Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Вердон

Соавторы: Джон Бердетт,Алекс Никсен,Харим Ким,Джек Тодд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 149 (всего у книги 201 страниц)

Аманда

08/2015

You gotta be loud, you gotta be rude

So the world can hear you

You gotta be crass, you gotta be cold

It’s everything we know

Turn it up turn it up now

Motionless in White – LOUD (Fuck it)

– Громче. – Произнесенное хриплым шелестящим голосом слово звучит как приказ.

Только я не могу. Прогибаюсь в спине, стону и без того высоко и непозволительно шумно для огромной квартиры, где каждый звук отзывается эхом. Приходится прихватить зубами подушку, в которую я утыкаюсь лицом, чтобы хоть немного успокоиться.

Новыми толчками – резкими, ритмичными, частыми – из головы выбивает всякие мысли: кажется, меня целиком и полностью поглощает неутолимое желание. Уже все равно, сколько раз за сегодняшний день я говорила о ненависти к этому поганому мудаку, все равно, что я извиваюсь и выгибаюсь под ним на широкой двуспальной кровати отца, все равно, что могут подумать соседи, слыша охрипшие протяжные стоны.

– Каждый… – Прерывистый шепот монстра раздается прямо над ухом, и очень жаль, что я не вижу перед собой его жадных горящих глаз. – Каждый должен знать, как сильно ты ненавидишь меня, дорогая.

Но я лишь захлебываюсь стонами и поскуливаю, когда монстр чувствительно хватает меня за длинные распущенные волосы и тянет на себя, заставляя запрокинуть голову и потянуться к нему. Только вот боли нет, даже когда он наматывает волосы на кулак и подтаскивает меня еще ближе.

С приоткрытых в удовольствии губ срываются только глухие хрипы и изрядно отяжелевшее дыхание. Я пытаюсь собраться с силами, но вновь сдаюсь, когда он зубами впивается в основание шеи у затылка, как животное. По телу проходится электрический разряд, а тугой узел возбуждения грозится в любой момент лопнуть.

Пожалуйста, быстрее, я больше не выдержу.

Кровь мелкими каплями падает на дорогое покрывало, заведенные за спину руки постепенно затекают, но монстр и не думает меня отпускать. Я давно уже потеряла счет времени и не могу сказать, прошло всего несколько секунд или минут двадцать.

– Громче. – На этот раз приказ звучит настойчивей и сопровождается новым болезненным укусом.

Еще, пожалуйста, еще. Я ни слова не произношу вслух, потому что голос не слушается и хрипит все сильнее. У меня при всем желании не получится. На мгновение в воспаленном сознании проскальзывает мысль, что он меня накажет, и я блаженно закатываю глаза. Мне достаточно просто представить это, чтобы почувствовать, как волна оргазма подкатывает все ближе. Да. Пожалуйста, да.

Слышится приглушенный смех монстра, я кожей чувствую его тяжелое и горячее, но размеренное дыхание.

– Ты… – с трудом выдыхаю я, когда понимаю, что он больше не двигается. Замирает, не позволяя мне почувствовать ни толчки его члена внутри, ни даже укусы. – Ч… Черт…

Не такое наказание я себе представляла.

Выплеснуть бы на него поток самых грязных ругательств, да только не выходит. Уткнуться бы лицом в подушку и заскулить от несправедливости и зудящего под кожей желания, от близкого и такого далекого одновременно оргазма, но от хватки монстра некуда деваться. Он крепко держит мои волосы одной рукой и сжимает правое бедро другой.

– Проси, – произносит он коротко, держит себя в руках куда лучше меня. Не представляю, как это у него получается. – Покажи мне всю свою… ненависть.

Издевается, тварь. Да ты сам притащился сюда и не дал мне слова вставить, прежде чем скрутить мне руки и трахнуть, будто так и надо, а теперь строишь из себя великого мастера самообладания. Мне бы скрипеть зубами и злиться, а получается только дышать и бессильно дергаться, двигать бедрами в надежде уловить хоть толику удовольствия. Теперь я тоже чувствую себя животным.

– Пожалуйста… – с трудом произношу я на выдохе. – Продолжай. Еще. Сделай мне больно… Что угодно. Я…

– Что? – Даже в таком состоянии я легко распознаю ухмылку в его голосе и почти вою от отчаяния в ответ. Ублюдок, просто трахни меня.

Всего один толчок заставляет выгнуться дугой и зайтись не в стоне, а в крике. Монстр с силой заламывает мне руки, и боль острыми иглами пронзает плечи. Почему это так приятно? Наверное, я окончательно схожу с ума.

– Еще, – с надрывом шепчу я, будучи не в силах больше держаться. – Не останавливайся. Я так…

– …так? – Он очевидно издевается, но и его терпение на исходе: голос подрагивает уже не в первый раз, дыхание тяжелеет и учащается.

– Хочу тебя, – не выдерживаю я. – Просто… просто заткнись и трахни меня уже. Мне не до твоих игр.

– Это должно звучать как «Возьми меня, Мастер», дорогая. – Смех монстра хриплый и сбивчивый. Шепот – горячий. Ему стоит просто прошептать пару слов, и трусы можно выжимать. – Но ты делаешь успехи.

Несколько грубых толчков, и мир перед глазами на мгновение расплывается в белесом мареве, мне кажется, будто я превращаюсь в желе и куда-то медленно уплываю. Тело дрожит и не подчиняется, отказывается шевелиться, несмотря на то что я до сих пор чувствую частые, теряющие привычный ритм движения монстра.

Он наматывает мои волосы на кулак с такой силой, словно хочет вырвать с корнем. Не сдерживайся, мне нравится, когда ты делаешь мне больно.

И мне не стыдно за свое поведение, да и за то, что монстр заявился к нам домой как ни в чем не бывало – тоже. Я без сил валюсь на кровать и забываю, что в мире существует что-то еще, кроме выверенных до идеала прикосновений моего монстра. И неважно, что кровать мне не принадлежит.

За то, что я игнорирую грохот входной двери в другом конце квартиры, мне тоже не стыдно. Отец может поцеловать меня в задницу, если ему что-то не понравится. А еще лучше – пусть просто сделает вид, что меня не существует, как и всегда.

Рейнард Гласс

08/2015

Now everybody’s gla-gla-glancing behind their backs

Still curious but I am scary ‘cause I bite back

But I know deep down that you are just like me

I think it’s time to come and see

Aviva – Queen of the Freaks

Когда я открываю дверь квартиры, то не задумываюсь, что какофония звуков, которую я услышал еще в холле, доносится отсюда. Я ставил на соседей, зная, что этажом выше чего только не происходит: там живет молодой режиссер, который то и дело снимает фильмы непосредственно в апартаментах и называет это современным искусством.

Судя по всему, современное искусство сегодня творится прямо у меня дома, потому что я отчетливо слышу женский стон. Невольно останавливаюсь и мрачно хмурюсь, глядя в самый конец коридора. На дверь моей комнаты.

В голове не укладывается, что Аманда могла позволить себе подобное.

В несколько широких шагов преодолеваю расстояние от прихожей до спальни, но та оказывается заперта. За дверью слышится еще один стон, но на этот раз короткий и мужской. Меня передергивает.

У Аманды всего одна задача: получить какое-никакое образование и удачно выйти замуж, а она ведет себя хуже заправской проститутки, едва окончив школу. Надеюсь, на этот раз дочь хотя бы выбрала себе достойного партнера.

Под боком у меня растет настоящее чудовище.

– У тебя есть пять минут, чтобы выйти и все мне объяснить, Аманда, – с долей недовольства произношу я, прислонившись к дверному косяку.

Спустя минут десять она все-таки открывает дверь. До неприличия растрепанная, в помятом и испачканном черт знает чем платье, с выглядывающими из-под высокого воротника синяками и даже кровоподтеками. Но ее внешний вид и блестящие, словно у наркоманки, глаза волнуют меня в последнюю очередь.

Я с отвращением смотрю на мужчину, который выходит из комнаты вместе с ней. Почти на полторы головы выше Аманды, темноволосый и кареглазый, он застегивает верхнюю пуговицу на рубашке и смотрит на меня с неприятной ухмылкой. Мы уже виделись на выпускном Аманды, и он до сих пор выглядит в точности как полгода назад погибший в «Сан-Квентине» Лоуренс Роудс. Не хватает только родинки под правым глазом и надменности во взгляде.

При одной лишь мысли, что дочери хватило ума лечь под кого-то раза в два ее старше только потому, что тот напоминает сумасшедшего убийцу, у меня дергается глаз.

– Приятно познакомиться, Рейнард.

Несколько лет в бизнесе научили меня воспринимать любое знакомство как потенциальную инвестицию в будущее, но в этот раз я готов изменить принципам. Как у него наглости хватило? И откуда тому известно мое имя? Наверняка Аманда проболталась.

– Не могу сказать, что это взаимно, – буквально выплевываю я с откровенной неприязнью. – Вы взрослый человек и должны понимать, что кружить головы наивным девочкам в таком возрасте просто стыдно.

– Мне кажется, Аманда давно уже не ребенок. Правда, дорогая? – Самодовольную ухмылку с лица этого человека хочется стереть чем-нибудь тяжелым, но все-таки она не дотягивает до жуткой ухмылки Роудса. Слабовата.

– Аманда, – поворачиваюсь я к дочери, решив просто не обращать на мужчину внимания. – Я могу смириться с тем, что у тебя в голове полно выдуманных проблем, могу стерпеть хулиганское поведение и даже злосчастные лилии. Но строить из себя подружку взрослого мужчины – это уже слишком. По-моему, в прошлый раз я вполне понятно объяснил, что ваши «встречи» должны прекратиться! А теперь расскажи мне, где в этой фразе ты услышала призыв запрыгнуть к нему в постель?

Я не стесняюсь в выражениях и не переживаю о чести ее ухажера, если того, конечно, можно так назвать. И от своих слов отступаться не собираюсь: восемнадцатилетняя дура-дочь просто не соображает, что делает, а этот мужик ею пользуется.

К моему удивлению, Аманда просто смеется. Запрокидывает голову и демонстрирует то ли синяки, то ли укусы на шее, заходясь почти в истерике. Боже мой, какой кошмар.

А мужчина только усмехается: видимо, предпочитает не разбрасываться словами. Интересно, он умеет держать лицо или просто чуть более адекватен, чем Аманда?

– Знаешь что, отец? – Дочь смотрит на меня, наконец прекратив смеяться. – Пошел ты на хуй.

Не этого я от нее ждал. Хочется высказать все, что я думаю о ее поведении и том, насколько она отбилась от рук, но Аманда не оставляет мне шанса: разворачивается на каблуках и выходит из квартиры. Хлопает дверью так, что с потолка едва не осыпается штукатурка.

– Не переживайте, Рейнард, я позабочусь о ее воспитании, – с издевательски широкой улыбкой произносит похожий на серийного убийцу мужчина, прежде чем уйти вслед за Амандой. А я ведь даже не спросил его имени.

Сейчас бы налить себе виски и позвонить доктору Браун, чтобы назначить дочери внеплановую сессию, но вместо этого я глубоко вздыхаю и набираю совсем другой номер.

Аманду нужно поставить на место, и она сразу же выбросит из головы эти глупости. Пусть и дальше рисует лилии, но не отбрасывает при этом тень на нашу семью. И пока она не натворила дел, нужно позаботиться о ее будущем. Пусть учится в Калифорнийском институте искусств, пусть рисует картины, но замуж она выйдет как положено.

С выгодой для семьи, и никак иначе.

Лоуренс

04/1998

So to hell with good intentions

So to hell is where I’ll go

But the Devil makes exceptions

For All-American psychos

Ice Nine Kills – Hip to Be Scared

Какие только слухи ни ходят о нашей семье на Пайнхерст-Драйв: говорят, младшие сыновья Офелии болтаются где попало, а я и вовсе веду себя подозрительно. Симмонсы из пятого дома утверждали, будто видели меня у себя во дворе посреди ночи, но никто им не поверил: я кажусь самым спокойным и адекватным в семье. Я всегда собран, серьезен, да и отметки у меня приличные. Другое дело – мои младшие братья-погодки, настоящие занозы в заднице всей улицы.

Рядом со мной, шестнадцатилетним парнем, который таскается по району со скрипкой наперевес, они выглядят неудачными попытками родителей склеить собственный брак. Никто знает, что творится в семье на самом деле, но в счастье Офелии и Ричарда Роудсов давно уже не верят даже соседи.

– Заткнись, сколько можно верещать! – орет отец во все горло – так, что из гостиной его слышно даже в подвале. Голос матери же доносится едва слышными отголосками, я даже слов различить не могу. – Да плевать мне, что вы там делаете! Не видишь, что ли, что я занят? Хоть раз займись делами, ну!

На несколько мгновений на подвал опускается тишина, а затем ее разрывает пронзительный плач младшего брата – то ли Гарри, то ли Стивена. Я не различаю их по голосу, да и не хочу. И в подвале прячусь, потому что здорово устал от нездоровой атмосферы дома: с тех пор как родители взяли в привычку строить из себя примерных супругов, жизнь превратилась в пытку худшую, чем лет пять назад.

Чего проще – прятаться от отца, помалкивать и не попадаться ему на глаза лишний раз, когда он переберет с выпивкой. А вот спрятаться от матери и младших братьев практически невозможно: они находят меня везде, куда бы я ни сунулся. Иногда кажется, будто мать читает если не все, то часть моих мыслей точно.

«Куда это ты собрался, дорогой? Подожди, мы пойдем с тобой, я только мальчиков одену. Дорогой, не хочешь прогуляться с нами до парка? Разве тебе не по душе лилии? Просто чудесные цветы, только взгляни». Лилии – символ смерти с въедливым удушливо-сладким запахом, и от них у меня свербит в носу. От них чихают младшие братья и злится отец. Но матери плевать – она приносит цветы в дом каждый день, ставит в уродливую вазу у телевизора и любуется ими, словно произведением искусства.

Понимает ли мама, что такое искусство? Я вздыхаю и прикрываю глаза, не обращая внимания на очередной пронзительный крик. Смешиваю красную краску на палитре, быстрыми, но аккуратными мазками пишу закат на холсте. Этюдник кое-как вписался в подвал, но работать все равно приходится пригнувшись. Места здесь маловато: все заставлено шкафами, коробками со старыми вещами, к стене у двери прислонены видавшие виды лыжи, и стоят они там уже лет десять, если не дольше.

Мать называет это памятью, я – хламом. Избавиться бы от всего этого, точно как от доносящихся сверху воплей. Но я лишь качаю головой, поднимая одну из баночек с густой и тягучей краской, набираю чуть больше нужного и добавляю на палитру. Закат особенно красив в этом оттенке красного – темном, почти бордовом. Несколько ярких штрихов, ярко-красных и даже оранжевых линий, и пейзаж можно будет смело сдавать преподавателю.

Написать закат стоило с натуры, но побыть в одиночестве и сосредоточиться я могу только в сыром и пыльном подвале. И пусть из освещения здесь одна только лампа, сиротливо свисающая с потолка, толком не закрепленная, зато никому из родных или соседей не придет в голову приставать ко мне. Задавать вопросы, смотреть в глаза. Их взгляды я терпеть не могу – полные любопытства, но вместе с тем такие безразличные и пустые. Как тупые, лишенные искры понимания глаза Гарри и Стивена.

Братья еще слишком малы, чтобы хоть что-то соображать. Их не беспокоят ни крики отца, ни причитания матери: они к ним привыкли. На них, в отличие от меня, отец руку не поднимал. Озлобленный и готовый душу продать за возможность провести вечер в компании бутылки-другой, кое-что он все-таки понимает: если он еще хоть раз навредит кому-то из детей, разбираться будет не со мной, а с полицией.

До чего же просто поставить такого человека на место. До последнего строящий из себя льва перед запуганной женой и ребенком, он превращается в жалкого червя рядом с противником посерьезнее. И глаза его напоминают два грязных заросших тиной пруда. Меня тошнит от него.

Едва заметные шрамы на запястьях отзываются фантомной болью. Два с половиной года как отец бросил привычку угрожать мне раскаленными столовыми приборами. Год как он не может ко мне и на шаг подойти. И правильно. Я сильнее, умнее и знаю гораздо больше, чем любой другой шестнадцатилетний парень. Потому что я давно уже научился себя контролировать. Себя, свою жизнь и даже окружающих. Некоторых соседей, мать и младших братьев – с последними пока получается так себе, но это лишь вопрос времени. Нужно приложить чуть больше усилий, и я сумею повлиять на любого.

В конце концов, у всех есть слабости. Моя слабость – настоящее искусство. Даже сейчас, когда я расчерчиваю пейзаж последними мазками, у меня зудит под лопаткой – до боли знакомое чувство неудовлетворенности. Картина далека от совершенства и не имеет ничего общего с настоящим искусством. Пейзажи акварелью, карандашные наброски, концерты в музыкальной школе – неважно, по классу скрипки или фортепиано, – факультативные уроки актерского мастерства – всего лишь суррогат, и его давно недостаточно. Хочется больше, с головой окунуться в настоящий, живой мир. Совсем не такой, какой я привык видеть на серой и унылой Пайнхерст-Драйв. Совсем не такой, в каком живут родители. Совсем не такой, в какой они пытались втянуть и меня.

Закат выглядит просто чудесно. Новая краска, смешанная только этим вечером, показала себя замечательно. Жаль, что повторить результат не выйдет.

Я отодвигаю этюдник к стене, смахиваю с небольшого деревянного столика остатки засохшей акварели, закрываю лотки с краской и убираю палитру на верхнюю полку ближайшего стеллажа. Под столом, подобно маленькому перекати-полю, болтается туда-сюда крупный клок кошачьей шерсти. Стоило бы подняться наверх, привести палитру в порядок, отмыть заляпанные краской руки, но крики в гостиной и столовой не утихают.

Сегодня отец снова пьян.

– Да чтоб тебя, Офелия!

Потолок в подвале ходит ходуном, а значит, отец только что вскочил с дивана и тяжелым шагом двинулся к матери. Я буквально вижу, как он замахивается и неловко опускает руку, поймав взгляд кого-нибудь из братьев. Тронешь – окажешься за решеткой. Никакого больше уютного гнездышка, где жена раз за разом обхаживает тебя, сколько бы ты ее ни избивал. Никакого бейсбола по воскресеньям. Никакого самоуправства. Окажись отец в тюрьме, он быстро превратился бы в кого-то вроде матери: в безвольную куклу, неспособную за себя постоять. И если мать руководствовалась чужим мнением, прислушивалась к шепоткам соседей, то отцу пришлось бы руководствоваться приказами.

Приказами тех, кто нещадно лупил бы его изо дня в день. Тех, для кого он был бы самым слабым. Беззащитным. Я довольно ухмыляюсь себе под нос. Если выйти из подвала сейчас, никто не обратит на меня внимания. Отец кинет взгляд через плечо, но промолчит, а мать покачает головой, но останется с Гарри и Стивеном. Вдруг отца все-таки переклинит? Для младших детей она жуткой судьбы не хочет.

Предательница. Сколько лет прошло, а я ее так и не простил. Самая важная женщина в моей жизни – чудесная, пусть и с отвратительным вкусом, – предала меня в прошлом и предает каждый день в настоящем. Когда не дает младшим братьям пойти по моим стопам. Когда раз за разом выбирает Гарри и Стивена. Когда забывает, что я вообще существую.

Останься я в подвале еще на несколько часов, никто и не заметит моего отсутствия. Разве что миссис Харрис из соседнего дома спросит, почему это меня не видно, неужели я заболел? Слишком уж любопытная и глазастая у нас соседка, но пока что она единственная, кто в состоянии сложить два и два и получить четыре, а не три или пять.

Четыре. Я придирчиво оглядываю закрепленный на этюднике холст, пересчитываю освещенные закатным солнцем дома – ровно четыре. А за ними – четыре вершины холмов. Вокруг солнца сгрудились четыре облака. Четыре – чудесная цифра.

– Заткни ты его уже! – кричит отец в ответ на детский плач.

Но даже если бы родители завели четвертого ребенка, это бы их не спасло. Они обречены, как бы ни старались, и связывает их по сей день разве что нежелание бодаться с судами, оправдываться перед социальной службой и видеть полицейских на пороге дома.

Пожалуй, этюдник лучше оставить в подвале. Я вернусь за ним и за холстом чуть позже. Может быть, добавлю еще немного красок закатному солнцу – бордово-красному, с яркими красновато-розовыми прожилками. Чудесному. Но для начала нужно найти, из чего смешать еще один оттенок красного. Понять, сможет ли он передать хотя бы часть того, что я желаю показать миру.

– Да брось, дорогой, ничего страшного. – Голос матери становится громче и разборчивее, когда я поднимаюсь по лестнице и замираю у обшарпанной деревянной двери. За прошедшее лето я сильно вытянулся и сейчас едва не задеваю потолок макушкой. Здесь, в небольшом коридоре, ведущем к подвальной лестнице, слишком уж низкие потолки. – Я все приведу в порядок. Пожалуйста, ты не мог бы…

– Катись к черту, Офелия, – бросает отец брезгливо и чем-то грохочет. Наверняка снова смахивает под стол пепельницу или стучит ею о подлокотник дивана. Сбрасывает напряжение. Я наизусть выучил все его привычки. – И спиногрызов забери. Задолбали орать, голова уже от их воплей пухнет.

– Они же еще дети, Рич! Гарри еще даже трех нет!

Гарри не было и года, когда отец в последний раз прижигал мои запястья раскаленным ножом. Гарри мать всегда забирала с собой.

– Вот и следи за ними, раз они дети! Ты мать, это твоя работа!

Мать не из тех, кто станет возражать и спорить, наверняка она попытается вразумить отца – безуспешно, как всегда, – но прислушиваться к ним я не собираюсь. Незаметно выскальзываю в прихожую, ровно четыре секунды стою в тени массивного платяного шкафа и выхожу на улицу под очередной недовольный крик отца.

Никогда матери его не вразумить, но она больше не боится. Теперь она знает, что пригрозить ему можно телефоном, а еще можно крикнуть погромче и привлечь внимание миссис Харрис, которая на этот раз точно позвонит в полицию. И отец тоже об этом знает. Я научил его опасаться телефона так же, как опасалась меня соседская кошка.

Кошачья кровь все-таки совсем не того оттенка красного, но если смешать ее с акварелью, то выходит очень даже неплохо. Но неплохо – вовсе не то, чего мне хочется. Неплохо – то же, что и никак. Этого недостаточно. Должен существовать идеальный оттенок.

И когда-нибудь я его найду.