Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Вердон

Соавторы: Джон Бердетт,Алекс Никсен,Харим Ким,Джек Тодд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 158 (всего у книги 201 страниц)

Аманда

01/2019

We can’t turn back

We can’t go back

The past is black

Night Club – Gone

Когда меня вызывают на опознание тела отца, я умышленно надеваю траур. Платье удивительно простое: сегодня нет ни кружева, ни аксессуаров, воротник прикрывает кожаный ошейник, а под рукавами не видно синяков и оставленных ногтями царапин. Длинные волосы перетянуты черной лентой, а место массивных туфель на высоком устойчивом каблуке сегодня занимают лодочки. Я выгляжу почти невинно. Почти.

Тело Рейнарда Гласса обнаружили в лесополосе неподалеку от Лос-Анджелеса через несколько дней после его исчезновения. Кожа к тому моменту уже пошла трупными пятнами, а пустые ногтевые ложа потемнели, покрылись некрасивыми корками. По словам офицеров полиции, у него недоставало нескольких зубов, а сердце так и не нашли: грудная клетка была вскрыта точно так же, как и у многих других жертв, но внутри находился лишь пышный букет паучьих лилий. Они сказали, что сердце могли утащить животные.

Но я знаю, что его сердце навсегда осталось в недрах заброшенной станции метро. Отец, в отличие от многих других, оказался недостоин стать прекрасным цветком.

Стоя в холодном помещении морга, я смотрю на его прикрытые глаза и пересчитываю не спрятанные под простынью порезы и ссадины. Помню, что оставила их не меньше сорока четырех: считала специально, потому что не могла остановиться. Не могла забыть. Его когда-то идеальное лицо, омраченное лишь выражением крайнего самодовольства, сейчас напоминает восковую маску. Припухшее, потемневшее и изуродованное десятками игл, какие я загоняла ему под кожу.

Мне дорогого стоит не расплыться в улыбке. Хочется смеяться, стоя над бездыханным телом отца, и возводить руки к небу: он все-таки оказался слабее! Проиграл так позорно, не в силах осуществить ни единого своего плана. Уверенный в себе, склонный не замечать ничего, кроме себя самого, мистер Гласс.

– Аманда, если тебе тяжело, не заставляй себя, – мягко, с явным сочувствием говорит приехавший вместе со мной Джерард Блейк и кладет ладонь мне на плечо. Ненавижу, когда меня касаются другие люди, но терплю: сегодняшний образ требует жертв. – Сначала потерять мать, а теперь еще и отца… А я ведь говорил Рейнарду, что вам нужно поговорить и помириться наконец.

Его голос сходит на нет. Судорожно выдыхая, я прикрываю рот рукой – наверняка выгляжу так, словно вот-вот расплачусь. Отвернувшись от трупа, я позволяю себе уткнуться в плечо Джерарда и спрятать в этом неуклюжем, почти родительском объятии яркую довольную улыбку.

У меня нет сил держаться так долго.

– Да, это он, – произносит за меня Джерард. Остается лишь шумно дышать и всхлипывать, пытаясь состроить нужное выражение лица.

Когда я поворачиваюсь к стоящему неподалеку офицеру полиции, в серых глазах стоят слезы, а тушь слегка смазана: я специально провела по ресницам пальцами.

– Когда-нибудь он придет и за мной. – Я запинаюсь, мелко подрагиваю и прижимаю к груди только-только вытащенный из небольшой сумочки платок. К сожалению, не вижу себя со стороны, но надеюсь, что не переигрываю. Мне ли не знать, каким бывает страх перед настоящим монстром? Он пришел за мной много лет назад. – Так ведь? Сначала мама, потом ребята из института, теперь еще и отец… Я не знаю, кто это делает и зачем, но он наверняка…

Пауза, достойная шекспировских постановок. Я крепче стискиваю пальцами черный платок.

– …наверняка захочет исправить ошибку монстра. Рано или поздно он доберется и до меня.

Джерард вновь касается моего плеча в попытках успокоить и унять бьющую тело дрожь. Интересно, как могла бы сложиться моя жизнь, окажись Джерард моим отцом? Он-то способен сочувствовать и обращать внимание на чужие беды.

Но мне совсем не хочется другой судьбы. Стоило мне получить чуть больше внимания в детстве, найти в отце опору и увидеть, что он хоть немного меня понимает, и в моей жизни не появился бы Мастер. Жизнь без него представляется пустой и неполноценной.

Без него я не сумела бы стать собой. Аманду создал именно он. Яркими, небрежными мазками, шаг за шагом, он с каждым годом открывал во мне новые и новые грани, пока я наконец-то не стала совершенством.

Шедевром.

– Не переживайте, мисс Гласс, – с серьезным видом кивает офицер. В его взгляде нет недоверия – сочувствие, да и только. – Полиция не сидит сложа руки. Уверен, еще немного – и мы схватим мерзавца.

– Мистер?..

– Смит.

– Мистер Смит, пусть его поймают побыстрее. Я готова дать показания или что еще от меня требуется.

– Думаю, с вами еще захотят поговорить, мисс Гласс. – Судя по голосу, офицер Смит пытается проявить добродушие. – Так что держите телефон под рукой, вас вызовут.

На улицу я выхожу все в том же подавленном настроении. Слезно прощаюсь с наивным Джерардом Блейком и уверяю его, что мне вовсе не нужна помощь. Я давно уже взрослая девочка и сама справлюсь с накатившим горем. Приходится даже напомнить, что телефон доктора Браун всегда у меня под рукой и что живу я не одна. И он верит.

Никто не подозревает, что скрывается на дне моих ярко-серых, словно расплавленная ртуть, глаз. Я для них всего лишь своенравная грубоватая девушка с тяжелым прошлым. Жертва серийного убийцы, запуганная чередой новых преступлений. За эти годы полиция связывалась со мной не единожды, но каждый раз спотыкалась о мое прошлое: травмированная, нервно дрожащая при упоминании подробностей чужих смертей, я просто не могла быть как-то связана с этими убийствами. Или могла. Но у них на руках не было доказательств.

По улицам я передвигаюсь летящей походкой, а внутри, подобно нетерпеливой птице, бьется счастье. Кажется, теперь, когда Рейнард Гласс больше не топчет эту землю, дышится легче. Я улыбаюсь.

Таких уродливых, грязных холстов в моей жизни уже не будет.

В сумочке назойливо вибрирует телефон.

– Доброе утро, Мастер, – едва не мурлычу в трубку я. Внутри поднимается странная волна благодарности – никогда мне не справиться с отцом, если бы не Мастер и его дисциплина.

– Развлекаешься, дорогая? – Его голос звучит спокойно, но я-то знаю, что этот размеренный и тягучий тон ни к чему хорошему обычно не приводит. Дышать становится тяжелее. – Не люблю портить веселье, но ты нарушила правила.

У Мастера правил так много, что о них можно написать несколько книг, однако я не могу вспомнить ни единого, нарушенного сегодня или в последние несколько дней. Брови по привычке сходятся к переносице.

– Какие? Те, которые ты только что придумал? – усмехаюсь я и останавливаюсь у ближайшего к моргу кафе. Идти дальше, болтая по телефону, слишком уж неудобно. – Если так, то изволь пройти вместе с ними к черту или еще куда подальше. О правилах, Мастер, нужно предупреждать заранее.

На том конце провода слышится приглушенный грохот и шорох одежды. Кажется, где-то там звучат еще и шаги, но уточнить я не успеваю. Мастер вешает трубку, так и не ответив на вопрос.

Дверь кафе со звоном и грохотом хлопает. Там наверняка висит колокольчик, вроде тех, которые раздражают одним своим существованием.

– Мразь, – закатываю глаза я, убирая телефон в сумочку.

– Следи за языком, дорогая.

Что? Разворачиваюсь я резко, и мир перед глазами на мгновение расплывается. Понятия не имею, почему Мастер здесь и как давно за мной наблюдает. Его глаз сегодня не видно – он спрятал их за круглыми солнцезащитными очками, – а его ухмылка может означать сразу с десяток самых разных вещей. Невольно я скольжу взглядом по длинным растрепанным волосам и наглухо застегнутому удлиненному пиджаку с высоким воротником. Он до странного хорошо сочетается с моим платьем. Глупо, но мы будто созданы друг для друга.

– Сегодня у тебя было всего два правила. – Мастер наклоняется ко мне и ласково касается пальцами волос. Его шелестящий голос звучит не хуже, чем у змея-искусителя, вот только искушать он даже не пытается. Таким голосом он говорит лишь тогда, когда собирается наказать. – Ничем себя не выдать и не прикасаться к другим людям. Как ты думаешь, с каким из них ты не справилась?

Мастер распускает ленту в моих волосах, а я дрожу, вспоминая, как Джерард Блейк обнимал меня у ворот морга на прощание, и нервно сглатываю. Он не спрашивал разрешения, наверное, считал этот жест проявлением доброты и сочувствия, почти отеческой заботы. Мне нужно было уклониться от его объятий, но я слишком глубоко вжилась в роль убитой горем дочери и совсем забыла об этом.

Мурашки волной пробегают вдоль позвоночника, когда я чувствую прикосновение к ошейнику: Мастер оттягивает его, забираясь пальцами под ворот платья.

Я ошиблась, а он никогда не прощает ошибок.

– Прости, Мастер. – Мой шепот едва слышен за уличным гомоном.

– Ты же знаешь, пустых слов недостаточно, дорогая. – А его шепот звучит подобно грому.

Хочется сделать шаг вперед, но не получается: Мастер крепко держит меня за ошейник, стоит дернуться лишний раз, и я попросту задохнусь.

– Я терпеть не могу, когда кто-то касается моих инструментов без разрешения. – Никогда еще не слышала у него таких интонаций. Неужели ты ревнуешь, Мастер? Неужели хочешь, чтобы я принадлежала только тебе, даже когда просто играю? Дрожь усиливается, но мне совсем не страшно: я готова принять любое наказание. Мне хочется искупить вину. – Пойдем, иначе кто-нибудь поймет нас с тобой превратно. А ты ведь не хочешь, чтобы я разозлился еще сильнее, правда?

Я иду за ним все той же летящей походкой, чувствуя себя счастливой. Я самый ценный, самый верный инструмент Мастера и однажды заслужу особенную награду. Правда же, Мастер? Я твоя умница, и только мне ты подаришь настоящего себя.

И я приму. Я хочу.

Лоуренс

02/2019

Take my life

Like a killer in the night

Dangerous eyes

Cut through me like a knife

Left to bleed

Was I always meant to be

A victim in your crime scene?

Night Club – Crime Scene

В ее глазах я нахожу отражение собственных. Таких же ярких, сияющих в серости этого мира. Искры в них не гаснут ни на мгновение – сверкают и взрываются, подобно заточенным на самом дне сверхновым. Может ли творец мечтать о чем-то большем, чем с точностью выраженное в работе отражение его личности? Его взглядов, его мира – такого, каким он видел его годами. Нет.

Я искренне улыбаюсь и провожу пальцами вдоль ее ключиц, отмеряю расстояние до грудной клетки. Сегодня я не надел перчатки. Мою лучшую работу нужно чувствовать кожей, она достойна того, чтобы позволить ей ощутить на себе мои самые выверенные и точные прикосновения.

Сегодня Аманда пришла сама – без единого напоминания. Шлейф длинного красного платья тащился за ней, собирал на себя пыль и осыпавшиеся на пол лепестки цветов, а пышный ворот не скрывал черного ошейника. Она выглядела идеально для самого главного представления в жизни.

Сегодня, спустя четыре года, четыре месяца и четыре дня после моего освобождения из тюрьмы, она смотрит на меня восхитительными, до краев наполненными яркими искрами глазами и понимает.

Понимает без слов.

В отличие от других холстов, ее фиксировать я не стал. Она вольна выражать свои ощущения в самых смелых оттенках: мне хочется видеть, что еще она способна показать, прежде чем стать настоящим шедевром. Венцом творения.

Совершенством.

Но она замирает сама. Подрагивает под легкими прикосновениями, прикрывает глаза и дышит коротко, прерывисто. Я ловлю себя на том, что ритм нашего дыхания совпадает. Никогда уже мне не найти такого идеального инструмента. Идеального полотна. Идеального зрителя.

Мой выбор сегодня – остро заточенный стек из тех, которые она когда-то принесла мне сама. Я медленно веду лезвием по ее бледной коже, и алые капли крови срываются вниз, исчезают в складках расстегнутого платья. Она выбрала красное, потому что понимала: шедевр можно написать лишь в этой палитре.

Я прикрываю глаза. Веки подрагивают от удовольствия, от предвкушения, а дыхание все-таки сбивается. Впервые за тридцать шесть лет я не в состоянии себя контролировать.

– Мастер. – Аманда приподнимается на локтях, едва заметно улыбается в ответ на пока еще такие легкие болевые ощущения. – Ты мной доволен, Мастер?

В этот день ей позволено практически все, и она этим пользуется: касается горячими ладонями моих щек, заглядывает в глаза и улыбается. Ее улыбка блаженна, словно у сумасшедшей, и искренна. Она ищет поддержки и похвалы. И я знаю, что ей хочется услышать.

Произнести этих слов я не могу: не чувствую так, как делает это она. Я вижу мир иначе, но она наверняка все поймет. Она единственная способна взглянуть на этот мир моими глазами хотя бы на мгновение.

– Ты совершенна, дорогая, – шепчу я ей на ухо, когда она тянет меня на себя. Пиджак пропитывается кровью. Плевать.

– Я достойна стать твоим шедевром? – Она дрожит, но не от страха.

– Ты, дорогая, – главная работа всей моей жизни. – Я разрываю наше странное объятие и встречаюсь с ней взглядом. – И ты станешь настоящим шедевром.

Кажется, в один момент в ее глазах застывают слезы. Я не успеваю рассмотреть, замечаю лишь короткую улыбку и то, как подрагивают губы, когда она тянется обратно ко мне и целует.

Поцелуй этот медленный и тягучий, до странного несвойственный такому нетерпеливому и резкому человеку, как она. Но я позволяю ей и его. Она первая и последняя моя работа, способная диктовать свои правила.

– Я так люблю тебя, Мастер. – Аманда судорожно обхватывает меня за плечи и прерывисто, сбивчиво шепчет. Нервничает.

– Я знаю. – Одним движением я заставляю ее принять прежнее положение. Несколько коротких порезов над сердцем до сих пор кровоточат. – Ты не могла меня не полюбить.

Моя работа с ней – тщательная и продуманная до мелочей. Я знал, когда и что стоило сказать, чтобы заставить ее медленно сойти с ума, потерять рассудок от зародившихся много лет назад чувств. На струнах ее души играть было ничуть не сложнее, чем на скрипке, и я прекрасно справился.

Короткие неглубокие порезы складываются в узор из новой паучьей лилии. В студии стоит их удушливый запах. Мне хочется подарить Аманде несколько приятных прикосновений, прежде чем перейти к созданию композиции. И ей нравится: ее стоны не имеют ничего общего с болезненными.

Цветы распускаются на бледной коже один за другим: под сердцем, под правой ключицей, под ребрами. Она извивается под прикосновениями, выгибается, царапает короткими ногтями о металлическую поверхность стола. Старается сдерживаться.

Понимает.

– После этого, – выдыхает она, хватая меня за запястье, – ты забудешь обо мне?

– Произведения искусства создаются для того, чтобы их запомнили. – Мне приходится зафиксировать ее руки креплениями, а следом застегнуть их еще и на лодыжках. – Навсегда.

Еще немного, и она уже не сможет себя контролировать. Поддастся инстинктам, начнет непроизвольно брыкаться и попытается смазать идеальные линии. Сегодня я не могу позволить себе ошибиться.

Стек в руках сменяется скальпелем. Один надрез за другим лезвие рассекает плоть легче, чем нож разрезает масло. До кости остается меньше дюйма, в нос бьет резкий солоноватый запах крови.

В отличие от остальных холстов, Аманда – совершенная – заслуживает прочувствовать на себе каждый из составляющих картину мазков. Она прогибается в спине, кричит, и ее крики меня едва не оглушают. Громче. Хочется слышать малейшие оттенки эмоций, чувствовать, как ими она дополняет мою работу. Еще громче. Дерганные движения ее тела напоминают о судороге, но они прекрасны в своей беспомощности.

Когда-то я работал с холстами безо всяких препаратов: их неловкие движения хотелось прервать одним ударом, голоса – заглушить музыкой, от полных постыдного отчаяния глаз хотелось отвернуться, пока те наконец не станут красивее. Сегодня музыка – это ее пронзительные крики, а красота – ее уже сейчас полные восторга глаза.

Платье пропитывается кровью насквозь, та стекает со стола и пачкает рукава рубашки, брызгами и потеками покрывает кисти рук. Тело Аманды продолжает подрагивать под напором инструментов, а крики постепенно сменяются надрывными хрипами. Она еще держится и дышит.

Я вижу и чувствую, как бьется под ребрами сердце. Самая красивая, спрятанная глубоко внутри часть человеческого тела. Из ее сердца должен получиться один из самых прекрасных цветов – иначе быть не может.

Восторг в ее восхитительных глазах так и не уступает места иным чувствам. Становится отчетливее, ярче, и я едва не тону в нем, подняв взгляд на Аманду.

– М… – Я знаю, что она хочет произнести. У нее не осталось сил, и с ее губ срывается лишь короткий, едва различимый звук. Но я понимаю ее.

– Я вижу, дорогая. – Отвлекаюсь лишь на мгновение, чтобы склониться к ее лицу и прошептать: – Ты в таком же восторге, как и я.

Она еще жива, и ее губы все такие же горячие, когда я целую ее – несдержанно и нетерпеливо, как обычно делала она. Меня подстегивает запах крови, толкает вперед восхищение в ее сияющих все ярче глазах. Это последний поцелуй, который я могу ей подарить.

Искренний. И это она наверняка тоже понимает.

Когда я берусь за тонкую медицинскую пилу, Аманда почти теряет сознание. Веки дрожат, она из последних сил старается держать глаза открытыми и глухо, едва слышно скулит от боли. Ей не хочется так рано уходить со сцены, а мне не хочется ее отпускать. Я работаю медленно, наслаждаясь каждым ударом обнаженного сердца.

Совершенного.

Ребра с хрустом поддаются, но к тому моменту сердце бьется едва ощутимо. Я касаюсь его пальцами – ощущения без перчаток совсем другие – и завороженно наблюдаю за последними ударами. Восхитительные глаза Аманды уже несколько минут как закрыты, а я никак не могу забыть их выражения. Кажется, что те искры, за которыми я наблюдал в течение четырех лет, или те, которые видел восемь лет назад, не идут ни в какое сравнение с этими.

И мне жаль, что оценить этого она уже не сможет.

Сердце легко превращается в удивительно красивый цветок паучьей лилии. Я высекаю лепестки с ювелирной точностью, вкладываю в них всю свою любовь к настоящему искусству и составляю превосходную композицию. Вкладываю в ее грудную клетку живые цветы, вплетаю их в ее серебристые волосы. Они сочетаются с испачканным в крови алым платьем.

Она – совершенная, моя сорок четвертая по счету картина. Мой первый и единственный шедевр.

Я не в силах согнать с лица странную влюбленную улыбку.

Джерард Блейк

I can hear the sound of a heartbeat before it goes out

Won’t ever leave my memory of bloodshed all around

And I can see a tear on my father’s face before it falls out

Oh, my enemy, how could I have ever let you down?

Ramsey – Goodbye

Тело Аманды Гласс нашли на следующее утро. Очередная жертва подражателя, как до сих пор пишут в газетах, найдена прямо в центральном парке города. Новость мгновенно стала сенсацией и разлетелась не только среди взволнованных нападениями студентов Калифорнийского института искусств, но и среди многих жителей Лос-Анджелеса.

Большинство из них тревожит страх, и вовсе не перед искусством.

Я, единственный, кого вызвали на опознание тела Аманды, не смог держать себя в руках, когда оказался в морге. От одного вида к горлу подступила тошнота. Я не представлял, у кого рука поднялась сотворить подобное с молодой девушкой. Для чего?

Этим вопросом я задавался еще несколько дней. В течение последних восьми лет один за другим погибла вся семья Гласс: сначала жертвой серийного убийцы стала Эвелин, потом Рейнард, а теперь и Аманда. Что и как привело их к такому плачевному концу? Вопрос так и останется без ответа.

Похороны посетить я не успел, и теперь, приехав навестить могилы Аманды, а заодно и ее отца, я обнаружил там того самого человека с фотографий, сделанных Адамом Эвансом. Волосы мужчины отросли сильнее, и сейчас, в застегнутом наглухо плаще и солнцезащитных очках, он едва узнается.

Наверное, их с Амандой отношения были не такими и безнадежными, если он заявился к ней даже после смерти.

– Соболезную. – Мы не знакомы лично, но я все равно проявляю уважение. Взгляд падает на могильный камень, и от выбранной для надгробия фотографии у меня по позвоночнику пробегают мурашки – на ней глаза Аманды нездорово блестят, а ухмылка напоминает звериный оскал. – Я знаю, что вы были близки.

Мужчина даже не поворачивается, все так же пристально разглядывает могилу. Со дня ее смерти прошло больше недели, и мне интересно, как часто этот человек сюда приходит. На могиле лежат будто только-только срезанные лилии. Точно такие же лилии, с какими нашли в центральном парке тело Аманды.

Становится не по себе.

– Не стоит, – наконец откликается мужчина и оборачивается ко мне. Его глаз не видно за темными линзами, но под ними – я уверен – взгляд холодный и мрачный.

– Я думал, что она была вам дорога, несмотря на… особенности ваших отношений.

Слышу, как он ухмыляется, но ответа от него так и не дожидаюсь. Кажется, его вовсе не интересует наш диалог, он словно погружен в собственные мысли и пришел сюда скорее подумать, нежели поскорбеть. Или же он не настроен говорить с незнакомцами.

Не уверен, что Аманда стала бы упоминать обо мне. Я всего лишь давний друг семьи. К сожалению, уже несуществующей.

– Как вы думаете, что его в них привлекло? Или их. Уж не знаю, сколько на самом деле этих убийц.

– Глаза. – Мужчина улыбается. – В ней меня привлекали глаза.

Наверняка он неверно расслышал вопрос и ответил невпопад. Так ведь? Я стараюсь выбросить из головы непрошеные выводы.

Не может быть, чтобы убил Аманду именно он.

– Я же не о вас. – Я позволяю себе добродушно улыбнуться. Сердце у меня не на месте, однако я себе не изменяю: хочется видеть в людях лучшее. – С вами и так все ясно, вы наверняка тяжело переживаете потерю. Аманда все-таки была замечательной девушкой.

– Вы не представляете, насколько.

И все же от его улыбки мороз по коже. Есть в ней нечто странное, будто бы и не человеческое даже. Точно такое же ощущение сложилось у меня в прошлый раз, когда я просматривал фотографии, но тогда его подчеркивали еще и холодные, жестокие глаза.

– При всем уважении, мы с ней были знакомы куда дольше.

– Вы уверены, что именно с ней? – Ухмылка у мужчины еще более неприятная.

– Послушайте… – Я запинаюсь, вспоминаю, какой разной казалась Аманда в четырнадцать и двадцать лет. Быть может, он и прав, утверждая, что знаком я был совсем с другой Амандой. Я поджимаю губы. – Простите, не стоит заводить такие разговоры на кладбище. Я совсем не помню вашего имени, мистер…

– Роудс. Лоуренс Роудс.

На мгновение я замираю, пораженный ответом. Нет, это и звучит-то глупо. Они могут быть сколь угодно между собой похожи, но Лоуренс Роудс погиб в тюрьме «Сан-Квентин» больше четырех лет назад.

Вспоминаются моменты, когда Аманда громко и заливисто, на грани настоящей истерики смеялась.

«Даже в том случае, если бы мне приспичило упасть в объятия самого Лоуренса, будь он жив». – Тогда она говорила об этом с такой легкостью и весельем, словно знала куда больше, чем я и ее отец, вместе взятые. Неужели?..

Я резко поднимаю взгляд и собираюсь уже высказаться, но рядом с могилой Аманды никого нет. У надгробия так и лежит пышный букет паучьих лилий, перетянутый красной лентой, на влажной после дождя земле видны следы обуви, однако вокруг лишь деревья – и никакого мужчины в плаще.

Удивленно моргнув, я мотаю головой. Всю последнюю неделю я спал в лучшем случае по паре часов. Мог ли этот мужчина оказаться галлюцинацией? Мне так хочется узнать, кто же одного за другим убил всех членов семьи Гласс, что мозг ищет самое простое и очевидное оправдание.

Легко свалить всю вину на того, кто давно умер. Я качаю головой, оставляю свой букет из белых ромашек на могиле Аманды и направляюсь прочь с кладбища.