на работе. В мире чертовски много зла. И очень много боли. Может, в таком местечке, как здесь, где живет совсем мало народу, ты находишь чуть больше покоя, чуть больше безопасности – и это хорошо. Даже отлично, – пожимает плечами он. – Мне кажется, в наши дни быть что полицейским, что учителем – одно и то же.

– Может, и так.

– Если тот продавец громоотводов, который тебя обидел, вдруг появится здесь, мне его почти жаль.

– Ты вроде не хотел совать нос не в свое дело.

– Не забывай, я профдеформирован, – улыбается Люк, постукивая пальцем по виску. Затем тоже подбирает с земли камушек – кварц или еще какой минерал – и разглядывает его на солнце. – Ты живешь у черта на рогах, избегаешь разговоров о себе, своем прошлом и о маленькой дочке. А еще ты ходишь с пистолетом. Знавал я морпехов-снайперов, и то они так не осторожничали, как ты.

– Бросается в глаза?

– Не очень.

Он раскрывает ее ладонь и кладет в нее кусочек гладкого камня, нагретого солнцем и человеческим теплом.

– Да, смешно, очень смешно. – Энди сжимает камень в кулаке. – Ладно, мой, как ты выразился, продавец громоотводов когда-то служил в армии. Травил байки о том, какой он герой. Вроде бы небылицы, но те самые истории, в которые я вообще не хотела верить, оказались правдой. Мог поднять на меня руку, ревновал, контролировал и в итоге злился. Мы плохо относились и друг к другу, и к Руби. Я до сих пор волнуюсь, что он на все пойдет, чтобы ее вернуть. Дурацкая история, банальная. – Она колеблется. – Но сюда я приехала не только из-за него.

Приподнимая брови, Люк косится на детектор молний, висящий у нее на поясе.

– Да, я это уже понял. Надеюсь, ты расскажешь мне все, когда будешь готова.

– Я уже давно не хочу и не готова рассказывать о себе. – Энди убирает камушек в карман. – Оставим эту грустную историю на другой день.

– Да, у меня тоже такая есть… что-то типа грустной истории. – Люк пружинисто отталкивается от перил – подальше от огромного карьера – и протягивает ей ладонь. Энди, поколебавшись, берет его за руку. – Ладно, в другой день, так в другой, – заключает Люк, и они вместе идут к ее пикапу.