Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Вердон

Соавторы: Джон Бердетт,Алекс Никсен,Харим Ким,Джек Тодд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 151 (всего у книги 201 страниц)

Аманда

02/2010

Kiss your perfect day goodbye

Because the world is on fire

Tuck your innocence goodnight

You sold your friends like guns for hire

Woodkid – Guns for Hire

Я зажимаю уши руками и пытаюсь закрыться от мира пшеничного цвета волосами: они спадают на лицо, когда я опускаюсь на колени. Слушать, как родители в очередной раз ругаются, не хочется, но ладонями их крики не приглушить.

Мне становится не по себе, когда короткий вскрик матери доносится со стороны гостиной, и я широко распахиваю глаза.

– Как ты думаешь, когда они закончат? – спрашиваю я.

Единственный друг – тот, кто прислушивается ко мне и никогда не оставляет, – слышит меня, даже когда я не произношу ни слова, но мне куда проще говорить вслух. Собственный голос успокаивает не хуже чужого.

– Не знаю, – отвечает он серьезно, голос у него глубокий и совсем не похож на детский: другие мальчишки звучат выше и будто бы как-то ломко. Мне не нравится. – Пойдем отсюда? На улице потише.

– Ага. – Я поднимаюсь на ноги и отряхиваю длинную синюю юбку. – Только возьму кое-что.

На полке в комнате лежит небольшой швейный набор. Я так и не научилась шить, но часто нахожу набору совсем другое применение. В какой-то момент до меня дошло, что с помощью иголок можно изучить что угодно: собственную боль или внутренности насекомых, животных покрупнее, вроде лягушек. А еще иголками можно отогнать назойливых детей во дворе.

Вниз по лестнице сбегаю быстро и неосторожно, а дверь открываю еще быстрее. Дома оставаться не хочется, а здесь, внизу, родителей уже не слышно. Здесь ярко светит солнце и гудят поодаль машины, слышатся редкие голоса прохожих.

Я ни на кого не смотрю. Мне просто хочется дойти до своего секретного места – до небольшого закутка между домами, куда никто обычно не заглядывает. Там я прячу все свои маленькие тайны. Саму себя, дневник, лучшего друга и эксперименты со швейными иглами.

Мне до сих пор стыдно делиться этим с кем-то, кроме Ларри. И когда доктор сегодня спрашивал, делала ли я больно другим, я снова и снова отрицательно качала головой.

– Хотя врать нехорошо, конечно, – рассуждаю я.

– Но это ложь во благо, – откликается Ларри. Да, пожалуй, он прав. – Иначе твой отец разозлился бы еще сильнее. И мы делаем это из чистого любопытства, никому не желаем зла.

– Или еще хуже – разозлилась бы мама. – Я даже вздрагиваю. – Ужасно.

Забывшись в короткой беседе, я не замечаю, как налетаю на кого-то из прохожих, и на секунду теряю равновесие. С трудом удержавшись на ногах, поднимаю взгляд: у мужчины передо мной длинные темные волосы, спадающие на лицо и почти скрывающие яркие карие глаза, и мягкая, но жутко холодная улыбка. Странная. На улице сегодня тепло, а он носит перчатки – белые, они сильно выделяются на фоне рукавов длинного черного пиджака. Да и не только улыбка, он весь кажется каким-то странным.

– Простите, – невнятно бормочу я и пропускаю незнакомца вперед.

– Ничего страшного. – Его голос низкий, глубокий и шелестящий, чем-то напоминает Ларри. Мужчина протягивает мне небольшой набор иголок. – Твое?

Вот же!.. Не заметила, как он выпал у меня из кармана.

– Да. – Я хватаюсь за небольшую пластиковую коробочку, рукава блузки задираются, демонстрируя шрамы от иголок на запястьях, и прижимаю ее к груди, словно главную драгоценность.

– Обращаться с инструментами нужно аккуратно.

– Я знаю, спасибо, мистер. – Кивнув ему, прохожу вперед сама, раз уж он не двинулся с места, когда уступали дорогу. Мне не по себе, и я стараюсь успокоиться, обращаясь к единственному, кто понимает меня: – Пойдем, Ларри, мы и так опаздываем. Если сильно задержимся, то мама попытается нас найти.

Ларри не отвечает, а я спешу вперед и уже едва ли замечаю, как странный незнакомец ухмыляется и с долей удивления оборачивается мне вслед.

Я еще не догадываюсь, что скрывается за этим взглядом. Не осознаю, что мне повезло встретиться с Ларри лично.

Лоуренс

04/2010

I’m inside of your system, I’m inside of your lair

To haunt you is my destiny

I’m a virus, impossible to find

I’m lurking in the shadows of your mind

Priest – Virus

Люди здесь мало чем отличаются от других – с той лишь разницей, что заглянуть им в глаза мне куда легче, чем десяткам таких же в переполненном метро или посреди многолюдной площади. Никто здесь не прячет взгляд, не пытается скрыть свои мотивы: они охотно раскрывают секреты, хватаются за плечи и подрагивают в надежде избавиться от тягот. Размотать клубок спутанных, зачастую непримечательных мыслей, в котором застряли.

И я вовсе не против помочь. Откликнуться на бесконечный поток слов мягкой, до идеала вышколенной улыбкой и задать наводящие вопросы. Вскрыть подобно консервным банкам, даже не пачкая руки. Большинство пациентов меня не интересуют, я работаю здесь лишь по одной причине: мне хочется посмотреть. Посмотреть, насколько глаза покалеченных отличаются от остальных. Есть ли в них те искры, за которыми я отчаянно гонюсь годами, сверкают ли они, когда пациенты выворачивают душу наизнанку, могут ли удовлетворить мою тягу к прекрасному хоть на десятую долю так же сильно, как делает это написание картин.

Так уж вышло, что я психотерапевт, консультант по ментальному здоровью, и в этом медицинском центре работаю уже год. Среди моих пациентов десятки людей, одержимых зависимостями: подобно спичке, они выгорают при жизни или медленно тлеют до самой смерти, добровольно утопают в своих аддикциях или изо всех сил хватаются за последнюю протянутую жизнью соломинку. Я видел самых разных людей, но в них так мало красок.

Как и я, они тянутся к яркости этого мира, стремятся к прекрасному, но путь выбирают иной. Уверен, нет никакого смысла топить себя в красках искусственных – созданных алкоголем, наркотиками и десятками других психотропных стимуляторов, – потому что они не передают настоящих эмоций. Могут подчеркнуть яркость человеческого взгляда, придать ему необходимую форму на один или несколько часов, стать сиюминутным развлечением или разрушить человека до самого основания, но передать настоящую красоту – не могут и не смогут никогда.

Честно говоря, я тоже пользуюсь некоторыми препаратами. Например, тяжелыми транквилизаторами, с помощью которых заставляю холсты надолго застывать в нужной позе. Тщательно выверенные дозы, идеальная смесь нескольких лекарств – они никогда не портят их глаз.

Глаза же моих пациентов зачастую испорчены окончательно.

– Я никогда не хотел даже пробовать, – говорит пациент почти шепотом, но в тишине кабинета его шепот звучит поразительно громко. Эхом отскакивает от светлых стен, от поверхности массивного деревянного стола, легко долетает от одного мягкого кресла до другого. – Это все… Знаете, я не понимаю, как так получилось. Будто раз, и я уже ширнулся, как дернуло. А потом и не остановиться. Столько всего потерял… И ради чего?..

Скотт Мэлоун – наркоман с многолетним стажем, несколько раз был в завязке, но каждый раз возвращался к пагубным привычкам. Человек, неспособный себя контролировать, склонный сваливать на других вину за свои поступки и находить оправдания. В прошлом месяце он наконец-то дал жене развод и остался один: она забрала с собой детей.

Зацепиться в этой истории не за что. В глазах Скотта много лет ничего не отражается – зияющая пустота, готовая поглотить собой все, что еще осталось у него внутри. Утонула ли под гнетом наркотиков душа? Казалась ли она красивой хоть когда-то? Я делаю пометки в блокноте. Нет. По-настоящему красивые глаза потухнуть не могут.

– Наверняка было что-то, что подтолкнуло вас к этому решению, мистер Мэлоун. – Когда я заглядываю в глаза Скотта, он мелко вздрагивает. Мне прекрасно известно, как выглядят мои собственные глаза: я вижу их в зеркале каждый день и понимаю, что таким пустым людям, как Скотт, выдержать мой взгляд сложно. Они видят в нем то, чего лишены сами. Их душит свобода. Сила. Им хочется контроля. – Попытайтесь вспомнить. Мы ведь оба знаем, что ничего не происходит просто так. Может быть, вам все-таки хотелось попробовать?

Хотелось. Я знаю, понимаю и вижу это. Едва заметно улыбаюсь и вновь вынуждаю мистера Мэлоуна вздрогнуть: придется признаться, хочется ему того или нет. Без признания не покинуть мой кабинет, не выбраться из расставленной ловушки.

Глаза Скотта испорчены окончательно, пусты и неинтересны. Его разум – прямая линия без единой загадки, копаться в нем – то же, что добровольно разглядывать детскую мазню, которую некоторые по ошибке зовут искусством. Но этот сеанс – мой личный сорт развлечений на вечер. И я заставлю Скотта балансировать на краю пропасти, позволю ему упасть и в последний момент зацепиться пальцами за самый край. Ему придется зависнуть между всепоглощающим чувством вины и надеждой на лучшее.

Сегодня я стану тем, кто контролирует его лишенную красок жизнь.

– Н-нет. – Мэлоун отводит взгляд и разглядывает сложенные на коленях подрагивающие руки. Яркие переплетения выступающих вен сильно выделяются на бледной коже, выше, у самого локтя, виднеются сходящие на нет желтоватые синяки. Его дрожь усиливается. – Я не мог сам!

Повышенный тон – пока еще не крик – заставляет меня улыбнуться шире.

– В этом нет ничего дурного, мистер Мэлоун. – Я не придаю значения именам, но в курсе, насколько они важны для людей. Так что и к пациентам обращаюсь по имени и не позволяю вежливой улыбке сойти с лица. – Признание – первый шаг к выздоровлению. Или вы хотите сказать, что когда-то вас принудили взяться за иглу?

– Я… – Скотт замолкает и обмякает в кресле, словно теряет оставшиеся в истерзанном организме силы. Подчиняется. – Да, когда-то я сделал это сам. Мне было интересно, казалось, я в любой момент смогу слезть. Вы не представляете, каким ярким становится все вокруг. Настоящим! Стоит только прийти в себя, и ничто в этой жизни уже не привлекает. Она такая серая… Только оказалось, что это ловушка. Слезть-то у меня уже не получилось.

О, я представляю – быть может, куда лучше, чем предполагает бедняга Скотт Мэлоун, – и сам делаю мир ярче. Короткими росчерками инструментов, всеми оттенками красного, удивительно красивыми цветами и продуманными до мелочей композициями.

И от серости собственной жизни Скотту никогда уже не сбежать. Ни с помощью психотропных веществ, ни как-либо иначе – он заперт внутри скучного, до противного серого сознания. В нем нет искры.

– Вот видите, не так это было и сложно, – киваю я, но больше не улыбаюсь. Мой взгляд холоден и уверен, когда я вновь делаю пометки в блокноте. На полях, справа от мелких, идеально ровных букв, тут и там встречаются нарисованные карандашом бутоны паучьих лилий. – У вас есть возможность переступить через свою зависимость, мистер Мэлоун, – вы делали это уже не единожды. Но хотите ли вы этого на самом деле?

В глазах Мэлоуна отражается страх – страх потерять такую привлекательную «яркость», лишиться стимулятора и окончательно превратиться в бессмысленную серую массу, потерять связь с реальностью. В нем бьются две противоположности, совладать с которыми он не в силах. Ему хочется верить, что он в состоянии совместить их в себе, лавировать между двумя такими разными реальностями.

Наивно.

– Нет. – Скотт нервно качает головой из стороны в сторону, запускает пальцы в волосы и ерошит их. Глаза блестят ничуть не хуже, чем у настоящего сумасшедшего, только это их не спасает. – Не хочу. Не хочу, понимаете? Меня в этом ублюдском мире ничего больше не держит, это единственная моя отдушина…

Лечиться ему нужно вовсе не у меня, и я это понимаю. Равно как и то, что на следующий прием Скотт Мэлоун уже не явится. Этот небольшой спектакль, поставленный для него, последний в театральном сезоне.

Надеюсь, когда-нибудь среди пациентов найдется хоть один настоящий. Живой. Способный потянуться к той свободе, которую я так хочу им подарить.

– Тогда зачем вы приходите? – Я откидываюсь на спинку кресла и свожу вместе пальцы рук. Смотрю на слабого, лишенного воли к жизни и сопротивлению Скотта и душу его взглядом. У того нет шанса выбраться из уже захлопнувшейся ловушки. – У вас есть ответы на все вопросы, мистер Мэлоун. Вы свой выбор сделали. И если вам и нужна помощь, то точно не моя.

Скотт лишь нервно посмеивается в ответ. Конечно же, он не ждал согласия, он надеялся, что его до последнего будут держать на плаву: точно так же, как и несколько раз до этого. Взъерошенный, поддавшийся зависимости, он выглядит в какой-то мере счастливым. Жалкое зрелище.

Скотт Мэлоун получил от меня именно то, чего ему хотелось больше всего, и теперь не знает, что с этим делать. Свобода ему чужда, даже искусственная.

– Вы правы. – Он вскакивает с кресла и на мгновение замирает, будто не может решить, стоит ему делать что-то еще или нет. Жмурится, качает головой и шагает в сторону двери. – Думаю, я справлюсь.

– Вы справитесь. Обязательно.

У Мэлоуна попросту нет выбора.

Скотт был последним пациентом на сегодня, и теперь, когда наша маленькая игра подошла к концу, я собираюсь наконец вернуться домой. Поправляю закрепленный несколькими зажимами галстук, надеваю перчатки и набрасываю на плечи легкий темно-бордовый плащ, оставляя отвратительный белый халат висеть на вешалке в кабинете.

Белый цвет – вовсе и не цвет на самом деле – мне не по душе. Белыми могут быть лишь перчатки.

– Доктор Роудс! – Я слышу знакомый голос уже в фойе, когда выхожу из лифта. – Вы-то мне и нужны. У меня тут пациент по вашему профилю, может, уделите пару минут? Уверен, после знакомства отмахнуться от сеансов будет уже не так просто. А, миссис Гласс?

Рядом с моим коллегой стоит взрослая женщина: карие глаза скрыты за русыми волосами, но я их все-таки вижу. Бледные, подернутые легкой пеленой усталости, они едва ли могут похвастаться блеском. Потухли они уже давно, быть может, десяток лет назад, а может, в день ее рождения. Многие люди рождаются пустыми.

А вот у стоящей неподалеку девочки глаза горят огнем. О, так я ведь ее знаю: видел однажды на другом конце города – наткнулся посреди многолюдной улицы, где она сверкала, словно солнце в ясный летний день. Девчонка пока еще живая, но искры в ее глазах напоминают сияющие на небесах звезды, кажутся пылающими во тьме ночи кострами. Она всего лишь ребенок, но на ее руках следы от иголок – поднимаются от запястья выше, скрываются под рукавами светлой блузки. Мы не знакомы лично, но однажды она назвала меня по имени.

Хочется узнать, что она такое. Почувствовать. Показать ей нечто по-настоящему прекрасное.

– Здравствуйте, – с долей удивления говорит девочка. – Почему вы все время в перчатках?

– Аманда, не нужно приставать к незнакомым людям, тебе же не пять лет. – Женщина кладет руку девочке на плечо и жестом велит отойти. Поджимает губы. – Простите ее, пожалуйста, она не всегда способна держать себя в руках, но мы над этим работаем. Доктор Салливан говорил, что вы консультант по ментальному здоровью.

– Да. – Я медленно перевожу взгляд на миссис Гласс и киваю. Догадываюсь, что передо мной мать и дочь, и проблемы, скорее всего, именно у дочери, а мать оказалась в медицинском центре постольку-поскольку. Мой коллега Салливан – детский психотерапевт. Как же сложно оказывается сдержать довольную улыбку. – Вам нужны консультации, миссис Гласс?

– Возможно. – Ее ответы уклончивы, она отводит взгляд. – У меня бывают проблемы с алкоголем, но достаточно редко. Доктор Салливан утверждает, будто их стоит купировать, чтобы…

– Чтобы снизить всякое негативное влияние на вашу дочь, – лучезарно и до жути наигранно улыбается Салливан. Пытается потрепать девочку по имени Аманда по волосам, но та уклоняется и прячется за спиной матери. – Ей нужен покой и здоровая атмосфера в доме, иначе проблема лишь усугубится.

До неприличия яркие серые глаза выделяются на бледном лице. У меня не выходит отвести от девчонки взгляд, когда она украдкой смотрит на меня из-за спины матери. Среди десятков, сотен и даже тысяч глаз я ни разу не встречал таких. Помню похожие – в самые последние моменты, у застывших на грани между жизнью и смертью людей, – но и они не идут ни в какое сравнение с этими.

Я едва слышно выдыхаю. Мне нужны эти глаза. Эти искры.

– Думаю, вам стоит прийти ко мне хотя бы на один сеанс, миссис Гласс, – улыбаюсь я, но вовсе не ей. – Если расписание позволит, можете подгадать время: как я понимаю, ваша дочь еще не раз придет к доктору Салливану.

– Отличная идея! – мгновенно оживляется коллега. – Ладно, не смею больше задерживать, доктор Роудс. Миссис Гласс, давайте пройдем к администратору, посмотрим, есть ли у нас хоть одно совпадающее окно.

Они уходят, но девочка еще пару раз оборачивается. Ее губы шевелятся: она бормочет что-то себе под нос, точно так же как и в прошлый раз.

Мечтает ли она о свободе? Я разворачиваюсь на каблуках ботинок и даже не смотрю по сторонам, не заглядываю украдкой в глаза прохожих, когда выхожу на улицу. Желает ли свободы ее уставшая мать с потухшим взглядом? Как же хочется узнать. Прощупать. Проверить.

Я никогда не работал с двумя холстами сразу, но любому художнику рано или поздно становится тесно в рамках одного полотна. Перспектива нового, необычного представления захватывает с головой.

Спустя год я все-таки нашел нечто интересное в этом медицинском центре.

Аманда

03/2016

All the moans that you gasp are only for me

Obey, kneel down, I’m in complete control

Your body says stop while your eyes say go

Discipline, on your knees; I want your soul

Combichrist – I Want Your Blood

Тонкая полоска из черной кожи, блестящее серебряное кольцо и длинная цепь из мелких звеньев. Я несколько дней подряд сдирала украшение с шеи, но оно снова и снова оказывалось на своем законном месте. Так говорит монстр. Казалось бы, нет, я в подобные глупости не верю, только подсознание твердит обратное.

Это не глупости – это правила.

А установленные монстром правила нарушать нельзя. Он записал их на подкорке моего мозга, вбил в голову бесчисленным количеством наказаний – далеко не всегда приятных, полных извращенного удовольствия, – заставил запомнить. Монстру нельзя лгать. Перед ним нельзя грязно ругаться. Во время представления нельзя выглядеть, словно мусорщик.

Рядом с монстром нельзя прятать эмоции.

Одно из правил я запомнила лучше прочих: монстра нужно называть Мастером. Унизительный по своей природе титул подходит ему как нельзя лучше. Периодически срывается с языка против воли уже вот почти месяц, только я до сих пор не могу в это поверить. У него так много значений.

Мастер своего дела – он всегда доводит творения до совершенства. Мастер настоящего искусства – он знает, как, когда и почему должно состояться представление, чтобы задеть сердца зрителей. Мастер – хозяин моей маленькой, сузившейся до одной единственной точки жизни.

Он и есть эта точка.

Я не дура и понимаю, что всего лишь лгу себе. Лгу каждый день, когда смотрю в зеркало и утверждаю, будто ничего не изменилось. Жизнь идет своим чередом, правда? Нет никаких холстов, нет шелестящего над ухом голоса Мастера, – монстра! – как нет и его кошмарных прикосновений. Нет несдержанных попыток стать к нему ближе, воплотить в жизнь десятки, если не сотни снов, что приходили ко мне по ночам несколько лет кряду. Как нет и извращенной любви к боли.

Я задыхалась от удовольствия под ударами розог, когда Мастер наказывал меня, хныкала от желания под бесконечными прикосновениями скальпелей и небольших ножей, которыми он рисовал на мне проклятые цветы, стонала от неспособности терпеть, когда он заламывал мне конечности или вовсе связывал. И я не сопротивлялась. Потому что мне все это нравится, мать его, и я об этом знаю.

И Мастер знает об этом даже лучше. Обо всем.

Меня мелко потряхивает от возмущения, от поселившихся в душе противоречий. Цепляясь пальцами за отвратительный ошейник, я снова сдергиваю его с шеи. Резко, болезненно, едва не порвав кожу в районе небольшой металлической застежки. Унизительно. Я не животное и не рабыня, чтобы позволять играть со мной в подобные игры.

Правда же? Я кручу украшение в руках, смотрю на него то с одной, то с другой стороны и не могу дать ответ даже самой себе. Кольцо и цепочка переливаются в свете люстры.

«Ты не питомец, дорогая. – Голос Мастера звучит в голове, а тон его точно такой же насмешливый и уверенный, какой я слышала в реальности буквально вчера. – Ты мой инструмент, а на любом инструменте рано или поздно появляются метки хозяина».

Разве не достаточно на мне меток? Он – хозяин блядский! – оставил на мне десятки самых разных, и какие-то не сотрутся уже никогда.

Хозяин. Это слово вызывает двойственные ощущения: страшно представить, что моя жизнь находится в чужих руках, даже когда это давно стало реальностью. Мастер – монстр, черт возьми! – может покончить со мной в любой момент, когда сам захочет, я наверняка и бороться не стану. Может, совсем немного, пока желание подчиняться не возьмет верх. В глубине души слово «хозяин» вызывает странный, почти благоговейный трепет. Мой монстр. Мой хозяин. Мой Мастер.

В какой-то момент все это стало прописной истиной. Как и мысль, что люди – всего лишь холсты. Какие-то лучше, какие-то хуже, а на каких-то не хочется даже смотреть. Не понимаю, когда все его мысли превратились в мои собственные.

Из меня выходит сомнительного качества копия, почти протеже Мастера. Хочется ли ему сотворить свое подобие? При одной мысли об этом трясет: я никогда не дотяну до уровня Мастера.

Монстра! В порыве злости я вскакиваю на ноги и отбрасываю ошейник в сторону. Цепочка звенит, ударяясь о стену, и серебристой змеей валится на пол у входной двери. Дыхание учащается и теряет привычный ритм.

У меня не выходит звать его монстром. Больше нет. Моя к нему ненависть трансформируется во что-то уродливое, болезненное и странное.

«Ты никогда не ненавидела меня по-настоящему. – Шепот Мастера ничем не отличается от настоящего. Хватит. Хватит! – Тебе с самого начала хотелось быть рядом. Не пора ли самой себе в этом признаться?»

– Заткнись! – отвечаю я, когда терпение наконец лопается. Хватаюсь за голову, запускаю пальцы в волосы и покусываю губы.

Этого не может быть. Я же не стала его послушной игрушкой, правда? Я все еще терпеть его не могу, просто наши интересы совпадают. Мне просто нравится быть рядом. Нравится видеть, как в глазах погибающих людей проскальзывает непередаваемо прекрасное сияние. Нравится учиться. Нравится подчиняться.

Звучит еще хуже, и я с силой пинаю ножку кровати. Сама себя раздражаю – привязанностью к этому проклятому ублюдку, неважно, монстром я его зову или Мастером. Как он это делает? Чем так привлекает? В нем нет ничего особенного, кроме…

Кроме него самого. Он весь особенный, и мне никогда не найти другого такого человека. Никто не станет исполнять мои желания раньше, чем я о них заикнусь. Никто не догадается, что это мои собственные желания, раньше меня самой.

Прижавшись спиной к стене, я оседаю на пол. Рядом сиротливо блестит цепочка от ошейника, и я невольно тянусь к нему, вновь беру в руки. Он правда считает, что я заслуживаю его носить?

Ужасная мысль. Никто не заслуживает такого унижения. Это отвратительно. Низко. Мерзко.

Стук в дверь выдергивает меня из плена собственных мыслей. Ровно четыре коротких, напоминающих звук биения сердца удара. О, я знаю, кто стоит за дверью, и не могу не открыть.

Мастер не терпит задержек, ненавидит опоздания и ждет, что его приказы будут исполняться быстро и беспрекословно. Даже если приказы молчаливые, их нужно угадать.

За дверями моей комнаты бушует ветер, ероша длинные темные волосы Мастера и приподнимая полы длинного бордового пиджака. Выглядит идеально, если не считать горящих глаз, выступающих на шее темных вен и недовольно сведенных к переносице бровей. Или считая. Он всегда идеален. Мы смотрим друг на друга молча, Мастер скользит взглядом по моим спутанным волосам, по размазанной вокруг глаз туши и по открытой шее. Щурится, и мне прекрасно известно, что это значит.

Мастер недоволен своей маленькой игрушкой. Его недовольство – мое наказание.

– Опять? – С его губ срывается одно-единственное слово, он всего лишь ухмыляется, а я, только-только поднявшись на ноги, уже чувствую дрожь в коленях.

– Хочешь надеть на кого-то ошейник – заведи собаку, – кривлю губы я, хочется выругаться, но вместо этого с языка срывается совсем другое слово: – Мастер.

Ко мне в общежитие он заходит как к себе домой. Захлопывает за собой дверь и поворачивает ключ. Оказывается рядом со мной всего за пару коротких шагов: личных границ для него давно не существует.

Мои границы превратились в его собственные.

– Ты полна противоречий, дорогая. – Мастер не спрашивает, когда забирает ошейник у меня из рук, а я и не сопротивляюсь. Слежу за его длинными пальцами как завороженная и сглатываю, чувствуя приятное покалывание в нижней части живота. – Если тебе так противно принадлежать мне, отчего ты зовешь меня Мастером?

Тело не слушается. Стоило бы встрепенуться, взмахнуть руками и отобрать у него украшение, хорошо бы еще и по морде ему дать, а вместо этого я замираю, словно попавший в лапы лисицы кролик.

Чувствую, как он касается шеи, как застегивает металлическую пряжку. Я вновь в плену, и цепочка спадает вдоль грудной клетки, напоминая, что выбраться не получится. Выхода давно уже нет.

Мастер найдет меня где угодно – с ошейником или без.

– Потому что так и есть. – Слова рвутся изнутри сами собой, мне начинает казаться, что я себя не контролирую. Совсем. – Ты запустил свои поганые щупальца в каждый уголок моей жизни. Я не знаю, куда спрятаться, чтобы тебя там не было. Меня преследуют твои слова, твои жуткие уроки. От правил тошнит уже. Я даже в одиночестве не могу побыть – ты живешь у меня в голове!

– Ты ведь этого и хотела, когда вытаскивала меня из тюрьмы. – Его дыхание обжигает шею, прежде чем он болезненно прикусывает нежную кожу зубами. Меня пробивает дрожь. – Сделать меня неотъемлемой частью своей жизни. Научиться тому, чему может научить лишь настоящий Мастер.

– Да.

Признаться ему оказалось гораздо проще, чем самой себе. На мгновение я перестаю дышать, удивленно глядя в яркие и до неприличия довольные глаза. Ну вот, снова проиграла.

Тошнотворно.

– Но ошейник свой, – я цепляюсь за украшение пальцами и вновь пытаюсь его сорвать, – себе оставь.

Все происходит слишком быстро: вот Мастер делает шаг назад, а затем одним рывком натягивает цепочку и наматывает себе на запястье. Меня бросает вперед, удержать равновесие не получается, и я падаю на холодный паркет прямо перед этим мудаком. Мое искаженное отражение смотрит на меня с его до блеска начищенных кожаных ботинок.

Стоять перед ним на коленях, глядя на надменное выражение лица снизу вверх, еще унизительнее, чем носить ошейник. Темные глаза горят десятками, если не сотнями, самых разных чувств, но я в состоянии различить лишь несколько: превосходство и желание. Во мне же ни капли превосходства, я всего лишь инструмент, но вот желание уже вовсю полыхает внутри, еще раз доказывая, что взять с меня нечего. Я сломана.

– Ты знаешь, кому принадлежишь, дорогая? – ухмыляется он, но тон его холоден. Ошибаться нельзя, даже если очень хочется, потому что ошибка сегодня может стоить жизни. Но ведь я пока не хочу умирать, правда?

– Тебе. – Мой голос дрожит вместе с телом. Кошмарный и многогранный взгляд Мастера сводит с ума.

Он натягивает цепь еще сильнее, заставляя упереться щекой в его колено. Я все понимаю и обхватываю ногу обеими руками, стискивая пальцами жесткую ткань брюк.

– Тебе, Мастер, – послушно исправляюсь я, поднимаясь ладонями вверх и хватаясь за края пиджака.

– Ты знаешь, что должна делать, когда я отдаю тебе приказы?

– Подчиняться.

Мне нравится смотреть на него снизу вверх. В таком положении все вдруг встает на свои места. Так и должно быть. Я создана, чтобы смотреть на него с отчаянным восхищением, перекатывать на языке его титул и чувствовать, как жарко и влажно становится между ног при одном только взгляде на него.

Только вот я ошиблась, и Мастер снова натягивает цепь. Почти душит меня.

– Подчиняться, Мастер.

Моя дрожь – дрожь возбуждения, а в душе поселился пока несмелый, но уже ощутимый восторг. Еще.

– И если я задам тебе вопрос, дорогая, чего ты делать никогда не станешь?

– Лгать, Мастер. – На этот раз я справляюсь с первого раза и жду похвалы. Какое отвратительно приятное ощущение.

Пожалуйста, Мастер, не будь так жесток.

– Молодец, – улыбается он и лишь слегка ослабляет хватку, а у меня все внутри переворачивается. – Ты делаешь успехи.

Делаю успехи я далеко не впервые, однажды я уже слышала от него эти слова. Тогда они не вызвали такого внутреннего трепета и удивительного подъема. Во что я превратилась? Чем стала?

Не все ли равно? Мне нравится.

– Спасибо, Мастер.

Теперь его титул срывается с языка легко, ведь так он и должен звучать. Что гораздо хуже, так это реакция моего тела на простую похвалу: Мастер треплет меня по волосам, и меня буквально накрывает. Я крепко стискиваю бедра в попытке доставить себе хоть толику удовольствия, ерзаю на холодном полу и прикусываю губу, чувствуя, как медленно закатываются глаза.

Он ко мне даже не прикасался. Просто навис надо мной с гадкой ухмылкой и натянул проклятую цепь от ошейника, как на чертовой псине.

– Молодец, дорогая, – повторяет он хриплым бархатистым полушепотом и тянет на себя сильнее, вынуждая уткнуться лицом ему в пах. Тебе и самому нравится, Мастер, ты бы разложил меня прямо здесь, на полу, если бы захотел.

Но он не хочет, а мне хватает короткого «молодец», чтобы волна оргазма накрыла с головой. Не знаю, не порвала ли я его драгоценный пиджак, когда дергала за лацканы, не разозлила ли Мастера в очередной раз, но мне, честно говоря, уже плевать. Какая разница, если я только что кончила лишь из-за того, что он похвалил меня? Он. Похвалил. Меня.

– Сделай так еще раз. Или не так. Как хочешь, Мастер, я буду послушной. Мне нравится, когда ты пытаешься меня сломать.

Признание – первый шаг к выздоровлению, но я поправиться уже не смогу. Не захочу, потому что на самом деле упиваюсь своей болезнью.

Тонкая полоска кожи с металлическим кольцом и длинной цепочкой из мелких звеньев действительно на своем законном месте. И больше я ее не сниму.