Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Вердон

Соавторы: Джон Бердетт,Алекс Никсен,Харим Ким,Джек Тодд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 201 страниц)

4

После того как охранник обнаружил тело, я, разумеется, посетил жилище Дамронг. Но это был быстрый, беглый осмотр, и я ощущал потребность вернуться в тот дом и все обследовать тщательно. Я мог бы это сделать накануне, времени хватало, но вчера была среда, а по средам никому не придет в голову иметь дело с мертвецами. Если на Западе все дороги ведут в Рим, то на Востоке любой предрассудок уходит корнями в Индию. Наши учителя брамины оставили нам наставления по любому поводу, включая цвет одежды на каждый день недели. И если вы заметили, что многие тайцы ходят по вторникам в красном, то именно поэтому. Обычно я не следую этой традиции, если только что-нибудь не действует мне на нервы. Сегодня оранжевый тон четверга присутствовал в расцветке моей рубашки, носков и платка. Как говорится, береженого Бог бережет.

Квартира Дамронг находилась в доме средней категории на Сой-22 – неподалеку от бара моей матери «Клуб пожилых», где прошлой ночью я остался переночевать. (Признаюсь: не хотел в среду ночью, когда над небесами властвует сумеречный бог Раху,[47]47
  В древнеиндийской мифологии – демон, считавшийся также планетой, вызывающей солнечные и лунные затмения.


[Закрыть] навлекать несчастья на Чанью и Пичая. Решил: если подвергнусь нападению призрака Дамронг, пусть это лучше случится в клубе.)

Утро подходило к концу, когда я подготовил бар к предстоящему вечеру. Надо было заказать пиво и крепкие напитки, проследить, чтобы уборщики хорошо выполнили свою работу, и позаботиться о Будде. Он у нас парень невысокий, ростом не больше двух футов, сидит на полке высоко над кассой и отличается отменным аппетитом – только подавай гирлянды лотосов. А стоит забыть, быстро устроит так, что нас оставит удача.

Прежде чем отправиться в квартиру Дамронг, я заглянул в боковой переулок и отыскал продавца с велотележкой, полной гирлянд лотосов, креунг санга тан (корзин монахов с набором таких товаров как мыло, хрустящий картофель, бананы, сахар, растворимый кофе; корзину можно купить и в качестве благого поступка даровать какому-нибудь монастырю), музыкальных подвесок, бамбуковых стульев, срезанных цветов. Я приобрел три гирлянды лотосов, отнес в наш клуб, украсил ими ненасытного Будду, затем зажег несколько палочек фимиама и, держа их между ладонями, вдумчиво поклонился, надеясь, что сделал все, чтобы удача не покинула меня в этот день.

Пришлось подождать с полчаса, пока появилась мать. Она приехала на «БМВ» с притемненными стеклами. Ее шофер остановил машину напротив клуба, высадил мать, а сам уехал на частную стоянку на Сой-23. Мать в последнее время поправилась и поэтому сменила обтягивающие задницу черные леггинсы и обтягивающую грудь майку на более свободный и консервативный наряд. На ней была длинная твидовая юбка и подходящий к ней пиджак (в глаза сразу бросалась пропущенная в ткани оранжевая четверговая нитка) – все на высшем уровне, но, как ни печально, с поправкой на средний возраст – и много-много золотых украшений. Моя мать выглядела как женщина интеллектуального труда из среднего класса и могла легко сойти за университетского профессора. Она переступила порог и похвалила меня зато, что Будда уже накормлен, а я чмокнул ее в щеку. Мать грузно опустилась за стол в клубе и достала сигарету из пачки красного «Мальборо».

– Сончай, как это все устарело. – Мать обвела глазами плакаты на стенах с изображением Мэрилин Монро, Синатры, группы «Мамас и папас», «Дорз», молодых «Битлз» и «Роллинг стоунз» и покосилась на имитацию музыкального автомата с коллекцией сверкающих звезд. – Надо что-то придумать, чтобы завлекать клиентов. Другие бары постоянно обновляются. Вон в «Огненной лошади» и в «Лисичках» девочки танцуют голыми. Мы теряем клиентов.

Я нахмурился и покачал головой. Меня убивала перспектива, что и наши девушки разденутся: я видел в этом шаг вниз на скользкой наклонной плоскости к более расчетливым формам эксплуатации чужого труда. Зная мое отношение, мать нахмурилась в ответ.

– Времена меняются, Сончай, и мы должны меняться вместе с ними. Ты хорошо попользовался баром – на зарплату копа просто бы не выжил. Пора расстаться с розовыми очками. Девять из десяти устраивающихся к нам на работу девочек хотят танцевать обнаженными. Они понимают, что это способ привлечь посетителей. И даже те из клиентов, которые толком не знают, чего им хочется: то ли девочку, то ли напиться, то ли после долгого перелета улечься пораньше в постель, – размякают при виде сосков и волосиков на лобке. Запад тонет под грузом собственного лицемерия, и теперь все больше китайцев и индийцев приходят в бары в поисках простенького, а не фирменного товара. Взглянем правде в глаза: девушки слишком бедны, чтобы задумываться о манерах.

– А тебя не беспокоит, во что мы превратимся в будущей жизни?

– Будущая жизнь зависит от того, насколько мы великодушны в этой и сколько проявляем сострадания, а вовсе не от нашей реакции на колебания рынка.

Я понимал, что она права, но в ту минуту не хотел продолжать разговор. Отдал ей ключи, сообщил, сколько заказал пива и крепких напитков, и поцеловал на прощание с видом грустного, но верного своему долгу сына.

Оказавшись на улице, я осознал, насколько нервничаю из-за предстоящего визита в квартиру Дамронг, и подумал, не позвонить ли своему помощнику Леку, чтобы пошел вместе со мной. Но решил вести себя на манер белых и, властно подавив дрожь в животе, направился по Сой-Ковбой, где на улицу уже высыпали девушки в джинсах и майках. Они ночевали в номерах над барами, и теперь им не терпелось позавтракать. Они налетали на торгующих едой лоточников, чьи тележки в это время суток всегда выстраивались вдоль мостовой. Я вышел на Сой-23.

В этой части улицы было много ресторанов на любой западный вкус и прилавков с едой, главным образом на вкус выходцев из Исаана. Большинство наших работниц прибыли с бедного севера и не привыкли к бангкокской кухне.

Дальше шли в основном жилые дома – некоторые были возведены с прицелом на клиентов с Сой-Ковбой. А вот дом Дамронг отличался стерильной чистотой; его построили без лишних выкрутасов, в расчете на жильцов из горожан среднего достатка. Но поскольку почти все квартиранты были тайцами, очень много внимания уделялось форме охранников. Их одели в белые куртки с красными кушаками, турецкие шаровары, белые носки, модные ботинки и изящные фуражки со сверкающими козырьками.

Такой наряд не мог не поднять их уважение к себе, поэтому тот, что встретил меня, всячески показывал, что мое полицейское удостоверение произвело на него не слишком сильное впечатление – не спеша записал номер и только после этого вызвал такого же расфуфыренного коллегу, чтобы тот проводил меня на двенадцатый этаж.

В лифте охранник сообщил, почему они вломились в квартиру к Дамронг: внизу, на коммутаторе беспрестанно звонил телефон – беспокоили в основном фаранги и японцы. Они тревожились, почему им не удается связаться с Дамронг. Раньше никто не замечал, чтобы она пренебрегала бизнесом, поэтому охранники взломали дверь и нашли труп.

Он впустил меня в квартиру, открыв дверь магнитной карточкой, но сам остался на площадке, не стесняясь показать, что боится привидений. Даже как-то странно на меня посмотрел – видимо, решил, что я наполовину белый и лишь поэтому решаюсь переступить порог в одиночку.

Я закрыл за собой дверь и испытал такое же опустошение, что и во время прошлого прихода сюда. Разумеется, я много раз бывал в этой квартире и раньше, когда жар страсти окрашивал ее белые стены в розовый цвет. Но даже тогда подмечал, пусть только наполовину, насколько она пуста. У каждой проститутки, из тех, кого я знал, была по крайней мере одна мягкая игрушка, но только не у Дамронг. На стенах ни одной ее фотографии – невообразимый факт для красивой женщины.

Ее нашли обнаженной на кровати. Яркая оранжевая веревка примерно в сантиметр толщиной была затянута настолько туго, что наполовину врезалась в кожу. Чтобы набраться храбрости и войти в спальню, потребовалось нечеловеческое усилие.

В моем воображении вспыхнули картины безумной, несдерживаемой страсти, разительные по контрасту с этой тихой, белой стерильной комнатой. Дамронг всегда ненавидела беспорядок – забывала об этом разве что в пылу любви – и признавалась, что терпеть не может грязи плотских утех.

Я подошел к кровати, посмотрел на противоположную стену и увидел, что слон по-прежнему там. Фотография разъяренного самца с огромными бивнями, который словно вырывался из листа картона, – единственная во всей квартире. Когда я спрашивал, зачем она ее повесила, что частенько делал после того, как стихала волна страсти, Дамронг отвечала с неприкрытым сарказмом: «Он напоминает мне тебя».

Я не скучал по ее жестокости, но трудно было смириться с потерей мира ее непокорного духа, тем более что теперь от него не осталось видимых свидетельств. На белой накрахмаленной простыне, словно бинт, заправленной под матрас, лежала белая накрахмаленная подушка. Дамронг нравилось спать на жестком, и матрас тут же принял прежнюю форму, как только ее тело сняли с кровати и унесли. Никаких цветов, никаких обоев, ни грязи, ни жизни.

«Смысл улики в том, что нет никаких улик», – пробормотал я себе под нос, испытывая нечто вроде буддистского просветления. В какой-то мере так оно и было.

Кухня оказалась, если такое возможно, еще опрятнее, чем спальня. Я открыл ящик, где Дамронг держала столовые приборы. Она, развлекавшая в этом доме стольких мужчин, имела всего по одному: одну вилку, одну ложку, один комплект палочек. Но не от скаредности. В отличие от девиц ее профессии Дамронг, когда мы ходили с ней в ресторан, предпочитала расплачиваться за себя сама. Ей удавалось создать впечатление, что она богаче, чем я. И у меня часто возникало ощущение, что шлюха не она, а я.

Я осмотрел замок входной двери. Никаких следов взлома. Когда преступники пришли сюда с телом, а их было явно больше одного, иначе не сумели бы принести ее незаметно, дверь они открыли ключом Дамронг. Как они это проделали? Закатали убитую в ковер, как Клеопатру? Или поддерживали с двух сторон, притворяясь, будто ведут пьяную? У меня не вызывало сомнений, что хотя бы один из разодетых охранников был подкуплен и в нужный момент отвернулся. Но я понимал, что спрашивать об этом бесполезно: в целях профилактики денег отвалили столько, что этот тип выдержит любой допрос, даже если, допустим, мне удастся найти что-нибудь весомое для запугивания.

Нет, квартира Дамронг – это не место преступления, и присутствие здесь ее трупа не более чем ловушка. Я закрыл за собой входную дверь, довольный, что удалось избежать общения с ее призраком.

Следующим шагом в судебном расследовании должно было стать посещение родных убитой. Дамронг была родом из провинции Исакит – беднейшей части нашего самого бедного региона Исаан на северо-востоке страны. Я не был готов к такому путешествию, но долг обязывал известить о случившемся местного полицейского и направиться к ее родственникам. Я вызвал коммутатор и попросил найти номер телефона ближайшего к родной деревне Дамронг полицейского участка. Вскоре в трубке послушался грубый голос. Человек знал, что ему звонят из Бангкока, но желал говорить только на исаанском наречии, которое является диалектом языка кхмеров, поэтому мне пришлось попросить его переводить себя на тайский. Это дало ему повод повыламываться, но в итоге мой собеседник сдался и направил констебля переговорить с матерью Дамронг. В деле было сказано, что отец умер, когда Дамронг была еще маленькой, а из братьев и сестер остался в живых только младший брат. В базе данных говорилось, что лет десять назад его осудили за хранение и продажу яа-баа, то есть метамфетамина.

Если бы я ничего не знал о происхождении Дамронг, то вызвал бы ее мать на допрос в Бангкок, но во время нашей короткой связи она кое-что рассказывала о своей родительнице, и такая стратегия показалась мне нереальной. На данном этапе я решил провести достаточно бесцеремонное расследование, причем с использованием государственной базы данных, но для этого требовалось разрешение полковника Викорна, начальника полиции Восьмого района. Я рассказал ему о деле в общих чертах, но этим утром у меня была назначена с ним встреча. Наступил четверг, а у нас с полковником выработался забавный ритуал, которого мы неукоснительно придерживались в этот день недели.

Можете назвать это следствием глобализма. Как все тайцы (а их примерно шестьдесят три миллиона плюс-минус несколько таких придурков, как я), полковник полиции Викорн еще недавно интересовался западной культурой, мягко говоря, с прохладцей. Но по мере того как старел и благодаря своему основному, связанному с метамфетамином бизнесу заключал все больше выгодных контрактов с западными странами, он решил, что должен хотя бы что-то знать о своих клиентах. Он приказал мне информировать его о главных тенденциях развития в Европе и США, основными из которых считал изменение цен на яа-баа на улицах тамошних городов.

Я оправдывал свое существование тем, что копался в «Нью-Йорк таймс», выискивая все, что содержало ключевые слова: «мет», «Управление по борьбе с наркотиками», «наркотическая зависимость», «порно». Порно в данном контексте значилось только для того, чтобы развеселить обливающееся кровью сердце, – так на полковника Викорна действовали обычные однообразные рассказы о том, как наркотики криминализируют семьи, у которых раньше был один способ самоуничтожения – спиртное. Порно чем-то увлекало Викорна. Он видел в этом явлении не только аморальность. Хотел знать о нем все больше и больше, и порно превратилось в изюминку наших разговоров. Случилось так, что несколько дней назад я обнаружил в архивах «Нью-Йорк таймс» великолепную статью.[48]48
  См. приложение.


[Закрыть] Я понимал, что убийство Дамронг не особенно трогает начальника полиции, и приступил к отчету по порно, как только устроился напротив шефа в его просторном кабинете.

– Вот послушайте, – начал я и пересказал статью.

Полковник настолько заинтересовался, что мне пришлось переводить дословно. Суть статьи заключалась в следующем: спираль эволюции порнографии можно проследить от неприличных открыток к почтовым заказам из магазинов видео, затем к возможности скачать ролики из Интернета. Изменения произошли примерно за десятилетие, в течение которого порнография превратилась из презренного бизнеса на миллион долларов в многомиллиардную и, следовательно, уважаемую индустрию. (В 2000 году в США в пунктах видеопроката было взято семь миллионов единиц записей «жесткой порнографии», что составило по два с половиной фильма на каждого жителя страны. Во всех поровну показано оральное и вагинальное совокупление. Следовательно, в 2000 году, то есть в год публикации статьи, среднестатистический американец участвовал в оргиях не менее пяти раз. Считается, что с тех пор эта цифра удвоилась. И при том у меня не было сведений по роликам с гомосексуальной тематикой.)

Другими словами, порнография как объект инвестиций неодолимо манила старые корпорации. Как и интернет-игры, порно в основном пережило все доткомовские[49]49
  Компании, ведущие бизнес в Интернете. Слово образовано по расширению com, которое присваивается коммерческим организациям.


[Закрыть] компании, доказав, что наряду с индустрией питания, сна, одежды и смерти это именно то поприще, которое может выбрать вступающий в жизнь молодой человек, если не хочет ошибиться.

К тому времени, когда я закончил перевод, Викорн, этот шестидесятилетний мужчина, сидел не как обычно, развалясь и источая цинизм, а на удивление прямо, будто ему вкололи порцию адреналина. Невинность только что случившегося просветления разгладила его черты, и он выглядел лет на десять моложе.

– Прочитай мне цифры еще раз, – попросил он с восторженным вздохом. – Удивительно! Фаранги еще более двулики, чем Тайская королевская полиция. Ты хочешь сказать, что эти сладкоречивые убогие западные журналисты, которые брызжут слюной, понося наши бордели, сами большую часть жизни проводят в номерах пятизвездочных отелей, где платят за то, чтобы смотреть, как другие за плату трахаются?

– Такова их культура лицемерия, – ответил я, и мой голос прозвучал более осуждающе, чем я того хотел.

Однако гангстеры размаха Викорна видят возможности там, где глазам смертных предстает только тьма. Он покачал головой, словно я умственно неполноценный дебил, не способный подобрать валяющиеся у ног полмиллиарда долларов.

– Это культура мастурбации, – поправил он меня, потер руки и принял позу сельского учителя. – Так чего ты ждешь? Снимай кино.

Я с умным видом покачал головой.

– Ни малейшей возможности. Вы не понимаете. Да, в американском порно полно силикона и губной помады на пенисах, играют они еще хуже наших, и у многих женщин на задницах прыщи. (Сознаюсь, время от времени я добавлял десятку к плате за гостиничный номер, чтобы смотреть платный канал. Но разве ты так не поступаешь, фаранг?) Но операторская работа превосходная. Те, кто смотрит в видоискатели камер, некогда верили, что их удел – снимать для грядущих поколений артхаусное кино. Они умеют выбрать нужный ракурс, столько, сколько надо, задержаться на предмете, работают несколькими камерами, чередуют общие и крупные планы и панорамы, применяют замедленную съемку, включают в кадр графику и делают неожиданные наезды на мелкие участки тела, которые зритель до этого просто не замечал. Эти люди – профессионалы высшей пробы, – объяснил я и испытал удовлетворение. – Мистер и миссис Джерков из Юты не станут покупать в задней комнате на Сой-23 видеозапись, сделанную дилетантом, вручную, единственной камерой, потому что они привыкли к качеству.

Мой начальник помолчал, потер подбородок и посмотрел на меня честным немигающим взглядом.

– А что такое артхаусное кино?

Я почесал затылок.

– Сам не очень уверен. Так выражаются в киноиндустрии, когда говорят о фильме, который надеются продать, выдавая за некоммерческий.

– Где-то я слышал это выражение.

Я уже готов был ответить, потому что точно знал, где мы оба услышали его впервые. Но внезапно понял, насколько обогнал меня полковник. Мы обменялись взглядами.

– Ямми, – проговорил я. – Но он в тюрьме, ждет суда и, можно не сомневаться, получит смертный приговор.

Викорн вскинул руки и приподнял плечи.

– Следовательно, сейчас самое время заключить с ним сделку. Ты так не думаешь?

Я смирился с мыслью, что в этот день мне не удастся поговорить с полковником о деле Дамронг. Извини, фаранг, но грядет отступление от темы.

5

В качестве следователя, отвечающего за обвинение Ямми, я держал его дело в голове и, пока ехал на такси в Лард-Яо, вспоминал детали.

Он родился в Сендае в семье мелкого служащего. Его отец работал в корпорации «Сони», мать – традиционная японская домохозяйка, со всей страстью и неутомимостью готовившая к столу мясо кита с морскими водорослями.

Решающим моментом в первые годы жизни Ямми стало то, что его отец имел доступ к образцам товара корпорации, особенно фотоаппаратам. Наш герой научился наводить объектив, щелкать затвором и почти одновременно ходить, и в результате не развил навыки речевого общения. В интровертной культуре это почти не имело значения, но его письменная речь была тоже не на высоте.

Отец Ямми не слишком расстраивался – он сполна познал прелести жизни по струнке и рассмотрел в изъянах сына проявление гениальности. Пожертвовав многим, семья переехала в Лос-Анджелес, где пробелы в образовании юноши остались незамеченными.

При первой возможности отец поместил его учиться в школу кинематографии. Все шло хорошо до тех пор, пока семья не отправилась на экскурсию в Сан-Франциско, где Ямогато-старший умудрился стать единственным за два десятилетия туристом, который попал под трамвай. Выплаченную страховку мать отдала за образование Ямми, но сама не согласилась ни минуты дольше оставаться в Америке. Оставшись один на один с собственной гениальностью, но лишившись коронного материнского блюда – стейка из китового мяса в морских водорослях, Ямми тем не менее легко получил профессию голливудского оператора.

– Ты просто супер, – хвалил его любимый режиссер. – У тебя азиатское внимание к деталям, твоя натура не помеха бизнесу, и ты понимаешь тонкости искусства. Далеко пойдешь в рекламе.

– Я не хочу далеко идти в рекламе, – отвечал ему Ямми. – Хочу снять игровой фильм.

Режиссер грустно покачал головой. Он тоже когда-то хотел снимать игровое кино. Как первый, второй и третий операторы. Как главный осветитель, звукоинженер и техник на площадке.

– Это не так просто, парень. Одного таланта недостаточно.

Ямми уже это понял. Если бы студии ценили талант, то не выпускали бы год за годом одну и ту же муру. Разумеется, случалось, что и в Голливуде делали что-то как следует, но Ямми не интересовал американский рынок. Он мечтал вернуться домой, как только отточит свой талант до острия бритвы. Его кумирами серебряного экрана были Акира Куросава, Тэйносукэ Кинугаса, Сергей Эйзенштейн, Витторио де Сика, Ингмар Бергман, Луи Буньюэль – кинематографические гении, о которых не слышали не только в Голливуде, но даже в кинематографической школе. И еще он знал, что его успеху в Калифорнии мешает социальный барьер, который скорее всего непреодолим. Правда, именно в это время он со своей группой снимал рекламу духов в Колумбии, хотя за те же деньги, но гораздо проще, это можно было сделать на любой горе в Колорадо. Ямми писал в факсах своим приятелям в Сендае: «Я здесь чужой, во-первых, потому что не нюхаю кокаин, во-вторых, потому что не употребляю кокс, и, в-третьих, не балуюсь „марафетом“. Все принимают меня за внедренного агента ФБР».

Каждый вечер после съемок они с режиссером заводили привычный разговор, а режиссер в это время выкладывал на мраморном столе расточительно длинные линейки белого порошка.

– Все дело в деньгах, – говорил он. – Чтобы снять независимый артхаусный фильм, требуются спонсоры, у которых денег столько, сколько им требуется в каждый данный момент, и поэтому не нужно опасаться потерять несколько десятков миллионов на рискованном предприятии. Знаешь, кто подпадает под эту категорию?

– Да, – отвечал Ямми.

– Наркоторговцы. – Режиссер закрыл указательным пальцем одну ноздрю и наклонился над столом. – А знаешь, кто заправляет наркоторговцами?

– Да, – отвечал Ямми.

– А знаешь, кто заправляет в Лос-Анджелесе мафией?

– Бюро, – отвечал Ямми.

Когда они вернулись в Калифорнию, режиссер решил дать талантливому японцу уникальный шанс. Вечеринка состоялась в расположенном в пустыне тайном, уединенном особняке, о котором прекрасно знали все, кто хоть что-нибудь значил в киноиндустрии. Ямми запомнились мужчины и женщины, взирающие большими, словно «летающие тарелки», глазами на белую гору посреди банкетного стола, но даже он знал, что эта гора отнюдь не свадебный торт. К услугам присутствующих были полуобнаженные девушки, мальчики и свободные спальни, но большинство не могли отвести взгляда от белой горы. Через пять минут все, кроме Ямми, испытывали непоколебимую уверенность в себе, но то и дело натыкались на мебель и несли несусветную чушь.

– Тебе не следует удивляться по поводу шефа лос-анджелесского отделения бюро, – раздался сзади голос режиссера, подошедшего неверным шагом к Ямми. – Фэбээровцам же надо получать сведения, кого необходимо убить в Колумбии и Боливии. А откуда взять такую информацию, если не от мафии в Лос-Анджелесе, которая покупает наркоту оптом? Можно их арестовать, но тогда иссякнут источники разведданных. Вот почему шеф сегодня здесь. – Режиссер, наверное, думал, что едва заметно кивнул в сторону крепкого коротышки, хотя на самом деле тряхнул головой, словно заржавший конь.

Главный лос-анджелесский фэбээровец тем временем протянул руку и заграбастал полную пятерню от белой горы.

– Вот это и есть свобода, – вздохнул режиссер.

На следующий день, в подавленном состоянии, оттого что не воспользовался золотым шансом сделать карьеру и не свел дружбу с мафией во время кокаиновой оргии, Ямми решил, что в нем нет того, что требуется для успеха в Лос-Анджелесе, и упаковал чемоданы.

Оказавшись с мамой в Сендае, он позвонил приятелю, работающему в киноиндустрии в Токио. Приятель умудрился снять игровой фильм о свихнувшемся мастере пирсинга, который убивал все, что двигалось, кроме своего домашнего хомячка, за которого в конце концов и отдал жизнь. Кино с треском провалилось, но какое это имеет значение? Приятель среди прочего бессмысленного существования все-таки сделал один художественный фильм. Ямми нанес ему визит в токийском районе Шинбаши.

– Послушай, – сказал приятель после пяти бутылок саке, – в наши дни есть всего один способ снять фильм – найти инвесторов…

Ямми закончил за него мысль.

Что ж, фаранг, полагаю, ты уже и сам догадался, что произошло дальше на японщине: славный Ямми впал в алкогольную депрессию, и потребовалось десять лет, чтобы он поддался неизбежному. Надо отдать должное Ямми – он чуть не разбогател. Но, как многие начинающие бизнесмены в моей стране, сделал роковую ошибку: предпочел покупать товар у армии, а не у полиции. Более того, приобрел какие-то занюханные десять килограммов у злейшего врага полковника Викорна генерала Зинны, поэтому мой шеф его схватил и готовил показательный процесс, в ходе которого будет неизбежно вынесен приговор – двойной укол нашему герою. (Отдавая дань моде в индустрии казни, мы отказались от пули в пользу инъекции, хотя один лишь Будда знает зачем – ведь приговоренные не чувствуют, как девять граммов входит им в затылок. Дело не в гуманности – все это лишь дань новым веяниям щепетильности. Я лично предпочел бы горячий свинец в мозжечок, чем медленное химическое засасывание в вечный сон. А ты что думаешь по этому поводу, фаранг?)

Как видите, все складывалось не в пользу Ямми. Но пять минут назад положение изменилось. И случилось это в ходе моего героического визита в его камеру в Лард-Яо – нашей самой большой тюрьмы на девять тысяч заключенных, построенной японцами во время Второй мировой войны в качестве концентрационного лагеря.

Представьте долгую, изнуряющую зноем поездку в место посреди тропического края света. Но вот появление приятной густой растительности дает знать, что начитается территория огромного государства заключенных.

Постойте, почему здесь такая ужасная вонь? Ах вот в чем дело – здесь находится отстойник нечистот, куда загоняют непослушных заключенных и заставляют часами, а то и днями стоять по шею в зловонной жиже. Не хотел бы я в ней утонуть.

Ладно, зажмем нос и проявим немного терпения… И вот уже меня обыскивает краснолицый тюремщик и ведет в комнату для посетителей, где я сажусь на единственный деревянный стул. Затем появляется Ямми в наручниках и цепях на ногах – японец приятной наружности лет сорока пяти, с красиво редеющими волосами и выражением мрачной решимости на лице, как у истинного художника, который понимает, что настоящее искусство недоступно современной культуре.

Для него стул не полагается, поэтому он остается стоять. Я рад, что принес ему фантастически хорошую новость, и чувствую, что Будда мною доволен, раз я стал инструментом спасения этого человека. Теперь представьте мое смущение, когда, выслушав набросанный мною в общих чертах непреодолимо заманчивый бизнес-план Викорна, он ответил «нет».

– Но, Ямогато-сан, – заторопился я, – может, я недостаточно ясно выразился? Давайте поставим все точки над i. Пройдет несколько недолгих недель, и ваше дело поступит в суд. Не имеет значения, признаете вы свою вину или нет, против вас достаточно улик. Даже если бы их не было, полковник Викорн знает, как добиться обвинительного приговора. Вас приговорят к смертной казни, после чего вы проведете несколько лет в камере смертников. Вас изнасилуют белые, а тайцы сочтут несчастным изгоем и не позволят питаться свежими тараканами, таким образом, лишив единственного источника протеина. Скорее всего вы смертельно заболеете задолго до того, как вас привяжут к столу, готовя к последнему уколу…

– Прекратите! – прервал меня Ямми. – Вам не удастся меня запугать. Я решил покончить с собой. – Самурайским жестом он провел большим пальцем левой руки по низу живота. – Я уже раздобыл нож.

– Но, Ямогато-сан, – не отступал я, – разве я недостаточно ясно объяснил: вам ни к чему себя убивать. Я пришел, чтобы вытащить вас отсюда.

– Я не хочу отсюда выходить. К чему? Вам, тайцам, неизвестно понятие чести. Я так и так собирался совершить самоубийство, раз нет возможности снять художественный фильм. Если вы меня выпустите, то кем я буду?

– Хорошо оплачиваемым порнографом.

– Я не хочу быть треклятым порнографом. Я художник.

Изумленный, сбитый с толку, рассерженный и в то же время под впечатлением от услышанного, я достал мобильный телефон и стал названивать полковнику.

– Ну и пусть будет художником себе на здоровье, – ответил Викорн. – Он сможет использовать одновременно десять кинокамер, если ему так нравится. Снимать между минетами прилунение. Уставить свою дурацкую студию цветами и развесить на стенах офорты. Проявлять полную свободу художника, только бы хорошо показывал, как извергается сперма, и эта мура продавалась бы в Европе и Америке.

Я все это передал Ямми, и тот, хоть и продолжал сердиться, смотрел на меня со все большим интересом.

– Я подумаю.

– Вот вам мой мобильный телефон. – Я проявлял божественную выдержку. – Если любезно решите принять наше скромное предложение о сотрудничестве, пожалуйста, нажмите кнопку автодозвона, и вам ответит полковник Викорн.

В такси я позаимствовал мобильник у водителя и позвонил шефу. Тот поставил пять тысяч бат на то, что Ямми позвонит ему в течение пяти минут. Я поставил такую же сумму, утверждая, что успею добраться до полицейского участка, потому что Ямми – упрямый тип, японец суицидального склада характера, чья честь потребует не менее получаса, чтобы сложить оружие.

Но телефон зазвонил только после девяти вечера. Полковник отдал мне трубку, потому что Ямми не говорил по-тайски.

– Я прошу права самостоятельно разрабатывать сюжетную линию. У большинства порнофильмов глупейший сценарий, если он вообще есть. Мне нужны настоящие сюжеты.

Когда я перевел, Викорн, уступая, устало махнул рукой.