Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Вердон

Соавторы: Джон Бердетт,Алекс Никсен,Харим Ким,Джек Тодд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 156 (всего у книги 201 страниц)

Аманда

06/2018

Gonna take an E

Gonna make it three

Gonna make it when you’re down

You’re gonna fuckin’ see

SKYND – Tyler Hadley

Я сосредоточенно перебираю пальцами по клавишам синтезатора – звук эхом отскакивает от стен просторного помещения, теряется под сводами высокого потолка. Сливается с грохотом стучащих по полу капель, заглушает мерное и хриплое дыхание застывшего в соседнем конце помещения человека.

Девятую симфонию Бетховена я знаю наизусть и могу сыграть даже с закрытыми глазами, но сегодня кажется, будто с мелодией что-то не так. Любовь к девятой симфонии досталась мне от Мастера, и спорить с его вкусами вовсе не хочется, но мне нужно найти что-то свое. Я держу ладони уверенно, меняю положение пальцев и вспоминаю совсем другую композицию.

«Марш Тореадора» – когда-то я выбрала его в качестве основного произведения для финального выступления в музыкальной школе. Он звучит мягче и тише девятой симфонии, но отлично перекликается с моим настроением и выбранным для сегодняшнего представления нарядом. С объемной юбкой с красной подкладкой, со светлой блузкой и блестящими тенями на веках, с кроваво-красной помадой на губах.

На лице расцветает легкая улыбка. Нет, до Кармен я все-таки не дотягиваю. Идеальную гармонию разрывает громкий протяжный стон из дальнего конца залы. Терпеть не могу поднимать занавес раньше времени, но контролировать время пробуждения жертвы так же виртуозно, как делает это Мастер, у меня не получается до сих пор.

Прошло уже три года, и не получается. Это раздражает так же сильно, как и тот факт, что я до сих пор не нашла себя. Я продолжение руки настоящего Художника, его кисть, но у меня не выходит написать собственное произведение. Что есть кисть без художника? Ничто. Но мне очень хочется доказать себе обратное.

Я встаю из-за инструмента и натягиваю перчатки, глядя на пристегнутого к металлическому столу частного детектива. Мистер Адам Эванс. Я догадывалась, кто его нанял и зачем, и даже не замечала первое время. Он успел сделать с десяток фотографий, прежде чем я подарила ему свою. Интересно, обратил ли он внимание на птицу? Мне дорогого стоило поймать ворона и прикрепить к его лапе цветок. Будет обидно, если все усилия пойдут коту под хвост.

– Доброе утро, мистер детектив, – улыбаюсь я и обхожу стол.

На нижней полке блестят лезвия, цепочки и медицинские пилы, поблескивают полированным древком дорогие кисти, но ни один из этих инструментов меня сегодня не интересует. Вспоминается красочное представление во время моего выпускного несколько лет назад: насколько же завораживающим был огонь, каким великолепным мгновением казался момент взрыва и взлетающие на воздух и за секунды сгорающие лепестки цветов. Мне понравилось.

Пальцами я провожу по обнаженной груди сегодняшнего холста и размышляю, может ли взрыв быть искусством. Может ли огонь стать частью картины – такой же, какой становятся цветы?

– Что?.. Где я?.. – У Адама заплетается язык, он слабо, но испуганно дергается и пытается оглядеться. Мистеру детективу страшно, и я прекрасно его понимаю: в прошлом мне тоже бывало страшно. И я знаю, что этот страх проходит. – Ты?! Как и зачем ты меня сюда притащила?!

– Я прислала вам приглашение. – Я недовольно поджимаю накрашенные губы в ответ на его крики. Мне по душе другие. – Вы на него не ответили, а молчание, как известно, знак согласия.

– Какое еще приглашение? – Он ничего не соображает и дергается активнее, только сил в организме маловато. Может, я частенько ошибаюсь со временем, но с дозировкой – никогда. Мистер детектив еще долго не отойдет от введенных ему препаратов. – Я не собираюсь участвовать в ваших играх! Выпусти меня отсюда, девочка.

Девочка. От этого слова передергивает, оно пробуждает во мне давно забытые отвратительные воспоминания. Я давно уже не просто девочка. Но холст просто не понимает, куда и почему попал. Картина мира в его голове замкнулась на том, что он успел увидеть: на наших с Мастером способах заниматься любовью.

При мысли о том, что между нами может вклиниться кто-то третий, коробит пуще прежнего. Я недовольно качаю головой и отгоняю в сторону глупые мысли. Кусаю губу, потому что вслед за глупыми приходят мысли иного толка.

Рано, пока еще непозволительно рано об этом думать. Кровь приливает к низу живота против воли, и я глубоко вздыхаю.

– Вы думаете о себе слишком хорошо. – Потянувшись и взявшись за нож, я присматриваюсь к грудной клетке. Знаю, что сначала все равно придется резать. – В тех играх, за которыми подсматривали, вы участвовать точно не будете. Но я обещаю подарить вам удивительное представление. Не расстраивайтесь только, если получится не так красочно, как у других. С этой программой я только дебютирую.

Он, конечно же, не слушает. С непониманием и страхом смотрит на зажатый в руке нож и инстинктивно пытается отодвинуться, пусть и не может. У мистера детектива нет ни малейшего представления – мне так нравится этот каламбур, что я весело смеюсь себе под нос, – о том, что я планирую с ним сделать.

– Так, давай-ка без этих глупых шуточек. Убери нож.

С ним так скучно говорить! В отличие от других жертв, этого я выбрала лишь по остаточному принципу. Мне нужно на ком-то тренироваться, нужно проверить свои способности и методы, а мистер детектив буквально сам пришел ко мне в руки. И даже то, что он не понял изящных намеков, меня не расстраивает.

Нужно понять, способна ли я писать настоящие картины. Достойна ли стать тем, что хочет видеть во мне Мастер. Совершенством.

Я отмечаю четыре точки вокруг сердца и делаю глубокие надрезы. Рассекаю кожу, чувствуя, как поддается мышечная ткань, и останавливаюсь в четверти дюйма от кости. Действовать так же изящно, как и Мастер, я научилась уже давно.

Мистер детектив кричит, стол под ним ходит ходуном. Мрачное, самодовольное лицо Адама Эванса искажает гримаса страха и боли, под плотно сомкнутыми веками наверняка пляшут цветные искры. Но мне хочется заставить его распахнуть глаза, заглянуть в них и проверить, что он чувствует.

Интересно, что скажет Мастер, когда узнает, чем я занимаюсь без него в ставшей почти родной заброшенной подземке? Этим утром он говорил, что будет занят на работе до самого вечера, а я так и не уточнила, что сегодня ночью не зайду к нему домой.

Он будет недоволен. Сверкнет жуткими карими глазами и потянет за цепь, а потом опять напомнит мне, как приятно на самом деле висеть на крюках. В прошлые разы я чуть не сошла с ума от боли и удовольствия. Я отгоняю всплывающие в голове образы, когда тянусь за лежащей под столом коробкой с не так давно купленной пиротехникой. Сейчас мне вовсе не до навязчивых эротических фантазий.

Но Мастер так хорош в гневе… Приходится залепить пощечину самой себе, лишь бы перестать об этом думать. Боль отрезвляет. Почти.

– Тебе это с рук не сойдет. – Охрипший после криков Адам наконец смотрит на меня: злобно, презрительно, с нотками отвращения. Похожий взгляд время от времени бросал на меня отец. – Ты вообще соображаешь, что делаешь?! Я тебе не дружок твой ненормальный и не подопытный кролик! Полиции интересно будет узнать, чем ты тут занимаешься.

– Вы холст, мистер детектив, – со спокойной улыбкой отвечаю я. Достаю из коробки несколько небольших петард и сразу понимаю, что их будет недостаточно. Наверняка выйдет грязно и некрасиво. – Я хочу посмотреть, какая картина из вас получится.

Велик соблазн отклониться от плана и действовать по накатанной – срезать остатки кожи, отодвинуть мышцы, пропилить кости и извлечь сердце, – но сдаваться так быстро не хочется. На соседнем столе лежат едва-едва распустившиеся лилии, интересно, смогу ли я вплести их в сегодняшнее представление?

Один неверный шаг, и грудная клетка превратится в неприглядное месиво, жутко некрасивое и не несущее в себе никакой ценности. Меня разочаровывают собственные идеи.

Или они все-таки не мои? Впервые взрыв устроил Мастер. Ярко, красиво и далеко не для одного человека. Получится ли у меня хоть когда-нибудь достичь его уровня? Вряд ли.

– Ты в своем уме? А фотография и та птица с цветами, что чуть не залетела ко мне в окно, – тоже твоих рук дело?

Птица. В сознании всплывает вовсе не пойманный сегодня ворон, а иллюстрация в одной из прочитанных когда-то книг. «Всемирная история пыток» увлекала не жестокостью, а запечатленными на страницах глазами жертв: большую часть из них написали художники, но им все-таки удалось передать всю красоту, которую скрывают в себе люди до последних мгновений жизни.

Самая жуткая птица – это кровавый орел.

Я игнорирую детектива, оставляю его наедине с несколькими глубокими порезами и бросаюсь обратно к синтезатору. Копаюсь на полке неподалеку и вновь смешиваю препарат. В новой идее есть некий символизм.

Мастер работает с внешней стороной грудной клетки и превращает сердца людей в удивительные цветы. Я же могу поработать со стороной обратной и подарить детективу крылья.

Предвкушение уже бьется в груди подобно нетерпеливой птице. До чего чудесное сравнение, учитывая обстоятельства.

– Приятно было познакомиться, мистер детектив, – произношу я на выдохе. – Спокойной ночи.

Перевернуть взрослого мужчину и вновь закрепить все ремни оказалось вовсе не так сложно, как дождаться действия препарата. Поглощенная идеей, я не могу найти себе места, пока наконец не дорываюсь до холста. И теперь-то я точно знаю, что буду на нем писать.

Никогда в жизни не работала с такой аккуратностью. Я нежно касаюсь кожи над лопатками и веду скальпель вниз: очерчиваю контур, проникаю глубже. Руки трясутся от возбуждения, подрагивают губы. Страшно подумать, что будет, если у меня все-таки получится.

Светлые сухожилия выглядывают из-под раскуроченных тканей – с ними работать сложнее всего. Они не поддаются, не ложатся под скальпель как следует и вынуждают браться за пилу раньше времени. Мышцы, сухожилия, стекающая по столу и пачкающая туфли кровь – все это мелочи по сравнению с ребрами. Кожа раскрывается, словно лепестки замысловатого цветка, и под пальцами я ощущаю плотность и жесткость человеческих костей даже сквозь перчатки.

От удовольствия я закусываю нижнюю губу.

С потолка мелкими каплями срывается вода: кажется, на улице сейчас сильный ливень. Распиливая кости одну за другой, я об этом даже не задумываюсь. Пусть себе льет, у меня еще куча работы. Движения тяжелые, осторожные: я так боюсь ошибиться и испортить свою первую сольную программу. У меня нет на это права.

Красные от крови, но все равно выделяющиеся на фоне изуродованной спины ребра выглядывают из-под филигранно разрезанной плоти. Скальпелем я поддеваю кожу и пробую снять. Та поддается.

Раздвинуть ребра так, как это описывалось в книге, не выходит. Картина на спине мистера детектива напоминает вовсе не крылья, а скорее шкатулку. Шкатулку для настоящего цветка, сделать который сегодня я себе не позволю. Но у меня есть идея получше. Я тянусь за лилиями и завожу их между ребер. Алые лепестки цветов блестят от крови.

Сердце мистера детектива до сих пор бьется. Редко, на грани, но бьется – я чувствую его движение, когда поправляю одну из ярко-красных лилий меж костей. Улыбка проступает на губах сама собой. Он живучий. Жаль, что картина из него вышла такая топорная и уродливая.

Глядя на мистера детектива со стороны, смешивая очередную порцию препарата, я обещаю стать лучше. Найти себя или позволить себе окончательно раствориться в Мастере.

Что еще может кисть, кроме как подчиниться воле художника?

Рейнард Гласс

07/2018

You’re like a dark cloud,

That follows me around.

Like a virus with no cure

Get Scared – Whore

Если у кого и есть опыт общения с по-настоящему трудными детьми, так это у меня. С самого детства, несмотря на заверения жены, я замечал в дочери странности. В то время как остальные дети играли друг с другом или смотрели мультики, Аманда часами сидела во дворе и всматривалась в одну точку – так, словно видела нечто, заметное лишь ей одной. Когда ее сверстники общались и познавали мир в начальной школе, Аманда пропускала большую часть слов учителей мимо ушей и говорила сама с собой. Несколько раз ее отправляли к школьному психологу, а иногда даже звонили мне – рассказать, что с дочерью нужно много работать, и если ситуация усугубится, то и отвести ее к психотерапевту.

И ситуация усугубилась так сильно, что в один момент мне захотелось выставить ее вон из дома. В четырнадцать Аманда стала похожа на бледное привидение: молчала большую часть времени, изредка что-то бормотала под нос и пыталась общаться со мной. Что я мог сказать этому ребенку? Мне противно было даже смотреть в ее тусклые безжизненные глаза: изо дня в день они напоминали о худшем. О много лет назад почившей бабушке, о погибшей жене, о глазах погубившего ее убийцы. В те годы хотелось избавиться от Аманды, однако чутье подсказывало, что она еще может на что-то сгодиться.

И это был единственный раз, когда чутье меня подвело.

В семнадцать лет Аманда превратилась в неуправляемый ураган. Звонки из школы поступали едва ли не ежедневно: преподаватели сообщали, что дочь дралась с одноклассниками, пропускала занятия и прятала сигареты в школьной сумке. А по слухам, еще и курила под лестницей. Неприглядное пятно на репутации семьи Гласс.

– Отъебись. – Аманда лишь скривилась, когда я высказал все, что думаю о ее поведении. В тот день она сидела на кровати в своей комнате под нарисованными прямо на стене красными лилиями и поглядывала на меня с раздражением и неприязнью. И откуда только набралась таких слов? – Продолжай делать вид, что меня не существует, нас обоих это более чем устраивает.

– Не смей так вести себя на людях, – прищурился я тогда, а дочь пожала плечами и достала из кармана толстовки зажигалку и пачку сигарет. Демонстративно закурила, глядя мне в глаза. Отвратительная девка. – И курить дома – тоже.

Плевать, что она собралась делать со своей жизнью. Пусть курит, пьет, находит утешение в объятиях одноклассников – это ее дело. Но я не готов был позволить ей разрушить все то, что строил годами. Имя семьи Гласс ассоциируется у большинства с благородством, с властью, с силой и недюжинным упорством – со всем тем, чем моя дочь оказалась обделена.

Я мечтал о дне, когда она наконец выйдет замуж и станет частью другой семьи. Станет чужой головной болью.

Сомневаться не приходилось, я совершил ошибку, когда взял в жены Эвелин. Наверняка жена скрывала от меня какие-то болезни или не рассказала о дурных генах, другого объяснения тому, что у нас родилось подобное чудовище, я не видел. И когда дочери исполнилось восемнадцать, я готов был сдать ее куда угодно, лишь бы больше не слышать ее голоса, не видеть так похожего на мое собственное лица. Но Джерард Блейк каждый раз повторял, что у молодежи такое бывает. Мол, это пройдет, и с годами Аманда успокоится.

И Джерард тоже подвел меня сильнее, чем пресловутое чутье.

Сейчас мы с Джерардом сидим в просторной гостиной его двухэтажного дома и мрачно поглядываем друг на друга. Пару дней назад он прислал мне фотографии, сделанные частным детективом, и отвращение вновь накрыло с головой.

Аманда уже четвертый год не появляется дома – живет отдельно, обеспечивает себя сама, – но все еще носит имя семьи Гласс. Стоит забыть о ней, выкинуть из головы и сделать вид, что мы всего лишь однофамильцы, но я не могу. Я пытался выдать ее замуж за лучшего друга, но он отказался. Подумать только, по доброте душевной! Он так переживает за эту маленькую дрянь, что не хочет рушить ее жизнь неравным браком. Словно она сама не разрушает ее изо дня в день.

Что это за увлечения такие? Я смотрю на заляпанную кровью одежду дочери и нездорово блестящие глаза, разглядываю так похожего на серийного убийцу «парня» и с трудом подавляю рвотные позывы. А это что? Ошейник. Она носит ошейник, словно собака. Впрочем, ничего другого я от нее и не ждал. Аманда ничуть не лучше подзаборной шавки, неспособной состояться в жизни. Платит ли ей этот мужчина за такие развлечения? Наверняка.

– Я понимаю, что это только ее дело, но мне кажется, она в опасности, – озабоченно говорит Джерард. Сидит в кресле и перелистывает фотографии в галерее телефона. – Мы пытались поговорить, когда она приходила обсудить твою идею, но ты же знаешь, что разговорить ее – то же самое, что пытаться выудить пару слов из тебя самого.

– Не сравнивай нас, – холодно бросаю я. Мне противно даже думать, что мы с дочерью в чем-то похожи. – И если бы ты послушал меня и заставил ее выйти за тебя, все это сразу закончилось бы. Но я понимаю, что не каждому захочется принимать в семью такого человека, как Аманда. Подумать только, продаться какому-то извращенцу. Отвратительно.

Джерард смотрит на меня с явным осуждением. Моралист, он словно пытается оправдать ее поведение хотя бы в собственных глазах. Я методично удаляю фотографии из памяти телефона. Мне-то они точно не нужны.

– Мне показалось, она делает это добровольно, – мягко отмечает Блейк. В отличие от меня, друг еще верит в лучшее. – Возможно, не понимает, чем это для нее может обернуться, но все-таки. Ты не хочешь с ней поговорить?

– С ума сошел? Все, чего мне хочется, – вычеркнуть ее не только из завещания, но и из собственной жизни. Думаю, из семейного древа уже вполне можно. Ты можешь сколько угодно считать ее заблудившейся овечкой, связавшейся с дурной компанией, но я-то знаю, что дурная компания – это она и есть. Нормальный человек не станет навещать убийцу матери в тюрьме и уж тем более заводить отношения с кем-то, кто так на него похож. Браун уверяла меня, будто терапия окончена и все с Амандой должно быть в порядке, да, видимо, ошиблась. Или же такое попросту не лечится.

Наши взгляды на жизнь сильно расходятся: добросердечный и мягкий Джерард, знающий Аманду с детства, не способен увидеть в ней кого-то, кроме когда-то тихого и незаметного ребенка. Но он ее совсем не знает, не видит ее темную сторону и прогрессирующего с годами безумия. Другого слова подобрать не выходит. Аманда навсегда останется такой же нестабильной, как и бабка. Душевнобольных людей нужно держать подальше от нормального общества. И дочь с остервенением доказывает это каждый год.

– Ты слишком категоричен, Рейнард. – Джерард качает головой точно так же, как делала много лет назад Эвелин. И ее наивность не привела ни к чему хорошему. – Она еще совсем молодая и просто не нашла себя. Все проходит, и это тоже пройдет. Не дай эмоциям взять верх и подумай, что вы можете сделать, чтобы хоть как-то сохранить семью. У вас ведь не осталось никого, кроме друг друга.

От сладости его речей хочется удавиться. Я привык действовать совсем другими методами и понимаю, что больные, засохшие побеги стоит отсекать от здорового дерева сразу же. С губ срывается тяжелый вздох.

– Сколько лет это уже проходит, Джерард? С годами ей становится только хуже. – Я тянусь за стоящей на журнальном столике чашкой кофе. Слишком горячий. – И она не остановится. Ты же в курсе, что Аманда умудрилась обчистить свой наследный счет еще до того, как я вычеркнул ее из завещания? Понятия не имею, куда ушли эти деньги и как предъявить ей обвинение, но я более чем уверен, что это ее рук дело. И когда найду доказательства, то без промедления подам в суд. Это не дочь, а дьявол во плоти. И партнера она нашла себе под стать – спасибо, что не самого Роудса, а то с нее бы сталось.

Я медленно потягиваю горький, донельзя крепкий кофе. Иногда кажется подозрительным, что Лоуренс Роудс погиб в тот же период, когда со счетов Аманды пропали деньги, а в ее жизни появился этот странный мужчина. Я не единожды наводил о нем справки, но не нашел ничего подозрительного: некто по имени Флориан Хемлок, свободный художник и скрипач по образованию, в последние два года работает в одном из известных цветочных бутиков флористом. Странными выглядят лишь его вкусы.

Я не замечал характерной родинки под правым глазом этого человека, когда мы встречались лично, но все остальные черты лица словно списаны с Роудса. Похожий разрез глаз, скулы, линия челюсти. Но мне наверняка просто кажется. Помню я этого человека смутно – да и помнить не хочу, – а его смерть подтверждена сотрудниками тюрьмы «Сан-Квентин» и полицией.

У дочери просто талант находить самых жутких людей в городе. Сейчас, спустя годы после смерти Эвелин, я уверен, что и внимание Роудса привлекла именно Аманда. Похожее тянется к похожему, и тот наверняка почуял в тогда еще подростке родственную душу. Может, и отпустил ее только поэтому.

Меня в очередной раз передергивает.

– Ты же сам говорил, что психиатр предупреждала о развитии стокгольмского синдрома. – А Джерард все пытается найти Аманде оправдание. Я же устало закатываю глаза, мне уже порядком надоел этот затянувшийся спектакль. – Возможно, это просто его проявление. Она не выздоровела окончательно и теперь, когда убийца мертв, неосознанно ищет его черты в других людях. Ей всего лишь нужно еще несколько сеансов, и все пройдет. А может быть, она и вовсе счастлива в этих… отношениях. Какими бы они там ни были.

– То есть ты уже готов назвать это нормальным? – недоверчиво усмехаюсь я. Да насколько же сильна вера Джерарда в эту дрянную девчонку? – Моя дочь играет в послушную собачку какого-то ненормального фетишиста, разгуливает по городу в синяках и ссадинах и бог знает в чем еще, а ты говоришь, что все в порядке, если она счастлива в этих «отношениях»? Я многое могу понять, но, сдается мне, ты перегибаешь палку, друг мой. Но, честно говоря, уже наплевать. Пусть творит со своей жизнью что хочет, хоть замуж за своего флориста выходит, если тот согласится сделать из нее нечто большее, чем послушную шлюшку, но имя семьи я ей позорить не позволю.

Я поднимаюсь с дивана и поправляю воротник рубашки.

– И давай на этом закончим. Я знаю, что во мнении мы никогда не сойдемся. Хочешь – поговори с ней сам, но я от своих слов не отказываюсь. Не хочу, чтобы Аманда имела хоть какое-то отношение к семье Гласс. А мое предложение насчет корпорации еще в силе – я не найду партнера лучше тебя. Может быть, ты даже сумеешь жениться и завести детей раньше, чем это успею сделать я: делу нужен и более молодой наследник.

Наша семья владеет крупной фармакологической корпорацией, и когда-то я думал передать дело всей жизни Аманде. Тогда я еще не подозревал, какое чудовище из нее вырастет. Сейчас же у меня нет другого выхода, кроме стратегического партнерства с единственным, кому я еще доверяю.

Среди моих любовниц – неважно, в прошлом или настоящем, – не нашлось ни одной достойной женщины, способной подарить мне нового наследника. После допущенной по молодости ошибки я присматриваюсь к ним особенно внимательно.

– Я попрошу Джонатана тебя проводить. – В голосе Джерарда слышно разочарование. Наверняка он ждал иных выводов.

– Не стоит его гонять, я сам в состоянии найти дверь, – хмыкаю я. – До пятницы, Джерард.

Улица встречает меня ослепительным солнечным светом и удушливой летней жарой. По дороге домой я никак не могу перестать думать, что именно, кроме внешности, связывает серийного убийцу Лоуренса Роудса и флориста Флориана Хемлока. Имя слишком говорящее, чтобы быть настоящим.

Я надеваю солнцезащитные очки, надеясь, что это всего лишь разбушевавшаяся паранойя. Что Аманда не может оказаться настолько сумасшедшей.