Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Вердон

Соавторы: Джон Бердетт,Алекс Никсен,Харим Ким,Джек Тодд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 152 (всего у книги 201 страниц)

Майкл Милли

05/2016

Mix the pleasure with the pain

Lick the honey til it stings

Get you high on everything

Careful what she brings cuz

Pretty girls do ugly things

Night Club – Pretty Girls Do Ugly Things

У меня просто куча дел. Расправившись с парами в Калифорнийском институте искусств, я сразу сказал друзьям, что не успеваю на сегодняшнюю репетицию. Сегодня у меня свидание. И пусть моя девушка товарищам пришлась не по душе, я-то знаю, что она – нечто особенное.

Окрыленный предвкушением и собственными мыслями, я не обращаю внимания на скользнувшую за мной в один из слабо освещенных переулков тень. Затылок прошивает жуткая боль, и я теряю сознание, не успев сообразить, что же произошло. Как жаль, что на свидание я уже не попаду. Правда же?

В помещении, где я прихожу в себя, мрачно и пахнет смесью аптечных лекарств, чернил и чего-то сладкого. Мне мерещится едва заметный запах металла, но в своих ощущениях я уже не уверен. Голова раскалывается, а пошевелить ни одной частью тела не выходит. Конечности плотно связаны, а сам я лежу на холодном и влажном бетонном полу. Еще и без футболки!

Это подвал? С трудом приоткрыв глаза, пытаюсь рассмотреть в царящем здесь полумраке хоть что-нибудь: поодаль виднеются ножки металлической мебели, а буквально в нескольких дюймах находится и источник удушливо-сладкого аромата – огромная охапка свежих ярко-красных паучьих лилий. Поблизости ни людей, ни…

Взгляд падает на стоящий дальше остальных низкий столик. Чем-то он напоминает хирургический и кажется таким же стерильным, но волнует меня не это. На нижнем ярусе столика лежат с десяток, если не больше, разных инструментов: скальпелей, лезвий, каких-то ножей, может быть, даже кухонных, цепочки и аккуратными рядами сложенные кисти. Только я сейчас сто процентов не в больнице и не в квартире какого-нибудь художника, который решил писать с натуры, не спросив разрешения натурщика.

Страх липкой пеленой заволакивает сознание. Я пробую пошевелиться, пробую приподняться или хотя бы проползти в сторону единственной двери, которую приметил в этом мрачном помещении, но тело не слушается. Оно будто бы парализовано: я не могу пошевелить ни одним мускулом и лишь беспомощно двигаю зрачками. Страшно представить, что творится у меня за спиной. Быть может, эта комната на самом деле огромна, и где-то там спрятаны вещи пострашнее лежащих на столике.

Такое паническое чувство страха накатывает на меня впервые в жизни. Неважно, кто затащил меня сюда и напичкал препаратами, от которых я не могу и пальцем двинуть, – важно, что здесь меня едва ли кто-то найдет. Я даже закричать не в состоянии, чтобы привлечь внимание. Да и не уверен, что это поможет. Станет ли кто-то искать меня так быстро? Даже девушка, которая назначила свидание, наверняка просто разочаруется в моей пунктуальности и пришлет пару сообщений, полных недовольства и разочарования. Ни ей, ни кому-либо из ребят не придет в голову, что я попал… куда? К какому-то маньяку? К похитителям? Да кому я нужен-то? У меня денег хватает только на оплату учебы и жизнь, а мои родители – пекари.

Хочется стонать, но с пересохших губ срывается лишь хриплый, едва слышный выдох.

Хлопает дверь. Я слышу шаги и вижу чьи-то тяжелые ботинки – поднять взгляд выше не выходит, – в которые заправлены темные брюки. Судя по размеру обуви и фасону брюк, это женщина. Становится чуть-чуть легче. Женщины – это не так и опасно, она же ничего не сможет мне сделать, даже такому беспомощному, лежащему на холодном бетонном полу.

– Ты проснулся раньше, чем стоило бы. – Глубокий голос кажется знакомым. Я слышал его сто раз, но не могу вспомнить, где и когда. Мозг отказывается работать. – Но это твои проблемы.

До ушей доносится металлический грохот и лязг, а в нос окончательно забивается запах цветов. А судя по тому, что он ужасно чешется, – еще и пыльца. Ненавижу лилии, особенно вот эти, похожие то ли на настоящих пауков, то ли на маленькие взрывы на стеблях, но и хрен бы с ними. Я все пытаюсь вспомнить, где слышал этот голос раньше.

Что-то громко щелкает, отвлекая меня от панических раздумий, и страх накатывает новой волной. Женщина или нет, а той кучей инструментов она может сделать мне больно. Может покалечить, оставить инвалидом. Может даже убить. Но не станет же, правда? Женщины не такие! Они мягкие, сочувствующие, да и вообще… Что за панический бред у меня в голове?! Выбираться надо, а не на вымышленную доброту надеяться!

Она ходит туда-сюда и в один момент бросает близ низкого столика туфли – черные кожаные туфли на устойчивом высоком каблуке и платформе. Я не разбираюсь в женской обуви, но помню, что подобные массивные туфли с закрытым носом и ремешками любит Аманда.

Аманда! Вот чей это голос. Но этого просто не может быть. Аманда – своеобразная девушка из университета, с художественного направления, которая отлично играет на фортепиано, танцует и постоянно ходит в неуместно вычурных платьях. Своеобразная, но не настолько. Я не могу представить ее в сыром подвале, под завязку набитом ножами и пилами. Это просто совпадение.

Но когда женщина опускается рядом со мной на колени и придирчиво осматривает мой обнаженный торс, я узнаю ее лицо. Большие серые глаза, острые и кое-где грубоватые черты лица, пухловатые губы. Узнаю светлые – седые – волосы, на этот раз собранные в хвост.

Не совпадение.

– Разве ты не хотел свидания, Майкл? – Аманда улыбается и берет меня за руку, перебирая пальцы, словно хочет выбрать какой-то один. А вдруг так и есть? Уверенность тает быстрее, чем кусок льда на раскаленной сковороде.

Она смотрит и смотрит, примеряется, пока наконец не останавливается на указательном пальце. Я не могу произнести ни слова, не могу скривиться, когда ее улыбка превращается в жуткий оскал. В ее обычно светлых, вдохновенных глазах плещутся жестокость и нечто, что можно описать лишь словом «безумие». Или одержимость.

Когда Аманда вытягивает мою руку и широко расставляет пальцы, я вдруг слышу классическую музыку – она доносится из-за той самой двери. Зачем? Меня внутренне трясет от ужаса. Я вдруг понимаю, что за дверью играет девятая симфония Бетховена, будто это знание может хоть как-то помочь. Наверняка мозг просто пытается отвлечься. Аманда заносит над ладонью один из ножей со столика, а я очень хочу зажмуриться. Не получается.

Пронзительный крик заглушает собой и музыку, и голос Аманды. Боль застилает глаза, стирает границы подвальной комнаты и перебивает силу тех препаратов, которыми меня обкололи или опоили. Запах крови усиливается. Переводить взгляд направо не хочется: я и так прекрасно чувствую, что Аманда только что одним движением отсекла мне палец. Как же, мать его, больно. Она сумасшедшая. Хочется провалиться обратно во тьму – туда, где я не буду ничего чувствовать, где не буду ничего видеть.

«Да брось, Майк, неужели и правда хочешь ее позвать? Она ж не от мира сего». – Не знаю, почему вспоминаю слова лучшего друга именно сейчас. Смешно даже. Аманда-то и впрямь оказалась не от мира сего.

– Два. – На лице Аманды играет блаженство, когда я вновь слышу ее голос. Она заносит надо мной еще один инструмент – на этот раз с цепочкой. Прошу, пусть все это прекратится или окажется дурным сном, но боги не отвечают на мои молитвы.

Мышцы медленно приходят в движение, и вот я уже могу дергаться и даже двигать глазами, только уже слишком поздно. Мне хватает сил только на очередной вопль. Я не разбираю, что там говорит Аманда, зато отлично слышу музыку: она будто бы становится громче и накрывает собой весь подвал.

Пожалуйста, хватит. Пожалуйста. Пожалуйста! Я лишился уже четырех пальцев – указательных и безымянных на обеих руках. Почему, блядь, я не потерял сознание от болевого шока? Мир перед глазами расплывается и тонет в красноватой дымке. Это моя кровь или те похожие на пауков жуткие лилии?

Когда Аманда склоняется над моей грудной клеткой, я молюсь, чтобы вот сейчас зазвонил будильник, и я проснулся. Только будильник не звонит. Темные резиновые перчатки испачканы в крови, на плотной толстовке виднеются пятна, но Аманда выглядит такой спокойной и уверенной, словно издевается над людьми каждый день. Так, словно и убийство для нее ничего не значит.

Она и меня собирается убить. Это точно. Боже мой!

– Не переживай, Майкл. Ты запомнишь это на всю жизнь. Разве тебе никогда не хотелось стать частью чего-то грандиозного? Поверь мне, так тебя хотя бы запомнят – и ты станешь знаменитым, как и хотел. Я сделаю тебя частью настоящего представления.

Я хочу играть в рок-группе и срывать овации на концертах. Хотел. Сейчас-то понимаю, что моей мечте едва ли суждено сбыться.

Тонкой бледной рукой Аманда нажимает на скальпель с ненормальной для ее телосложения силой, и я едва не срываю голос от крика, захлебываясь слезами. Пусть все это наконец кончится. Пусть она остановится, или пусть творит что хочет, только позволит мне отключиться. Но Аманда лишь делает четыре поперечных, не самых глубоких надреза в районе сердца и поднимается с пола.

– А теперь отдохни. Ты еще не готов.

– Нет, – хриплю я. Пожалуйста! Прошу!

– Да, – улыбается Аманда. – К представлению надо подготовиться. Не переживай, ты не умрешь. Не сразу.

Она отходит на пару шагов в сторону и расстегивает толстовку. Я наконец понимаю, почему кофта казалась такой объемной, – под ней Аманда прятала платье. А теперь отбрасывает толстовку в сторону и стягивает ботинки, следом за ними – брюки. В длинном черном платье, украшенном пышными красными аксессуарами в районе декольте и в тяжелых туфлях, Аманда вдруг становится похожа на одну из лежащих рядом лилий.

Да что, черт возьми, происходит?! Ох, будто мне не плевать.

Дверь хлопает снова. Сквозь застилающую взгляд мутную пелену я вижу незнакомого мужчину – он явно старше нас с Амандой, темные волосы отбрасывают тень на лицо, не позволяя разглядеть глаза, а на губах играет слишком уж довольная улыбка. Хочется позвать на помощь, но все надежды тают раньше, чем я успеваю открыть рот. Тело пробивает очередная волна дрожи, когда этот человек сам распускает собранные в хвост волосы Аманды и не обращает ни малейшего внимания на меня – искалеченного, изуродованного, лежащего в луже собственной крови.

– Замечательно, – говорит мужчина. Шелестящий с хрипотцой голос сам по себе пугает, не говоря уже о тоне. Выходит, я обречен. – А теперь, дорогая, время уступить сцену настоящему Мастеру.

Я теряю сознание раньше, чем успеваю почувствовать на себе новые прикосновения.

Аманда

05/2016

Time to dig up your grave

Make it lower your voice

I told you not to play with the misfit toys

Pusha T – Misfit Toys

Сегодня в Калифорнийском университете искусств шумно: ребята с музыкального направления то и дело обсуждают, что один из студентов стал жертвой серийного убийцы. Подражателя, который, по слухам, продолжает дело погибшего в тюрьме Художника, почерком которого считалось превращение жертв в произведения искусства. Так говорил он сам на суде, на деле же у всех жертв были изуродованы грудные клетки: вскрыты и вместе с внутренними органами превращены в кошмарную цветочную композицию. Такая глупая болтовня, ну.

В коридоре буквально яблоку негде упасть, но я сижу на широком подоконнике первого этажа, подмяв под себя длинную юбку пышного платья, и рисую. На листе передо мной раскрывается бесконечная цветочная поляна, короткими штрихами я пытаюсь нарисовать даже ветер, но выходит из рук вон плохо.

Что ж, попробую в следующий раз. Когда я поднимаюсь с подоконника и отряхиваю платье, то улыбаюсь себе под нос. Мне ни капли не жаль, что Майкл Милли исчез, – в своей смерти он впервые стал красивым. Прекрасным. Мне ни капли не жаль, что человек, который изо дня в день избивал меня в школе, не запомнил меня и в конце концов превратился в прекрасный цветок. Даже такие люди заслуживают толику красоты.

И никому я не подражаю! Я кисть, которой Художник творит на холстах.

Аманда

06/2016

It’s time to pay your dues

I am a part of you

My will is absolute

Rockit Gaming – Glitchtrap

В моей комнате в кампусе темно: не горит свет, не пробиваются его отблески с улицы сквозь плотно задернутые шторы, только назойливый светодиод пожарной сигнализации мигает у входной двери. Высокий шкаф, изголовье кровати, висящий на крючке плащ и настольная лампа – все сейчас выглядит как множество искаженных в темноте силуэтов, едва различимых привыкшими к освещению глазами.

Я шагаю в сторону ванной, чуть не спотыкаюсь об оставленный на полу еще вчера этюдник и грязно ругаюсь сквозь зубы. Шепотом: мне вовсе не хочется разбудить дремлющего на кровати Мастера. Когда он получил право находиться ко мне так близко? Когда я перестала думать о том, чтобы во сне перерезать ему глотку и навсегда забыть об этом кошмаре? Я упустила этот момент и теперь не осознаю, когда из монстра Лоуренс окончательно превратился в Мастера.

Своего дела, искусства, моей жизни.

Да нет, осознаю. В то же мгновение, когда я добровольно нацепила на себя ошейник и с надеждой заглянула в его жуткие глаза. Похвали меня, Мастер. Люби меня, Мастер. Скажи, что я нужна тебе, Мастер. Что я важна, Мастер.

Включать свет не планирую даже в ванной. Освещаю небольшое помещение фонариком телефона и придирчиво рассматриваю себя в зеркале: серые глаза выделяются на лице ярким пятном, буквально сияют, а искусанные, кое-где покрытые корками засохшей крови губы изгибаются в ухмылке. Длинные серебристые волосы спадают на лицо, прикрывают темнеющие на шее и груди синяки, ссадины и порезы. Кое-где на коже белеют рубцы – не меньше нескольких десятков, я давно уже перестала считать.

Мастер всегда оставляет метки. Удивительно, что на мне до сих пор нет какого-нибудь клейма. И ведь я понимаю, что Мастер просто предпочитает другие методы, а предпочитай такие – ходить мне не с одним клеймом, а с несколькими, оставленными в самых разных местах. А ведь я была бы не против! И эта мысль сама по себе вызывает ухмылку.

Я нынешняя разительно отличаюсь от той Аманды, которая осталась в прошлом. От маленькой девочки, что пряталась в ближайшем переулке у дома и издевалась над мелкими животными, прислушиваясь к назойливому голосу в голове. От убитого горем и обделенного вниманием подростка, сходившего с ума уже совсем от другого голоса. От поглощенной яростью и желанием девушки, готовой пойти на все, чтобы расквитаться с монстром из ночных кошмаров, даже на убийство. Сейчас мне уже не кажется, что в этом есть что-то особенное. Я не вспоминаю ни о своих бывших одноклассниках, ни обо всех тех холстах, которых касались мои руки. Помню лишь ощущения.

Их боль, утекающая с каплями крови жизнь позволяли мне чувствовать себя живой. Их взгляды, страх и отчаянные крики приносили такое же удовольствие, какое может принести дорогой алкоголь или хорошо смешанная краска. Такое же, какое может принести секс. Я зависима от всего разом, но не собираюсь отказываться от новых привычек.

Я наслаждаюсь убийствами, желаниями, новой собой. И не могу сказать, когда все это началось по-настоящему. Не знаю, когда превратилась в жуткое и в то же время прекрасное существо, каким вижу себя в зеркале сейчас.

Тусклый синеватый свет выхватывает из тьмы совсем еще свежие порезы, темнеющие на левом плече, и заляпанную кровью раковину. Сегодня здесь все и произошло: Мастер снова заглянул ко мне, и все пошло не по плану. Я не умею терпеть, не желаю контролировать себя рядом с Мастером и никак не могу стать совершенством, которое он хочет видеть. Или могу, просто не хочу. Терпеть его наказания мне тоже нравится. Как сегодня.

Когда Мастер приехал ко мне, на улице уже стояли сумерки. И я до сих пор помню неодобрительный взгляд соседа по кампусу, который живет в комнате через стенку от меня. Он смотрел на нас так, словно прекрасно знает, чем мы занимаемся и когда доберемся до следующей жертвы. Но на деле просто считает меня излишне шумной, а рядом с Мастером – просто сумасшедшей девчонкой, которой не хватает острых ощущений в жизни.

Бедняга не в курсе, что Мастер способен подарить любые ощущения, если захочет того сам. И сегодня он определенно хотел.

– Ты не торопишься, дорогая. – Он потянул меня на себя за цепь на ошейнике и хищно ухмыльнулся. – Я быстро теряю терпение, когда проявляю инициативу, а мой инструмент позволяет себе думать о чем-то другом. Тебя так волнует твой сосед?

Холодный смешок, слетевший с его губ, сразу дал мне понять: пощады ждать не стоит. Да и зачем? У меня перехватило дыхание при одном только взгляде в горящие глаза Мастера, огонь в них был виден даже в полумраке небольшой прихожей. Такой не спутаешь ни с чем и не забудешь. Сегодня меня ждет наказание.

Внизу живота скопилось приятное тепло, а на кончиках пальцев ощущалось знакомое покалывание, но это было только начало. Разминка перед маленьким представлением. Он способен превратить в настоящее произведение искусства что угодно, даже давно ставший привычным секс. Даже свои странные фетиши. Все, чего касаются руки Мастера, превращается в шедевр.

– Молчание – знак согласия, – прошептал он мне на ухо, прежде чем грубо втолкнул в тесную ванную комнату прямо из прихожей. Цепь натянулась почти до предела, стоило ему намотать ее на кулак, а ухмылка Мастера стала шире. – Ты же знаешь правила, дорогая. Я никогда не притрагиваюсь к инструментам, которые побывали в чужих руках. Ты хочешь, чтобы я разочаровался в тебе?

– Нет, Мастер, – прохрипела я, почувствовав, как край раковины болезненно уперся мне в спину.

– Так не разочаровывай меня, – произнес он как ни в чем не бывало и даже улыбнулся мне, но верить такой улыбке – значит подвести Мастера. Я уже изучила все его повадки. Почти.

Парой коротких движений он связал мои запястья цепью от ошейника и обманчиво ласково развернул меня к зеркалу над раковиной. Боже мой, у меня же на лице написано, что я только и жду, когда он наконец сделает мне больно. Я была плохим инструментом, Мастер, покажи мне, где мое место. Пожалуйста. Я закусываю нижнюю губу от удовольствия, лишь представив это, и податливо прогибаюсь в спине.

– Одной только дрожи недостаточно, – выдохнул он мне на ухо, коснувшись сведенных за спиной рук чем-то холодным. Я была уверена, это стек для лепки, заточенный до бритвенной остроты. Один из любимых инструментов Мастера. Настоящих инструментов. – Придется как следует постараться, дорогая.

Я кивнула, и с губ сорвался первый сдавленный вздох, когда Мастер провел стеком вдоль моих рук, по спине и к лопаткам, коснулся линий старого шрама лезвием. Черт. Горячая кровь быстро побежала вниз, начала скапливаться в районе поясницы. Знакомый запах соли и металла наполнил мою небольшую ванную быстрее, чем возбуждение – тело.

Лезвие скользило плавно, тогда я почти не чувствовала боли. Один лепесток за другим Мастер повторял рисунок старого шрама, который сам же и оставил мне много лет назад. Тонко вскрикнула я лишь на втором цветке, когда Мастер сильнее надавил на лезвие, и кожу начало неприятно жечь, а порезы стали ощутимо глубже.

– Еще, – попросила я между короткими вскриками, тихо и покорно. Так ведь он хотел? Сегодня я была всего лишь провинившимся инструментом. И мне нравилось.

– О нет. – Мастер прижался ко мне со спины, и я почувствовала, как его возбужденный член уперся мне в бедро. Тоже ведь хотел этого. Но он, черт бы его побрал, всегда держался до последнего и никогда не давал слабину.

Тогда я подалась назад сама, и лезвие мгновенно соскользнуло. Может быть, рисунок Мастера в виде множества паучьих лилий теперь будет испорчен навсегда, но тогда мне было все равно. Сладкая боль прошила спину в районе лопатки, я прикрыла глаза от удовольствия и издала то ли стон, то ли крик, настолько это оказалось приятно. До встречи с ним – настоящей – я и не представляла, насколько крышесносной бывает боль.

Не сдерживайся, Мастер. Не дай этим крикам себя обмануть.

И он послушался, сам того не подозревая. В отражении было видно, как исказилось в мрачном оскале его бледное лицо. Правильно, накажи меня еще и за это, я ведь даже не стараюсь. Я сопротивляюсь, когда ты дал мне понять, что хочешь покорный и услужливый инструмент этой ночью. Но тогда ты выбрал не тот, Мастер. Я не могу быть совершенством, помнишь? Из меня не получается шедевр.

– Я ведь просила глубже, Мастер, – усмехнулась я между тяжелыми вздохами. Боль пульсировала между лопаток, но он не отводил руку со стеком, словно хотел, чтобы я запомнила это ощущение.

– Где ты видела, дорогая, – отчеканил он полушепотом и резко повел лезвие в сторону, а потом и вовсе спрятал его в карман пиджака, – чтобы инструмент вел руку мастера, а не наоборот?

И тогда он надавил мне на затылок, прижал лицо к холодной поверхности раковины. Спасибо. Спасибо. Спасибо. Благодарность билась в голове, но с губ не слетело ни слова, я лишь наслаждалась привкусом крови во рту. Мастер никогда не оставлял отметин у меня на лице, но я была уверена, что он специально рассчитал все так, чтобы я рассекла щеку зубами. Он же знает, что нравится мне по-настоящему.

Подчиняться ему. Слушаться его. Молиться на него.

На проклятого ублюдка. Как же низко я пала за эти годы и подниматься совсем не хочу.

Мастер склонился ко мне, но вовсе не для того, чтобы пожалеть и утешить, нет. Пальцами он скользнул по окровавленным ранам на спине, и каждый порез обожгло жуткой болью: казалось, будто пальцы Мастера раскалены до предела и прижигают раны. Я закричала громче и прикрыла глаза от удовольствия.

Я должна ненавидеть его.

Тело не слушалось и вздрагивало каждый раз, когда Мастер касался рассеченной кожи. Боже, да. Внизу живота уже затянулся тугой узел, я наверняка не продержалась бы долго, даже если больше ничего Мастер со мной делать не собирался. Пожалуйста, просто трахни меня в качестве наказания. Трахни так, будто я бездушная кукла, которая не чувствует боли. Так, словно я для тебя всего лишь пустое место.

Но я знала, что это не так, и оттого сжала бедра еще плотнее. Я не пустое место. Я кисть.

– Не сдерживайся, – скомандовал он, стягивая вниз мои шелковые домашние шорты вместе с нижним бельем. А потом добавил пронзительным бархатистым шепотом: – Иначе сегодня ты не получишь больше ничего.

Позади раздался характерный звук молнии, и уже в следующее мгновение Мастер заполнил меня собой. Резко, глубоко и безо всякой подготовки. Да и зачем? Трусики и так были насквозь мокрые с того момента, как он потянул меня на себя за цепь. Я прогнулась в спине сильнее, кровь стекала по бедрам и наверняка пачкала мне ноги, а Мастеру – его начищенные до блеска ботинки. Тебе нравится моя кровь, Мастер?

Но спросить я не могла. Его пальцы вновь коснулись спины, скользнули по окровавленным ранам, и я закричала, не сдерживаясь ни на мгновение. Еще, еще, еще. Пожалуйста. Но он двигался в своем ритме – в идеальном ритме на четыре счета – и не собирался поддаваться. Черт. Но я даже вздохнуть не могла между криками.

И когда его пальцы наконец добрались до моих губ, я поняла, отчего мне так больно. Мастер бесцеремонно протолкнул их мне в рот, надавил на язык, и я с удовольствием облизала их. Обсосала каждый из его прекрасных длинных пальцев художника и почувствовала излишне соленый привкус собственной крови. Где ты, черт побери, достал соль в моей ванной?

Однако и этот вопрос так и не прозвучал. Движения Мастера стали чаще и сбивчивее, свободной рукой он с силой сжал мои бедра и склонился еще ниже, чтобы прихватить бьющуюся на шее жилу зубами. Перекуси ее, Мастер, и больше у тебя не будет такого непослушного инструмента. И он укусил, жестко и болезненно, до крови, а я запрокинула голову от удовольствия.

Еще.

Удовольствие, черт бы его побрал, закончилось слишком быстро. Мастер толкнулся пальцами глубже в рот, и меня едва не стошнило, но я сдержалась. Почувствовала, как взрывается миллионами искр удовольствия низ живота, и перед глазами проступила темная пелена. Последние движения Мастера в памяти смазались, остался лишь его шелестящий голос:

– Умница.

Похвала подстегнула меня прикусить его длинные пальцы, провести по ним языком и хрипло застонать. Кажется, я тогда сорвала голос. И все было бы хорошо, если бы не гребаная полицейская сирена за окном и стук в дверь. Страшно стало лишь на секунду, но меня отпустило, когда Мастер медленно и без малейшего страха в глазах развязал мне руки и кивнул на висящее рядом полотенце.

– Разберись со своим соседом, дорогая, иначе в следующий раз нам придется выбрать другое место, – ухмыльнулся он, застегивая брюки и поправляя идеально сидящий пиджак.

А вот я выглядела просто жутко: волосы в беспорядке, на лице кровь, на спине десятки свежих порезов, а запястья красные до жути. Еще и ошейник с болтающейся цепью. То еще зрелище. И все-таки я завернулась в полотенце и пошла открывать дверь.

Этот урод из соседней комнаты вызвал полицию, и мне, с искусанными в кровь губами и следами на запястьях, с укусами на шее, пришлось рассказывать офицеру, что мои сексуальные предпочтения не имеют ничего общего с домашним насилием.

Но очень много – с насилием обычным. Мастер никогда не спрашивает разрешения. Зачем? Свое лицо в такие моменты я вижу редко, но прекрасно знаю, что согласие на нем буквально написано. Согласие, желание, опьянение – все это прожигает меня изнутри и без стимуляторов вроде афродизиаков и алкоголя, стоит лишь заглянуть в жадные карие глаза Мастера. Такие отвратительные. Такие привлекательные.

Наверняка сосед ненавидит каждую ночь, что мы с Мастером проводим в моей комнате. На губах проступает довольная ухмылка. Отличный у нас вышел вечер все-таки.

Стоит поднять телефон чуть выше, и крепление на ошейнике блестит в тусклом свете. Цепочка осталась где-то около кровати. Сколько я его уже ношу? Два месяца? Три? И на это тоже согласилась сама – брыкалась лишь в первые несколько дней, пыталась сопротивляться, ругаться со своим тогда еще монстром. А потом он одним рывком потянул цепь на себя, заставляя меня упасть на колени, и посмотрел на меня сверху вниз. Тогда я окончательно поняла, что схожу с ума.

Что угодно, Мастер. Когда угодно. Где угодно.

Теперь кровь приливает не только к лицу. Тяжело выдыхая, я прикрываю глаза и стараюсь успокоиться. Не помогает даже холодная вода: я умываюсь, но облегчение не приходит. Воспоминания, возбуждение, мысли – они не дают мне покоя. Это влечение? Похоть? Восхищение? Любовь? Происходящее между нами и по сей день напоминает болезнь. Длительную, вялотекущую и извращенную по своей природе.

Я восхищаюсь им, но вместе с тем ненавижу. Нет. Я недовольно морщусь, понимая, что в очередной раз лгу самой себе: ненависть отошла на второй план в то же мгновение, когда я по собственной воле начала носить неудобные платья, разрешила наносить помаду на свои искалеченные губы, прекратила звать Мастера монстром и перестала думать, что могу прикончить его во сне. Но что тогда осталось на первом плане?

«Там осталась любовь, дорогая», – отвечает до тошноты знакомый голос в голове.

Я кривлю губы, будучи не в силах поверить в такие сильные чувства. Не у меня и не к нему. На первом плане остаются влечение, понимание и уважение. Да, именно так. Иначе просто быть не может. Мастер до неприличия красив, до дрожи в коленях властен, и рядом с ним невозможно не думать о чем-то, кроме него самого. Естественно, меня к нему тянет. Мастер – единственный, кто понимает меня и мои взгляды на мир. Единственный, кто понимал их с самого начала, и неудивительно, что я уважаю его хотя бы за это. Никакой любви здесь нет.

Вновь подняв взгляд на отражение в зеркале, я вздрагиваю от неожиданности.

– Любуешься своими метками, дорогая? – спрашивает Мастер.

В отражении отлично видно, как он возвышается у меня за спиной: синеватый свет выхватывает из темноты бледный подтянутый торс, широкие плечи и сильные руки. Хочется потянуться и коснуться его, но я лишь качаю головой.

– Шел бы обратно спать, Мастер, – криво усмехаюсь я в ответ и не решаюсь повернуться к нему. Мысли не дают покоя. – Мне через пару часов на занятия, я не выдержу, если ты решишь поставить мне пару новых.

Он смеется над попытками указывать ему и ладонью убирает спадающие на лицо темные волосы. Они кажутся все длиннее с каждым месяцем, словно ему и в голову не приходит их подстричь, но ему идет. С длинными волосами он чертовски сексуален.

– Выдержишь. – Мастер подцепляет ошейник пальцами и тянет на себя. Урод. – И будешь умолять меня продолжить. Но я не какое-нибудь ненасытное животное, чтобы так над тобой издеваться.

Наша беседа не имеет смысла. Прислонившись спиной к его груди, я гадаю, зачем он пришел и чего от меня хочет. Ничто не мешало Мастеру остаться в комнате, вальяжно развалившись на непозволительно узкой для нас двоих жестковатой кровати. Наверняка у него есть план. Или хотя бы цель.

Мастер никогда и ничего не делает, не поставив себе цели.

– Ты еще хуже, Мастер. – Обращение слетает с языка само по себе. Рефлекторно. Мне до жути нравится, как оно звучит. – Ты отвратительный самовлюбленный мудак.

– Тебе стоит поработать над своим лексиконом. – Он тянет за ошейник сильнее и наклоняется ближе к моей шее. Шепчет: – И прекратить врать. Кого ты пытаешься обмануть, дорогая? Твое отвращение ничем не отличается от той ненависти, которой ты пытаешься прикрываться. Напомнить тебе, как она называется?

Да знаю я, как она называется, мне просто не хочется в этом признаваться. Ни себе, ни ему. Плевать, если он, способный с легкостью считывать все мои мысли и эмоции, и так в курсе.

Никогда я ничего ему не скажу. Здесь нет и не может быть никакой любви, главное – почаще себе это повторять.

– Заткнись. – Я наконец разворачиваюсь к нему лицом и заглядываю в глаза. Зря. – Я и без тебя знаю, как это называется.

– Удиви меня.

И впрямь отвратительный самовлюбленный мудак, вот как есть. Я молча поджимаю губы: пусть говорит что хочет, но ответа он не дождется. Молчание затягивается, но не надо быть гением, чтобы догадаться, что ни к чему оно не приведет. Мастер ненавидит, когда что-то идет не по плану, и если он хочет добиться ответа – он его получит.

Так или иначе.

– Представь, дорогая, – Мастер касается пальцами моего подбородка и склоняется ниже к губам, – что сказала бы твоя мать, узнай она, что ты сгораешь от любви к ее убийце.

Я недовольно дергаюсь, но хватка Мастера не ослабевает, а издевательский взгляд ни капли не меняется. Хочется ударить его, и я даже заношу руку, поддаваясь порыву эмоций, но он с легкостью перехватывает мое запястье.

И ведь я все-таки представляю: в глазах матери застыли осуждение и глубокое разочарование, прямо как в глазах отца. Отвращение. Презрение. В голове родители толком не отличаются друг от друга, несмотря на то что при жизни мать относилась ко мне куда лучше отца.