Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Вердон

Соавторы: Джон Бердетт,Алекс Никсен,Харим Ким,Джек Тодд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 201 страниц)

Чанья напечатала:

А разве мы не можем болтать по Интернету?

Тернер прислал:

Ты должна дать номер твоего телефона. Вчера я переговорил с боссом – сказал, что готов поехать к вам. Он так меня благодарил, что чуть не встал на колени. В ответ сообщи хотя бы свой телефон. Ну пожалуйста, Чанья. Я умираю без тебя. PS: Вчера вечером специально ради тебя посмотрел «Симпсонов». Гомер стал талисманом команды «Спрингфилдских изотопов». Очень хороший эпизод.

С самого начала их отношений Чанья почувствовала, что ее притягивает некая загадочная сила. Может быть, та легендарная энергия, которой, как принято считать, обладают все американцы? Или обычная древняя жажда женщины к самолюбованию? Невольно чувствуешь себя польщенной, если мужчина готов ради тебя уехать из Вашингтона и жить в третьем мире, в какой-то дыре, только бы находиться рядом с тобой. Чанья сообщила Митчу номер своего тайского мобильного телефона. За этим последовали сплошные звонки. Судя по времени вызовов, Тернер страдал бессонницей, но, перед тем как позвонить, не забывал выпить стакан вина, поэтому ей не приходилось терпеть мрачную, молитвенную, серьезную составляющую его характера. Подвыпивший, он даже по телефону умел рассмешить. Внезапно скучные сонные вечера оказались скрашенными смехом до упаду.

Прошло несколько недель, и Митч позвонил из городка, о котором Чанья почти не слышала. Город находился на другом конце Таиланда, на малайзийской границе, и назывался Сонгай-Колок. Она никогда там не была, но слышала, что город представлял собой сплошной бордель для мусульман, толпами приезжающих туда из пуританской Малайзии. Занятые в этом ремесле женщины привыкли смотреть свысока на бангкокскую элиту.

После первого звонка Митча из Сонгай-Колока Чанья закрыла мобильный телефон в странном расположении духа. До сих пор их телефонное общение ограничивалось сплошным хихиканьем, было чем-то вроде забавной прививки американского остроумия, страсти, энергии и оптимизма, без малейшего проявления собственничества, назойливости, фальши, назидательности и нетерпимости. Соединенные Штаты являлись ей, словно с рекламного плаката. Но Чанья сомневалась, что все останется по-прежнему, когда они встретятся лицом к лицу. Несмотря на все просьбы Тернера, она только через месяц предприняла первую поездку на юг. И упорно отказывалась назвать Митчу свой адрес в Таиланде. Он до сих пор не знал ее фамилии.

Тернер встретил ее в Сонгай-Колоке на автовокзале, и Чанья сразу поняла – что-то не так. Было раннее утро (она ехала ночью), а Митч казался трезвым. И когда принимал ее чемодан, у него ходуном ходили скулы – давала о себе знать беспокойная, погруженная в тревожные мысли, обидчивая, рассыпавшаяся на кусочки сторона его натуры. Но было и нечто другое: Митч похудел и казался больным. Сонгай-Колок вовсе не пошел ему на пользу. Во время поездки в такси домой он обмолвился, как ему не нравится этот город. Все стало понятно: американец страдал от жестокого культурного потрясения. До этого он посетил всего одну азиатскую страну и съездил в Японию, которая тоже вызвала в нем культурный шок, но совершенно иного рода: в мелочах повседневной жизни японцы ушли на голову вперед американцев – они сумели совершить почти невозможное, соединить древнюю культуру с суперсовременными техническими устройствами. В Японии все оказалось лучше, чем в Америке: еда, санитария, ночная жизнь, женщины, татуировки – особенно татуировки. По сравнению с Японией Сонгай-Колок казался выгребной ямой третьего мира.

Митч указал на дом, где располагалась его квартира. Он стоял рядом с полицейским участком, по периметру которого примостились хибары проституток.

– Видишь? Я наблюдаю это каждую ночь! – Американец вызывающе посмотрел ей в глаза. – Смотрю на них!

Ничего страшного. Может, он просто сегодня не в духе? Но у Чаньи похолодело сердце, когда тот показал ей свой миниатюрный телескоп.

– Они постоянно скалятся и усмехаются. Это… черт знает что!

– В чем дело, Митч? Что случилось?

Тернер мотнул головой:

– Как это возможно? Почему они до сих пор не в аду? Ведут себя так, будто всего-навсего принимают душ, а потом делают вид, словно ничего не произошло. Как если бы встретились добрые друзья – оказывают друг другу услуги: он помогает ей деньгами, а она ему отсасывает и дает. Это подобно, подобно… не могу даже выразить!

По дороге из Сурина Чанья делала пересадку в Бангкоке и специально ради Митча заскочила в супермаркет в центре города – купила бутылку его любимого красного калифорнийского вина. Он поморщился, но штопор протянул. Чанья нашла два стакана, от души налила и смотрела, как Тернер пьет. Потом ждала, когда подействует волшебство. Сначала ей показалось, что ничего не происходит: Митч продолжал ругать грязных, похожих на животных молодых людей, которые каждый вечер толпились у хибар проституток. Но мало-помалу его настроение изменилось, в глазах появился блеск, хотя и с сумасшедшинкой, но это было все-таки лучше, чем депрессия. Внезапно Митч улыбнулся и встал на колени перед сидящей на диване Чаньей:

– Какой же я все-таки ханжа!

– Что верно, то верно.

– Снова начал выделываться. А знаешь, чего мне хочется больше всего на свете?

– Трахнуть в задницу тайскую шлюху.

Потрясенный взгляд, затем смех:

– Господи, Чанья, что со мной такое? С чем я не могу справиться?

Она сдержалась и не ответила: «С реальностью». Если честно, Чанья испытывала возбуждение – пять месяцев ни с кем не спала и теперь вспомнила, какой американец заводной, когда выпьет. Она позволила ему себя раздеть. После великолепного, как всегда, представления Митч внезапно разрыдался:

– Извини, дорогая, у меня ум за разум заходит. Может быть, это ошибка? Совсем не хотел снова начинать тебя мучить. Я, наверное, невыносимый, конченый урод.

Чанья погладила его по волосам и ничего не ответила.

Во время первой поездки она провела у него три ночи и начала понимать, что с ним случилось. Мозг Митча работал в том же режиме, что в Вашингтоне, но тем не менее разница оказалась огромной. В округе Колумбия работа играла роль увеличительного стекла, фокусирующего его дарования, и давала пищу для постоянных размышлений. Пусть, уходя из конторы и меняя индивидуальность, он приходил в дурное расположение духа, но оставалось ощущение, будто за ним что-то стоит, а он чего-то добился и продолжает идти вперед. Другими словами, в Вашингтоне перед глазами стояла цель, а это для любого американца высшее божество.

В Сонгай-Колоке цель исчезла. Он солгал начальству и, чтобы приехать сюда, воспользовался ложным предлогом. Это стало очевидно на следующий день после появления на юге Таиланда. Благодаря своему пытливому уму Митч сразу понял, что этот город-бордель отнюдь не вотчина мусульманских фанатиков – хотя бы потому, что здешние мусульмане свободного нрава знали, как разобраться с мешающими жить бородачами. И вот, за неимением лучшего, агент ЦРУ вечер за вечером следил за лачугами проституток. Это превратилось в его цель. Отвратительно вульгарную. Иногда из участка выходили полицейские перекинуться с девочками парой слов, поболтать, выпить по бутылке пива. Затем появлялись клиенты, тоже болтали с проститутками, болтали с полицейскими. Атмосфера, как на вечеринке – никто не испытывал ни малейшего чувства вины. Мусульманские юноши обращались с девушками на удивление почтительно вежливо. А проститутки – никто бы не сказал, что они обитают на низшей ступени феодального общества – как будто не страдали комплексом неполноценности. И выглядели намного счастливее, чем какой-нибудь конторский дармоед. Если подумать – счастливее всех, кого он знал в США или в Японии. Их живость не была напускной, она была у них в характере.

Для человека с меньшим духовным багажом это не возымело бы эффекта землетрясения, но Митч, надо отдать ему должное, увидел в ситуации глубокий смысл. Юноши исповедовали ислам и, хотя носили усы и тюбетейки, являли собой эквивалент добропорядочных христиан. Но тем не менее радостно грешили, словно не замечая, какое воздействие оказывает такое поведение на их бессмертные души. Что же здесь творится?

Ответ дала Чанья, ветеран на поле сражения, именуемом западным сознанием:

– Они ничего собой не представляют, Митч.

Американец захлопал глазами. Черт возьми, а ведь так и есть. Никому из них, и уж тем более вот этим юным ловеласам, не приходило в голову, что они ничто в миропорядке вещей. Разумеется, в этом-то и заключается ошибка – типичное заблуждение примитивных людей, не успевших обрести великого дара личности.

– Со временем все, конечно, изменится, – заговорил Тернер с другим выражением. – Даже Сонгай-Колок будет выглядеть и жить как первоклассный город, когда в вечно неблагодарный мир привнесут просвещение и всю грязь… сметут под ковер. А пока множатся беззакония и уродства.

Он заметил в свой телескоп, что с момента приезда появились пять новых хижин. Сонгай-Колок – растущий город, процветающий на сексе. Мусульманском сексе, и никто ничего не предпринимает.

Чанья заметила, как болезненно подергивается его лицо. И сказала нечто такое, что, несомненно, являлось сутью всего, что интуитивно постигла в Митче, в западном мире, в белом человеке;

– Разве что-нибудь изменилось бы, если бы ты не мучил себя?

Это уж было слишком – нет никакой разницы между ним и озабоченными мусульманами, между ним и шлюхами, между ним и здешними копами, и сверх всего – его мучения никому не нужны. Несмотря на то что Запад устроен для того, чтобы пудрить людям мозги, такие, как Митч – то есть те, у кого имеется контрольный пакет акций компании, именуемой Западом, – отказываются поверить непреложным истинам. Он отговорился какой-то ерундой, посмотрел на себя в зеркало и стал бормотать о том, какие планирует сделать себе татуировки.

А Чанья открыла бутылку вина, протянула ему стакан и стала ждать, когда его отпустит, он забудет про цель и рассмеется. Понятие цели настолько глубоко проникло в его существо, что только спиртное могло принести свободу. По крайней мере до сих пор она знала единственное лекарство – вино. Но беда была в том, что, когда эффект проходил, Тернер мрачнел сильнее. И еще; впервые Митч I и Митч II одновременно обитали в его теле и перебрасывались рассудком хозяина, точно теннисным мячом. Чанье не дано было понять, что это новая стадия психоза. На свой, тайский, манер она не могла не разглядеть забавную сторону. С самыми добрыми намерениями она лишила одежд этого большого, мускулистого, блестящего и невероятно важного человека. Кто мог подумать, что американец окажется настолько хрупким?

Ее приезд принес ему пользу – в этом не было ни малейших сомнений. Даже когда он трезвым прощался с ней на автобусной станции, его кожа отливала здоровым блеском, а в глазах появилось исконное душевное равновесие. Но Чанья сомневалась, что так и будет, когда приедет в следующий раз.

Не стала давать никаких обещаний, а он набрался мужества принять все как есть. Но смог держать себя ровно столько, сколько ей потребовалось времени добраться до дома. Стоило Чанье выйти из автобуса, как в ее сумочке зазвонил мобильный телефон.

И началось. Митч звонил каждый день. Если она не отвечала, то чувствовала уколы вины и тревожилась за его рассудок – в конце концов, ведь именно она стала причиной того, что Тернер оказался в этом дрянном городишке. А если отвечала, Митч очаровывал ее юмором, но когда она расслаблялась, настроение собеседника резко менялось и он требовал немедленно приехать к нему либо дать свой адрес.

Чанья, хоть и познала тысячу мужчин, не разбиралась в любовных тонкостях, и ей требовалась мудрость старших. Старуха из интернет-кафе, казалось, разгадала ее мысли без всяких объяснений. Чанья отказалась от приворотного зелья, наоборот, попросила нечто такое, что охладило бы мужчину. «Он – фаранг», – призналась она. С возбудимой психикой белых, которая мешает принять жизнь такой, какая она есть. Что ему надо? Хочет обратить ее в американку, иными словами, колонизировать, словно она какая-нибудь отсталая страна. Его сводит с ума ее сопротивление психическим атакам. Хуже того, нельзя скрыть факта, что ее разум совершеннее, чем его. Пусть нет образования, зато она угадывает его не слишком мудреные настроения, словно он – открытая книга, а Митч ее понять не в состоянии. Это объяснимо: Тернер закрывает глаза на то, каким образом она зарабатывает на жизнь. Смешно. Если способ добыть хлеб насущный представляет такую проблему, с какой стати этот фаранг пересек полмира, чтобы быть с ней? В этом он весь – человек с раздвоенным сознанием: неотвратимо влечет к тому, что ему омерзительно, и он пытается превратить ее в нечто, по его мнению, желанное, но на самом деле ненавистное. В то самое мгновение, когда она станет американкой, ему сделается скучно и противно. И еще он христианин, добавила Чанья.

Старуха совсем не разбиралась в христианах, зато она кое-что понимала в мужчинах – будь они белыми или не белыми. Местные уроженцы, живущие в этом районе Таиланда на границе с Камбоджей, обладали верным лекарством, универсальным средством на все случаи жизни, которое фаранги, по своему недомыслию, объявили вне закона. В ее дни, если человек простужался, страдал от депрессии, нуждался в обезболивающем или если требовалось что-то добавить для вкуса в суп, природа предоставляла все необходимое в виде мака.

Она посоветовала подсыпать немного в вино или в еду. А когда оценит, научить курить. Не было случая, чтобы, употребив опиум, человек нанес обиду другому человеку. И никакой головной боли, никаких перепадов настроения, как от спиртного. Старуха некогда была замужем за конченым алкоголиком и возненавидела любые продукты возгонки, считая, что их необходимо запретить. В ее лавочке не было никакого спиртного, даже пива. Она продала Чанье немного опиума и трубку. Показала, как с ней обращаться и что делать с опиумом, если решит подсыпать его в вино. Когда в очередной раз позвонил Митч, Чанья согласилась приехать к нему на следующей неделе.

Во время бесконечной поездки в автобусе на юг у нее непрестанно холодело внутри, и она винила в этом Тернера. Если это чувство называется любовью, то с нее довольно такой любви. И еще со страхом ждала, в каком он встретит ее настроении, – Чанья, как и в первый раз, приехала в Сонгай-Колок ранним утром.

Трудно было судить, лучше ему или хуже: ее встретил изможденный, небритый человек с затуманенным взглядом. Чанью неприятно поразило, как он сдал за короткое время, но по крайней мере не принялся изводить. Наоборот, что было непривычно, держался виновато.

Митч признался, что накануне вечером принял две таблетки яа-баа и был напуган действием метамфетамина: появились навязчивые параноидальные фантазии, возникло сильное желание выпрыгнуть из окна. Тогда он купил бутылку дешевого тайского виски и выпил всю до дна. Вероятно, виски его и спасло, следствием чего явилась тошнота. Мет и спиртное нельзя мешать, объяснила Чанья. Так недолго себя угробить. Митч равнодушно пожал плечами и улыбнулся, как не совсем вменяемый человек. Немыслимо для американца – он сутра не почистил зубы. Чанья заметила на них налет, дыхание было несвежим.

– Невелика потеря. Я и без того ощущаю себя мертвецом. Это ты меня уничтожила. Не знаю, как тебе удалось и зачем ты так поступила. Сама хоть понимаешь? Потому что ненавидишь американцев? Сговорилась с нашими врагами?

– Митч! – Она зажала ладонью рот. – Я уезжаю.

– Нет-нет, дорогая. Ничего подобного не имел в виду, просто пошутил, притворяюсь ненормальным – американский юмор, тебе не понять. Пожалуйста, останься. Иначе, клянусь, убью себя.

Он упал на колени, обхватил ее ноги, словно спасая себя от беды. Чанья вспомнила об опиуме в сумочке.

– Митч, выпей стакан вина. Успокойся. Это безумие. Неужели ты считаешь, будто я проделала весь этот путь, чтобы находиться с безумным человеком?

Чанья смотрела, как Тернер пьет вино с опиумом, и сомневалась, станет ли от этого лучше. Не она ли сама пристрастила его к спиртному? А теперь приучает к опиуму. Но тут же решила: пусть улучшение наступит только на время, но обстановка в квартире настолько давит, а глаза американца так пугающе безумны, что хуже не будет – все средства хороши. Убедила себя в том, будто оказывает скорую медицинскую помощь. И не исключено, что спасает собственную шкуру. У любовника хоть и поехала крыша, но телом он еще очень крепок.

ГЛАВА 40

Признайся, фаранг, ты всю жизнь мечтал попробовать опиум. Разумеется, только разок, просто посмотреть, что получится. Конечно, не в компании родных и даже не сослуживцев, которые способны настучать начальству в тот самый момент, когда тебе светит повышение. А во время коротенькой поездки с подружкой, с которой втайне от всех договорился смотаться куда-нибудь в Юго-Восточную Азию, чтобы вновь обрести себя и осознать смысл своего существования во время кризиса среднего возраста (или юношеского кризиса, или кризиса тридцатилетних). Согласись, само слово «опиум» очень соблазнительно. Такое притягательное, литературное, особенное и редкое в наши дни.

У бирманской и лаосской границ организуют специальные опиумные туры, хотя их так не называют. Нашли другое наименование – «приключение». Туристы идут по слоновьей тропе, сплавляются по реке на бамбуковых плотах, курят до одури марихуану и проводят две незабываемые ночи в хрупких хижинах, где раскуривают трубочку опиума, а то и целых десять, с колоритными аборигенами из горных племен (чьи дети по каким-то канувшим в Лету причинам помнят все слова песни «Брат Жак» и готовы запеть, если им стукнет в голову, будто их желают слушать). А почему бы и нет? Привычка к опиуму не так прилипчива, как телевидение, и совсем не засоряет ум. В течение многих веков белый человек был закоренелым наркоторговцем и не сомневается в своем священном праве облегчать существование миллионам плодовитых азиатов при помощи средств, которые для самого белого человека стали считаться опасными («Филип Моррис» – это название ничего вам не говорит?). Но теперь сделалось гораздо выгоднее прописывать транквилизаторы и домашние развлечения… Вдумайтесь в это.

То, как Чанья наблюдала за действием опиума, тебе, фаранг, может показаться слишком уж по-тайски безразличным, зато у меня не вызвало отрицательных эмоций. Алкоголь первым достиг мозга Митча и оказал привычное воздействие. Настроение изменилось – американец стал с ней шутить, начал раздевать. Оба, как обычно, приняли вместе душ – эту процедуру Тернер называл бордельной гигиеной, – и ее тело вновь показалось волшебным. Он обожал ее в такие мгновения. Чанья не решилась бы назвать это просто вожделением – столько благоговения оказалось в любовном шепоте Митча, столько благодарности за утешение, которое их соединение приносило его измученному уму, и столько неподдельного восхищения ее красотой, особенно когда она улыбалась. Скажите, найдется ли женщина, на которую это не произвело бы впечатления? Пьянящее ощущение – лучше, чем показывают в кино. Явно неподдельное чувство.

Занося на нее мускулистое бедро, Митч что-то потрясенно проворчал, как человек, которому наконец удалось переломить ход жизни. Чанья ощущала на себе вес его правой ноги и чувствовала, как уходит из мышц скованность. Одна за другой они раскрывались, точно соцветия, и теряли ту безумную энергию, сумасшедшую силу, которую Будда называет источником кармы, а следовательно, причиной всех страданий. Чанью поразило (старушка в самом деле кое-что смыслила в жизни), что она в этот миг испытывала одно-единственное желание – находиться рядом, словно сама приняла опиум. Какое это было наслаждение – отдаваться во власть выпушенного на свободу мужского торнадо и одновременно с Митчем переживать катарсис! Так они лежали целых десять минут. Тернер смотрел на завитушки раковины ее правого уха, а она прислушивалась к его дыханию. Чувство покоя разгладило искаженные мукой черты лица.

Трудно переоценить, какое действие оказало на Чанью это мгновение: внезапно выражение его лица стало обычным, человеческим. Ведь она целый год считала, что этот гигант, это существо – фаранг – отличается от всех остальных. И вот произошло превращение, благодаря которому американец вернулся в сообщество людей. А это значило, что все случившееся до сих пор было просто формой безумия, тупиковым заблуждением белого, ходячим доказательством неспособности белого общества повзрослеть. Чанья оказалась потрясена. Наконец девушка нашла в себе силы стряхнуть с себя его ногу и перекатить Митча на спину. Он еще с минуту не выпускал ее, посмотрел невидяще в глаза и прошептал:

– Мардж.

– Что, Гомер? – Она попыталась как можно точнее, несмотря на тайский акцент, изобразить выговор героя мультика.

Мимолетная ухмылка, и он провалился в некое загадочное пространство, куда ей дороги не было. Чанья положила под голову подушку, натянула на себя одеяло и оставила его там, куда занесло. Через восемь часов он вынырнул обратно, восхитительно посвежевшим и в безмятежном расположении духа.

– Опиум, – призналась Чанья. – Я подсыпала тебе в вино опиум.

Эта новость нисколько не поколебала его безмятежности. Как и предсказывала старуха, Митч попросил еще.