Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Вердон

Соавторы: Джон Бердетт,Алекс Никсен,Харим Ким,Джек Тодд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 154 (всего у книги 201 страниц)

Аманда

11/2016

Tonight, we’re not gonna hold back

Make way for the freaks giving everybody heart attacks

What you need is just a little discipline

And I got a heavy dose of a right medicine

Blood on the Dancefloor – Call Me Master

Спустя несколько дней весь кампус Калифорнийского института искусств снова гудит от громких заголовков в газетах. Это уже третье резонансное убийство, произошедшее в окрестностях Лос-Анджелеса за последний год.

– Аманда, ты видела? – Элисса – одна из моих однокурсниц с потока, с которой мы чаще всего видимся на развесках и лекциях, – подлетает ко мне с телефоном в руках. – Этот парень постоянно про тебя болтал! Тебе не страшно вообще? Я знаю, неприлично такое спрашивать, но ты же когда-то уже… ну…

Элиссе явно стыдно говорить, что когда-то я уже стала жертвой серийного убийцы. Того самого, кого все сейчас называют «настоящим» или в крайнем случае «первым».

Я его жертвой и осталась.

Мне же вовсе не стыдно. Флегматично разглядываю опубликованные в статье снимки и пожимаю плечами. Хочется широко ухмыляться и смеяться в лицо людям, не допускающим даже мысли о том, что мне не просто не страшно – мне нужно еще.

Глаза Терри перед смертью были полны ужаса и понимания. После смерти казались пустыми и остекленевшими. В отличие от других, он не просил его пощадить, до последнего сражался за свою жизнь: видимо, практика в участке все-таки пошла ему на пользу. Жаль, недостаточно.

– Немного, – произношу я и подношу к губам стакан с еще горячим кофе, перехваченным по дороге из кафетерия. – Но даже если что и случится – второй раз не так страшно.

– Да ты что! – Элисса дает мне подзатыльник. – Даже не говори так. Надеюсь, его быстро поймают, кто бы там ни пытался в подражатели записаться. А паренька-то жалко. Вроде в полиции работал, я была уверена, что за тобой хотел приударить. Столько раз про парня твоего спрашивал… Вот ревновал, точно говорю.

«Смотри мне в глаза, дорогая, – голос Мастера звучит прямо в голове. – И помни, что твои принадлежат мне».

Наши отношения находятся за гранью нормальных, и у меня язык не повернется назвать его «парнем». Мастер всегда будет Мастером. На губах проступает улыбка, и я никак не могу ее согнать.

– Не зря он мне никогда не нравился, – с мрачной иронией хмыкаю я. – Помянем.

Элисса жалуется на глупые шутки и тянет меня в сторону аудитории. Бедняжка даже не догадывается, с кем на самом деле общается уже второй год.

Джерард Блейк

04/2017

I’m that bad type

Make your mama sad type

Make your girlfriend mad tight

Might seduce your dad type

I’m the bad guy

Billie Eilish – Bad Guy

Сегодня я должен заключить одну из самых необычных сделок в своей жизни. Привыкший подписывать контракты в душных аккуратных кабинетах в компании коллег, я с интересом поглядываю на присланный Рейнардом Глассом брачный контракт, сидя в просторной гостиной собственного дома.

Рейнард – мой старый друг, мы общаемся чуть ли не со школьной скамьи, и меня здорово удивило, что он готов выдать за меня единственную дочь. Нет, с точки зрения бизнеса все понятно: ему хочется получить еще один рычаг давления на нашу семью и наше дело. Но с точки зрения личных ценностей, морали, отцовства, в конце концов? Нет, здесь я Рейнарда понять не могу.

Аманде двадцать один, у нее за плечами школьное образование и пара курсов института. В таком возрасте девушкам хочется искать себя, чувствовать свободу и, что уж греха таить, интересоваться молодыми людьми их возраста и уровня. Насколько мне известно, она увлекается рисованием – это все, что рассказал Рейнард. Он не общается с дочерью уже третий год подряд.

Но есть и пара других, более любопытных деталей. Рейнард утверждал, что у с детства проблемной Аманды с возрастом наблюдаются все более глубокие проявления травмы. Рассказывал, что она ищет утешения в объятиях похожих на серийного убийцу из прошлого мужчин. Рассуждал о необходимости занять ее хоть чем-нибудь, пока увлечения не стали пагубными, и считал, что замужество – лучшее решение. Если верить Рейнарду, Аманда склонна к бунтам, распутству, балуется алкоголем, да еще и не желает мириться с точкой зрения отца.

– Избавь меня от необходимости решать этот вопрос иначе, Джерард, – сказал мне друг, когда мы обсуждали брачный контракт в прошлом месяце. – Мы оба от этого только выиграем.

Контракт исключает всякое влияние Аманды на бизнес-процессы внутри фирмы Рейнарда. Но стоит вчитаться внимательнее, и становится ясно, что он исключает почти всякое участие Аманды в жизни вообще: не только отца, но и в ее собственной. Не может же Рейнард воспринимать дочь исключительно как предмет торга?

Я тяжело вздыхаю. Последовать примеру друга у меня не получится. Как бы ни хотелось наконец жениться – в конце концов, после сорока у многих уже есть взрослые дети, не то что жена, – считать живого человека разменной монетой я не могу. И даже не уверен, что Аманда явится на назначенную встречу, а если и явится, то никогда не даст согласия на свадьбу.

К счастью, мы давно уже не живем во времена, где все решения за детей принимают родители.

Когда я складываю бумаги на небольшой журнальный столик перед кожаным диваном, в дверь заглядывает дворецкий – совсем еще молодой человек, которому в этом году исполнилось двадцать восемь. Мысль о том, что даже он подошел бы дочери Рейнарда больше, проскальзывает в голове спонтанно.

Ох, не о том я думаю, не о том.

– Мистер Блейк, мисс Гласс приехала, – вежливо, бесстрастно сообщает дворецкий. – Пригласить ее к вам? Или проводить в зал?

– Спасибо, Джонатан. Пригласи ее сюда, пожалуйста.

Он кивает и широко открывает дверь, пропуская Аманду Гласс внутрь.

В атмосферу светлой гостиной она не вписывается: черное платье со множеством мелких деталей вроде ремней и кружева, тяжелые туфли на устойчивом каблуке и небрежно распущенные волосы только подчеркивают мрачность ее взгляда. Мы знакомы уже много лет, но сейчас мерещится, будто Аманда меня презирает. В глаза быстро бросается обхватывающее ее шею кожаное украшение с небольшим металлическим кольцом, и я удивленно вскидываю брови. Не так много я знаю о молодежной моде, но отчего-то кажется, что ошейники – ничего другого украшение не напоминает – входят в нее едва ли. Или я так сильно отстал от жизни?

– Здравствуй, Аманда. – Я стараюсь быть дружелюбным и улыбаюсь ей, жестом приглашаю сесть, но не рядом, а на стоящий напротив диван. – Присаживайся, пожалуйста.

Приглашение она не принимает. Ощетинившись, прислоняется плечом к дверному косяку и скрещивает руки на груди. Смотрит на меня так, словно больше всего хочет высказать, что думает об отце, обо мне самом и о нашей безумной идее. Что ж, не могу сказать, что не понимаю ее.

– Обойдусь. Вы же понимаете, что у меня нет никакого желания перед вами распинаться? – вскидывает брови Аманда. Ее взгляд кажется тяжелым и подозрительно блестит. Возможно, что Рейнард не ошибся, когда говорил, будто дочь увлеклась таблетками. – Не знаю, что наговорил вам отец, но мой ответ на любые ваши вопросы и предложения – нет.

Категорично. До ее прихода я еще думал обсудить с ней жизнь и выяснить, отчего Рейнард не находит себе места, а сейчас понимаю, что сделать это будет куда сложнее, чем представлялось. Аманда – такой же тяжелый человек, как и ее отец.

– Понимаю, конечно. И все же присядь, пожалуйста. – Я еще раз киваю в сторону дивана и ловлю себя на мысли, что отношусь к Аманде скорее как к собственной дочери. Рейнард переоценил мой потенциал, когда настаивал на браке. – Я не буду принуждать тебя взять и послушаться Рейнарда, тем более что ты уже состоишь в отношениях.

Она недоверчиво щурится, но все-таки проходит глубже в гостиную и садится на диван: буквально падает на него, разрушая образ мрачной леди, созданный одеждой. Аманда не закидывает ногу на ногу, не пытается держать спину ровно, а просто облокачивается на спинку дивана, слегка сутулится и кривит губы в ухмылке.

– Дайте угадаю, отец сказал вам, что у меня болезненная привязанность не только к мужчинам постарше, но и к мужчинам, похожим на Лоуренса Роудса? – вдруг смеется она, но быстро замолкает, сводя брови. – И решил, что брак с тем, кто мне в отцы годится, станет для меня спасением и путем к свету? Спорю, именно такими словами он и пользовался. Наверняка еще не забыл упомянуть, что в общежитии университета я упиваюсь вусмерть, устраиваю оргии и рисую картины в пьяном угаре. Спасибо, что до рисования картин прямо во время оргий он додуматься не в состоянии.

Ее слова ставят меня в тупик. В последний раз мы с Амандой виделись, когда той едва исполнилось четырнадцать, и тогда она казалась кроткой, спокойной девочкой: разговаривала редко и приглушенно. Сейчас Аманда не стесняется в выражениях и разговаривает так, словно я один из ее однокурсников и сидим мы не в гостиной моего дома, а где-нибудь в институтском кафетерии.

Я не понимаю многого не только в молодежной моде.

– Можно и так сказать, – тяжело выдыхаю я. – Но пойми и его, Аманда, он просто переживает за тебя. Отношения с людьми постарше – это всегда риск, особенно когда они начинаются так рано.

– Поэтому он пытается выдать меня замуж за кого-то еще старше? Я бы сказала, что это хорошая шутка, но с чувством юмора у отца проблемы. Да и ни его, ни вас не должны волновать мои отношения, даже если бы мне вдруг приспичило упасть в объятия самого Лоуренса, будь он жив.

Несколько мгновений она смотрит на меня серьезно, а потом вдруг громко и весело смеется. Что смешного? Из-под сместившегося ворота платья выглядывают желтеющие синяки. Аманда успокаивается и поправляет одежду, а на запястьях под длинными рукавами виднеются красноватые отметины, будто от веревок.

Что же у нее за отношения, если на теле остаются такие следы? Или дело не в них, а в образе жизни? Опасения Рейнарда становятся все понятнее. Мне тоже не хочется видеть, как она губит свою жизнь, вписавшись в дурную компанию или связавшись с жестоким человеком.

– О себе он переживает, ага, – продолжает она. – О том, что на него кто-нибудь не так посмотрит, или о том, что у меня еще сильнее поедет крыша и я опозорю его святой род. Вы же много лет с ним общаетесь, неужели еще не поняли, что он за человек?

– В том-то и дело, что он не такой ужасный, каким ты его себе представляешь, – снова вздыхаю я. Аманда ни за что мне не поверит. – У него тяжелый характер и много предрассудков, но он все-таки твой отец, и я уверен, что он тебя по-своему любит.

– Как инвестицию? Спасибо, но я предпочитаю другие виды любви.

Разговор с ней напоминает попытку убедить в чем-то стену: любые слова отскакивают от нее и рикошетят обратно. Я едва ли найду аргументы, способные убедить Аманду в неоднозначности ситуации. Точно так же как не нашел аргументов и в разговоре с Рейнардом, ведь он так и не отказался от идеи организовать этот изначально обреченный на провал брак.

Гласс – семья уверенных в своей правоте упрямцев.

– Твое право. – Я на мгновение прикрываю глаза и вновь пытаюсь поймать ее взгляд. Аманда смело смотрит в ответ. – Но так как я все-таки не твой отец, скажи мне, Аманда, в твоей жизни точно все в порядке? Все эти синяки и ссадины не появляются просто так, и я не уверен, что в институте искусств можно заработать такие отметины.

Ее взгляд мгновенно меняется. Становится острее, жестче и серьезнее. Она словно оценивает меня, решает, можно ли что-то мне рассказать. Впервые в ее глазах отчетливо читается неприязнь.

А потом она вновь ухмыляется. Гадко. Господи Иисусе, я помню ее совсем другим человеком!

– Вы действительно не мой отец, – медленно говорит она. Так, словно я не понимаю очевидных вещей. – И если моя жизнь никак не касается родного отца, то вас и подавно не должна. Не буду спрашивать, зачем вы пытались заглянуть мне под платье – оно же глухое, и я несколько раз проверила, не видно ли чего-нибудь из-под воротника. Вы извращенец?

– Это не шутки, Аманда, – поджимаю губы я.

– Так я с вами и не шучу. Если у меня будут какие-то проблемы – я обращусь в полицию или позвоню психиатру. Говорить по душам с отцом или даже с вами я стала бы в последнюю очередь.

В гостиной устанавливается мертвая тишина. Я правильно ее понял? Да, она огрызалась и просила не лезть не в свое дело, но ее глаза… Что-то в них поменялось за эти годы, и я уверен, что ей нужна помощь. Возможно, выбранные Рейнардом методы излишне грубы и радикальны – друг не в состоянии понять свою дочь, как и она не в состоянии понять отца, – но в чем-то он прав.

Внутренний голос буквально кричит, что в жизни Аманды происходит нечто ужасное.

Предложить ей помощь я не успеваю: тишину в гостиной нарушает звонок мобильного телефона. Я ожидал что-нибудь современное, возможно, тяжелое, а услышал классическую симфонию Бетховена, сыгранную на скрипке, с идеально выдержанным размером в четыре четверти. Мне прекрасно знакома мелодия, но с подобным исполнением я сталкиваюсь впервые.

– Слушаю.

Аманда отвечает на звонок и даже не извиняется. А ведь я ждал хотя бы короткого жеста – приличия ради. Наш разговор все-таки еще не окончен.

– Но я занята. – Она нервно перебирает кружева на пышной юбке платья. – Иди ты к черту с такими предположениями. За кого ты меня держишь?

На мгновение Аманда замолкает и прихватывает зубами нижнюю губу.

– Как скажешь, Мастер, – произносит она совсем другим голосом.

Эмоции в ее глазах сменяют друг друга с поразительной скоростью, я не успеваю их различить, зато вновь обращаю внимание на интересное украшение на ее шее и наконец понимаю, в каких отношениях состоит Аманда.

Неужели мужчина запугивает ее? Возможно, применяет силу без ее на то согласия или давит совсем другими методами – например, таблетками, от которых у нее блестят глаза. От одной только мысли, что кто-то может пользоваться такой молодой девушкой, меня коробит.

Еще и прозвища эти. Ну кто стал бы просить студентку обращаться к нему подобным образом?

– Аманда, если у тебя проблемы, но ты не можешь о них сказать – хотя бы знак подай, я пойму, – говорю я, когда она вешает трубку.

– Вы совсем дебил? – весело хмыкает Аманда и поднимается с дивана. – Не пытайтесь совать нос в чужие дела, ладушки? Говорят, такое ничем хорошим не заканчивается. А теперь извините, мне пора. Отцу привет передавайте, когда будете перемывать мне кости и обсуждать мою жуткую жизнь.

– Подожди, Аманда. – Я срываюсь с места и догоняю ее уже у дверей. – Я понимаю, что…

– Ничего вы не понимаете. – На этот раз в ее глазах сверкает злость, и она поднимает руки будто бы в попытке отгородиться от меня или предупредить любые прикосновения, хотя мне и в голову не приходило ее трогать. Насколько же она запугана? – Оставьте свои глупые догадки при себе.

– Почему ты его так называешь, Аманда?

– Погуглите, если не в курсе. – Она разве что пальцем у виска не крутит в ответ на вопрос. – Всего хорошего.

– Я провожу вас, мисс Гласс. – Я слышу голос Джонатана, когда дверь гостиной захлопывается прямо у меня перед носом.

Не верю ни единому слову Аманды, мне нужно лично убедиться, что в ее жизни – в том числе и личной – все в порядке. Да, я не готов пойти на поводу у друга и сломать ей жизнь неравным браком, но вполне способен нанять частного детектива и узнать, не оказалась ли она жертвой бытового насилия или чего-то похуже.

И информация в интернете, с которой Аманда советовала ознакомиться, лишь убеждает меня в собственной правоте.

Часть четвертая. Шедевр

Лоуренс

05/2003

These vengeful thoughts trapped underneath

Rage, scorn, misery

Payback for what you took from me

Hope, love, sanity

Ice Nine Kills – A Grave Mistake

На Пайнхерст-Драйв и в лучшие времена было пустовато, но в последние годы людей на улицах все меньше: Симмонсы из восемнадцатого дома переехали, все реже появляются в этом богом забытом месте и другие соседи. Живет, как по расписанию, лишь старая миссис Харрис: сколько бы ей ни пророчили смерть, она и не думает отправляться на тот свет. Старушка, как сама утверждает, в самом расцвете сил, вон и машину до сих пор водит.

Все еще живет на Пайнхерст-Драйв и наша семья. Офелия, Ричард и двое их прекрасных детей. Гарри и Стивен, имена которых я предпочел бы забыть, точно как забыли обо мне в родном доме. Нет, конечно, мать периодически звонила в колледж, справлялась, как дела, но я знал, что на самом деле ей нет до меня дела. Я всего лишь ее щит, и у нее уже много лет как появился другой, куда более надежный. Ничего страшного, за это я простил ее давным-давно. Однако есть вещи, забыть которые я не в силах, как бы ни старался.

– Да, я планирую приехать домой на выходные, – говорил я миссис Харрис вчера днем. – Конечно, я зайду. Думаете, я смог бы оставить вас одну? Будет просто чудесно, если вы приготовите свой фирменный пирог. Или я привезу что-нибудь с собой, если хотите.

Миссис Харрис вовсе не хотела. И я, издалека наблюдая, как поворачивает за угол ее старый «Бьюик», довольно ухмыляюсь себе под нос. Престарелая соседка уверена, будто я приеду завтра, и, довольная собой, мчится в магазин. Плевать, что она там купит и зачем, куда важнее, что не будет ее еще часа полтора. Будто я не запомнил, сколько времени она обычно проводит в супермаркете. Я бросаю короткий взгляд на наручные часы и киваю сам себе.

Пара минут, и по Пайнхерст-Драйв плетется просторная белая «Тойота». Наша семейная машина. Отец водит ее уже много лет, и на задних дверях тут и там виднеются царапины, поближе к багажнику красуется еще и здоровенная вмятина – результат его дурной привычки садиться за руль пьяным. К счастью, отец не пьет уже пару лет, и подгадать нужный момент проще простого: Гарри и Стивен, как и каждый год, буквально за руку тащат отца на долгую прогулку по торговому центру перед Хэллоуином. Прекрасный праздник, если не обращать внимания на привычку детей ломиться в любую дверь, какая попадется им на глаза, и требовать сладостей или противно ныть.

Когда за поворотом скрывается и отцовская машина, я, украдкой оглядываясь, шагаю в сторону дома. Тихо, осторожно, словно мои движения могут спугнуть кого-нибудь. Но в половине одиннадцатого на улице пусто, и даже соседи не выглядывают в окна. В небесах сгущаются тучи, еще немного, и польет как из ведра. Кому взбредет в голову гулять или косить газон в такую погоду? Никому.

Вот и мать осталась дома.

Я открываю парадную дверь своим ключом, осматриваюсь и недовольно поджимаю губы. Вешалка в коридоре перекошена, обувь разбросана как попало, будто не стоит рядом обувница, а слой пыли на тумбочке, где валяются ключи, настолько толстый, что, проведи я по нему пальцем, на светлых перчатках остался бы след. Мать вовсе не изменилась с годами, просто решила, что ее жизнь теперь другая – спокойная, счастливая, нормальная.

Из гостиной тянется до боли знакомый запах свежих лилий – терпкий, назойливый, едва ли не удушливый. Что-то никогда не меняется, правда? Я с отвращением кривлюсь, в гостиную даже не заглядываю – поворачиваю в сторону подвала, различив приглушенные шорохи со стороны лестницы. Там, внизу, горит свет, и длинная тень матери мечется по подвалу туда-сюда. Щелкает замок. Тихо и осторожно, стараясь не издавать ни звука, я спускаюсь в подвал, да так и замираю на нижних ступенях лестницы.

Мать и впрямь порхает от одного стеллажа к другому: заглядывает в кучей сваленные коробки, чуть не задевает плечом старые лыжи, приставленные к стене в углу, напевает себе под нос. Здесь, в этой груде старого хлама, ей самое место. Наверняка где-то на дне коробок спрятаны и мои вещи, быть может, тот самый этюдник, которым я пользовался в школьные времена. Палитра, где я смешивал краску и подбирал идеальный оттенок красного. Столько лет прошло, а мать так ничего и не поняла. Так ни о чем и не догадалась.

– Боже мой! – восклицает она удивленно, когда наши взгляды наконец пересекаются. Улыбается и поспешно вытирает ладони о полы длинного домашнего платья. Даже изящного, если бы не причудливо завязанный пояс и заткнутое за него кухонное полотенце. – Дорогой, ты меня напугал до дрожи. Ты разве не должен был приехать завтра? Только посмотри на себя, совсем уже взрослый.

И улыбка ее могла бы быть теплой и доброй улыбкой матери, гордой собственным сыном, – как-никак, я скоро окончу колледж и двинусь дальше, к своей мечте. Мать считает, будто мне жутко хочется стать квалифицированным психотерапевтом. Я же уверен, что главное – найти тот самый оттенок красного и нанести его на идеальный холст. Возможность забраться поглубже в чье-то сознание – всего лишь приятный бонус, достойное прикрытие. Сколько пустых, тусклых глаз я видел в кампусе? Столько же, сколько и донельзя ярких. Пусть недостаточно, но все же.

– Все-таки ты тоже сентиментален, правда, дорогой? – продолжает мать, качая головой. – Взгляни, сколько всего погребено в нашем подвале. Уверена, если покопаться как следует, можно найти твои первые рисунки или нотные тетради, которыми ты пользовался в школе.

Сентиментальности во мне ни на грош. Я едва заметно качаю головой и спускаюсь в подвал. Дверь наверху моими стараниями надежно заперта, и с большой вероятностью мать отсюда уже не выберется. Слышимость в подвале просто отвратительная, и если кто и мог ее услышать, так это отец в гостиной. Но тот сейчас далеко от дома, быть может, в половине пути до любимого торгового центра. Гарри и Стивен повиснут на нем часа на три, не меньше. А миссис Харрис, если и вернется раньше, с годами стала сильно хуже слышать.

Наш грязный, заставленный старьем подвал с тусклой лампой на голом проводе, что свисает с низкого потолка уже который год, сегодня станет этюдником для первого настоящего холста. Разве подходит на эту роль кто-то другой? Склонив голову, наблюдая за матерью, я уверяю себя: из нее получится отличная картина, если только я постараюсь как следует.

Три часа – непозволительно мало для полноценного полотна.

– Совсем немного. – Уголки моих губ едва заметно подрагивают. – Знаешь, мама, мне кажется, я наконец-то понял, о чем ты говорила.

Уж сколько раз мать уверяла, будто любит меня. Смотрела мне в глаза и нагло врала, что нужно немного потерпеть и все наладится. А потом, после рождения Стивена, а следом за ним и Гарри, начала болтать про красоту окружающего мира. Таскалась за мной по пятам и рассказывала, какой я молодец, что увлекся рисованием. Как чудесно, что начал играть на скрипке, ведь вокруг столько прекрасного, нужно лишь приглядеться. И я приглядывался, рассматривал мир до рези в глазах, но раз за разом натыкался на уродливые светлые шрамы на запястьях. На отвратительные красные пятна на соседском газоне. На бледные следы крови на обоях в гостиной. Наверняка они до сих пор там, если отец не переставил шкаф, чтобы избавиться от назойливого напоминания о прошлом. И никакой красоты в этом не было.

Не было никакой красоты и в матери. Я смотрю на нее сверху вниз, когда она изящно поворачивается на каблуках и вновь заглядывает в одну из коробок с вещами. В глазах ее пляшут неприметные искры, и они раз в десять ярче тех, какие я видел у своих однокурсников или случайных прохожих. И уж точно ярче глаз отца и младших братьев, но все-таки они неправильные. Мать лишь притворяется интересной. Точно как и много лет назад.

Некоторые вещи никогда не забываются.

– И о чем же я говорила? – спрашивает мать как ни в чем не бывало. Наверное, даже не помнит.

– О том, что каждый человек прекрасен по-своему, – вкрадчиво произношу я, подобравшись к ней со спины. Нависаю над матерью – она ниже меня дюймов на пять – и впервые за последние месяцы искренне улыбаюсь.

Кое-что она все-таки помогла мне понять: мир действительно бывает прекрасен, только вовсе не сам по себе. Как вспыхивают глаза животных перед смертью, вспыхивают и человеческие. Где-то там, на самом дне, таятся яркие и неугасающие никогда искры. Стоит только надавить как следует, подвести человека к этой грани, и из него получится чудесный холст. И если мать так мечтала о красоте этого мира, так хотела стать с ним одним целым, я подарю ей такую возможность.

Подарю букет самых прекрасных, удивительных лилий.

– Это же чудесно, дорогой!

Мать крепко сжимает мои ладони в своих и улыбается так ярко, будто читает мои мысли. Ты правда понимаешь, мама? Вряд ли ты хоть на секунду осознаешь, какую ерунду несешь в очередной раз.

– Я столько раз говорила тебе, что стоит лишь оглянуться вокруг. Мир красив сам по себе.

Мир отвратительно уродлив, и нужно приложить немало усилий, чтобы он стал хоть чуточку красивее. Достаточно взглянуть на Пайнхерст-Драйв, чтобы понять: так выглядит любая другая улица, в любой стране. А то и хуже. Везде живут свои Ричарды, напивающиеся до беспамятства и прижигающие руки сыновьям раскаленным металлом. Свои Офелии, готовые на все, лишь бы сделать вид, что они ничем не отличаются от окружающих. Что они правильные и честные. Такие же Гарри и Стивены, даже не подозревающие, что сделали не так.

И меня тошнит от них от всех.

– Ты обманула меня, мама. – Я мягко убираю упавшую ей на лицо прядь волос. – Настоящую красоту приходится создавать самому.

Всего несколько аккуратных, отточенных движений: выхватить нож из внутреннего кармана пиджака и по дуге опустить вниз, вонзить прямо в уродливый цветок на платье матери. Я улыбаюсь, а по ткани расползается темно-красное пятно. Мать вздрагивает, глаза ее расширяются от ужаса, и несколько мгновений она тупо хватает ртом воздух, не понимая, что происходит.

От сотрясающего подвал крика хочется поморщиться, но я держу лицо. Нет, мама, мы не будем играть по твоим правилам. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Удивительно, как легко оказалось преодолеть этот барьер. В моей жизни было немало жестокости, и много раз я тренировался на кошках и собаках, но настоящая работа с человеческим телом не шла с этим ни в какое сравнение. Блеск в глазах матери теперь совсем другой. Почти правильный.

Почти.

Когда она отползает в сторону, впиваясь ногтями в земляной пол подвала, я медленно шагаю за ней. Опускаюсь рядом и пальцами беру мать за подбородок. Сколько страха, сколько немого восторга: наверняка она не верит, что я способен на такое. Разве ты не видишь, сколько сил вложила в мое воспитание? Разве не замечаешь, что я иду точно по той тропе, куда ты сама меня направила? Но вслух я не произношу ни слова.

– Что ты делаешь? – шепчет она. Голос ее дрожит от страха. – Дорогой, ты не…

– Тс. – Я прикладываю палец к ее губам, провожу ножом от подбородка до ключиц. – Ни слова больше, мама. Иначе ты снова все испортишь. Я хочу, чтобы ты кое-что поняла: каждый человек прекрасен по-своему, но только один раз. И я не знаю, смогу ли сделать хоть сколько-то прекрасной тебя. Предательство не красит человека, мама.

Может быть, она сумеет понять меня хотя бы сейчас. Неужели я о многом прошу? Толика понимания, принятия от родной матери, но та вновь меня разочаровывает: дергается, отталкивает меня в сторону и бросается к лестнице, неуклюже взлетает по ступенькам вверх, зажимая рану под правой грудью.

Но пути назад нет. На мгновение я опускаю взгляд на заляпанный кровью пиджак и отвратительные пятна на белых манжетах рубашки. Когда я закончу писать картину, придется разобраться не только с телом, но и с одеждой. К счастью, в укромном месте у меня припрятан далеко не один такой пиджак. Завтра я снова появлюсь на Пайнхерст-Драйв как ни в чем не бывало и поздороваюсь с миссис Харрис, зайду домой к отцу. Может быть, выражу сочувствие, если к тому моменту тело уже найдут.

Но до завтра нужно еще дожить.

В несколько широких шагов я догоняю мать. Хватаю за ворот платья и тащу обратно безо всякой осторожности. Когда-то она была человеком, но сегодня – всего лишь холст. И меня вовсе не трогает ее растрепанный вид, когда она валится на пол. Не трогают судорожные крики боли, когда я наступаю на ее ладонь носком ботинка – как глупо со стороны матери было тянуться за выпавшим из кармана в порыве схватки ножом.

Холст не должен сопротивляться художнику. Разве никто не объяснил ей правила?

– Не стоит, мама, – говорю я безо всякого выражения. Стягиваю лодыжки матери бечевкой, что торчала из ближайшей коробки. Холст на этюднике нужно чем-то закрепить. – Я ведь просил не портить ничего хотя бы сегодня.

– Ларри!

Как глупо звучит мое имя, когда срывается с ее сухих, потрескавшихся губ. А ведь все могло сложиться иначе. К счастью, мать никогда не задумывалась, что со мной происходит. Я существовал лишь тогда, когда она сама того желала. Но все это в прошлом. Веревка плотно стягивает еще и запястья. Все это в прошлом, и теперь мое имя зазвучит иначе.

Писать ножом на коже – вовсе не то же самое, что выводить идеальные линии на бумаге. Одна ошибка, и холст будет безвозвратно испорчен. Запоздало я понимаю, что пары веревок недостаточно: когда мать дергается под прикосновениями холодного металла, когда стонет и кричит в попытках воззвать к жалости. Но какая разница? Линия за линией я вывожу на ее теле лилии. Сколько ей нужно? Десять? Двенадцать? Шестнадцать? Домой мать всегда носила небольшие букеты по пять-семь цветов, но ведь она достойна большего. Я ухмыляюсь.

Число должно быть кратно четырем.

– Почему?.. – обессиленно шепчет мать. Слезы на ее щеках подсыхают.

– Ты разве не понимаешь? – улыбаюсь я. – Потому что иначе и быть не могло, мам.

Ее сдавленные рыдания и стоны на меня не действуют. Я работаю ножом с ловкостью и точностью заправского хирурга, раз за разом распускаю на бледной коже матери ее любимые цветы. Лилии – вечный символ смерти, но на этот раз они станут началом новой жизни. Моей собственной жизни. Той, где не будет места пустым и блеклым глазам отца, похожим на два пруда с мутной водой. Где не будет места предательству матери.

В моей новой жизни она станет чем-то особенным. Донельзя красивой картиной – первой работой, которую увидит мир. Тем досаднее видеть, как линии смещаются из-за ее рыданий и заунывных криков. Никто не услышит, потому что в паре ближайших домов сегодня никого нет. Мечтает ли мать, чтобы отец с братьями вернулись из торгового центра побыстрее? Чтобы повернули на половине пути и спасли ее?

Так не бывает, мам. И я едва не смеюсь вслух.

Когда терпеть попытки матери вырваться становится невозможно, я хмурюсь и, помедлив пару мгновений, вонзаю нож ей в горло. Лезвие входит глубоко, но рана эта настолько уродливая и не вписывается в композицию, что я тут же жалею о содеянном. Нужно было подготовиться чуть лучше, заранее позаботиться о том, чтобы мать и пальцем не могла пошевелить. Как и настоящие холсты, такие нужно как следует закрепить перед работой.