Текст книги ""Фантастика 2024-82". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Переяславцев

Нет, для меня ужасно видеть, что от бицепса правой руки оторвали кусок мяса, но организм не особо парится по этому поводу, просто фиксирует повреждения и степень ущерба, срочно начиная восстановление тканей за счёт некроэнергии.

Стучу кулаками по черепушкам оборотней, проламываю, раскалываю и дроблю их, устилая пространство вокруг себя шерстяными трупами.

+120 единиц опыта.

+120 единиц опыта.

Новый уровень.

+40 очков навыков.

+120 единиц опыта.

+120 единиц опыта.

+120 единиц опыта.

+120 единиц опыта.

Четверо недобитков осознают, в какую задницу попали, и бегут прочь.

– Не понравилось?! – воскликнул я возмущённо. – А ну возвращайтесь, твари!

Но оборотни уже всё для себя решили, поэтому ушли дворами и крышами.

Вздохнув, осматриваю трупы под ногами. Большая часть из них не пригодна ни для чего, но есть минимум трое убитых традиционным способом, без применения газа.

Посмотрев на первого убитого мною оборотня, я вдруг сильно захотел увидеть, что у него в грудной клетке. Слово – дело.

– Народным кулаком раздавили ей грудь… – напел я, нанося удар в грудину оборотня.

С хрустом костей и плоти вырываю грудину, после чего откидываю её в сторону. А вот и оно, сердечко…

Выглядит аппетитно, хоть это и странное ощущение. Эта тварь когда-то была человеком, поэтому будет ли считаться каннибализмом, если я съем её сердце? И вообще, почему у меня возникло желание съесть это сердце?

Заданные самому себе вопросы подействовали отрезвляюще. Лич – это немёртвое существо, подчиняющееся правилам немёртвых даже в большей мере, нежели обычные поднятые. Организм посчитал, что не лишним будет сожрать сердце оборотня, потому что там есть что-то полезное и нужное. Но жрать сердца я не буду, потому что так недалеко и до людских сердец. Стоит один разок дать себе послабление, испить людской крови или отведать человечины – всё, назад дороги уже не будет.

Но кое-что я, всё-таки, у оборотней возьму.

Отрываю у каждой твари по уху, после чего иду к доске для объявлений, где люди крепили листки к деревянным колышкам. Теперь тут будут висеть уши оборотней.

Развесив трофеи в форме сердечка, я пошёл к выходу из города.

Можно было, конечно, сделать ожерелье из ушей, какое делал Дольф Лунгрен в фильме «Универсальный солдат», но я не нашёл в этом городе ни одного куска верёвки или бечёвки. Да и как-то странно это: дичаешь в саркофаге, выбираешься на волю и валишь всех, кого встретишь, а потом делаешь ожерелья из ушей жертв – тут, явно, окружающие подумают, что у меня с башкой что-то не в порядке. И пусть это правда, всё равно, не стоит выставлять это напоказ.

– Здесь всё украдено до нас, увы, – обернулся я к городу, когда вышел на остатки контрольно-пропускного пункта. – Прощай, негостеприимный город…

Что же делать дальше?

Они пытались похоронить меня в стальном саркофаге, а перед этим удерживали насильно, обвиняя в действиях, о совершении которых я ничего не помню! А ещё они предали меня!

Глубоко внутри начал раздуваться пожар гнева.

– Думаю, будет не лишним проследовать за персами и разнюхать обстановку, – произнёс я, почёсывая подбородок. – А ещё узнать, какой же сегодня, всё-таки, день и год!

Отметив про себя, что меня провожают взгляды прячущихся среди кустов оборотней, не смеющих больше рисковать иметь со мной хоть какие-то дела, я покинул Стоянку и направился по отлично различимым следам, прямиком на запад.

/Королевство Алеманния. Город Вормс, трактир «Полная чарка»/

– Ну и какой смысл нам был лезть сюда? – поинтересовалась Валентина у Савушкина.

Бывший капитан милиции с болезненным выражением лица натирал проспиртованной салфеткой расшибленный в трактирной драке лоб.

– Пасть разевать надо поменьше, – строго припечатал его бывший майор Точилин. – Могли бы и разминуться с этими идиотами, а теперь проблемы…

– Да как разминуться? – возмутился Савушкин. – Я просто сидел, просто выпивал, а этот на меня поднос опрокинул, ну я и высказался…

– У нас мало денег, экипировка в ауте, а из-за тебя пришлось… – начал выговаривать ему майор.

– Да верну я всё, верну! – отмахнулся бывший капитан. – Руки и ноги в порядке, здоровья как у коня – заработаю.

– Не выводи это в такую плоскость, – попросил его бывший майор Точилин. – У нас нет такого понятия как «ты нам должен столько-то денег». Вместе зарабатываем – вместе выживаем.

– Ага, такая хрень могла случиться с каждым, – согласился Леонид Маркедонов, бывший старший лейтенант милиции.

Они сидели за грубым дощатым столом и ужинали после не особо-то и лёгкого дня. Жизнь наёмника тяжела, а Судьба выделила им именно эту нелёгкую стезю.

«Я уже начал забывать, каково это – жить иначе…» – с тоской подумал Точилин.

После гибели Алексея всё как-то…

– Эй, рус, – обратился к нему таинственного вида мужик лет сорока. – Слышал, у вас суховато в кружках.

У местных есть целая субкультура наёмников. «Сухо в кружках» – это значит, ребята активно ищут работу. Выражение интуитивно понятно и говорящий этой фразой не показывает, что у наёмника сейчас нет работы, денег и он в отчаянии. Просто на выпивку слегка не хватает…

Русами их называют за говор. С нативными русами они ничего общего не имеют, языки совершенно другие, иная письменность и вообще, это какие-то средневековые типы, не пускающие в свой круг странных пришельцев, но говор Ивана и Ко показался смутно похожим на наречие местных русов, поэтому их банда наёмников была отнесена к русам.

– Ты правильно говоришь, – кивнул Иван.

Пришлось старательно учить латынь, которая здесь ходит как лингва франка. Ещё кто-то на среднегреческом болтает, но таких можно встретить не везде. У немцев, а они сейчас у немцев, германские языки, коих великое многообразие, не особо в ходу, потому что налицо невольная ассимиляция. Ромеев в этот мир попадает очень много, живых и мёртвых, поэтому неудивительно, что их можно встретить практически везде.

– Меня зовут Гендриком, – представился незнакомец. – Я представляю здесь одного уважаемого человека, которому не пристало водиться в таких сомнительных местах, но нужны люди, которые сделают кое-какую работёнку.

– Иван, – кивнул ему бывший майор Точилин.

Майором он был тогда, вечность назад, в другом мире… Работа была тяжёлой, но интересной, особенно когда они столкнулись с Алексеем Душным. Такого азарта от своей работы он не испытывал вообще никогда. Самые мёртвые глухари, самые безнадёжные дела – раскалывали как орешки, легко и быстро, успевай только документацию заполнять. Но за всё приходится платить. Вот и заплатили.

– Нужно выгнать одну кучку святош христианских, – продолжал Гендрик. – Заняли хорошее место недалеко от города, разумеется, незаконно. А на это место есть интерес моего господина.

– Цена вопроса? – поинтересовался Иван.

– Сколько хотите? – вместо ответа спросил Гендрик.

– Двадцать силикв, – назвал первую попавшуюся цену бывший майор Точилин.

– Двадцать силикв, – кивнул германец. – Убивать никого не надо, но надо, чтобы эти христиане покинули то место. И чтобы без пожаров, потому что их дома нужны моему господину.

Они очень редко соглашаются без торга, поэтому Иван был удивлён. Он рассчитывал удержать цену где-то на уровне десяти силикв, но сегодня повезло.

– Ясно, – деланно равнодушно вздохнул он. – Предоплата – половина.

– Странные вы наёмники… – произнёс Гендрик. – Но я уже слышал о ваших обычаях.

Обычно тут оплата либо сразу, либо в конце. Первое, конечно же, встречается гораздо реже. Доверия на этой земле нет, ни у заказчиков, ни у исполнителей, поэтому приходится идти на полумеры…

Вообще, последние годы избавили Ивана и его людей от, оказавшегося очень эфемерным, налёта цивилизованности. Надо поучаствовать в бессмысленном противостоянии двух графов, убивая при этом совершенно непричастных ополченцев? По солиду на брата. Надо сжечь посевы соседней деревни, чтобы напомнить о невыплаченной задолженности? Двенадцать силикв и амфора масла. Надо выселить божьих людей с занятой ими земли? Выходит, что двадцать силикв…

И всегда не хватает. Вроде бы серьёзные деньги – а хватит на неделю существования или на один флакон лекарства для Георгия Ильича…

Да, Георгий Ильич, несмотря на то, что был ещё крепким мужиком, сильно сдал. Осознание невозможности вернуться домой ело его изнутри, терзало и мучило, поэтому здоровье сильно пошатнулось, а теперь, когда стало известно, что дома их больше не ждёт ничего…

Иногда ему казалось, что барахтаться нет никакого смысла. Не жизнь, а выживание, тяжёлое, с надрывом. Душной был прав – здесь паршиво, несмотря на то, что мир зелёный, с чистейшим воздухом, без паров бензина и химикатов. И страшно себе представить, через что пришлось пройти Алексею, прежде чем он отмучился…

– По рукам, – произнёс Иван, заканчивая разговор с германцем.

Как же он устал. Как же он устал…

/Посреди полей/

Иду, за тобой, иду…

Что бы я делал, не случись со мной всё то нехорошее, что случилось?

Думаю, я бы копался в покойницкой требухе, много курил, может, запил бы, потому что очень быстро достиг бы последней ступеньки своей карьерной лестницы. А потом бы случился Конец света и всё накрылось медной… И если вспомнить сцены из несбывшегося будущего, показанные мне в виде снов местной мёртвой ноосферой, там меня ждала жуткая смерть. Я бы точно не выжил.

«Нельзя экономить на туалетке…» – подумал я, обходя небольшую рощу по широкой дуге.

В роще было слишком много жизни, я чувствовал какую-то особо крупную тварь, уверенно бороздящую лесные владения. Возможно, это медведь или типа того. Так или иначе, но связываться со столь крепкой тварью я не рискну, это не доходяги-оборотни, а опасный хищник, сильно превосходящий земные аналоги. Если не уверен, что знаешь, с кем именно имеешь дело – не суйся, оно того не стоит. Можно, конечно, верить в свою счастливую звезду и слепо надеяться, что в этот раз тебя минует Смерть, но сколько таких верунов стали ужином лесных обитателей?

Даже если ты лич, тебе всё равно есть что терять. Например, время. Восстановление критических повреждений – это дело небыстрое, а ты сам во время восстановления будешь в отключке и нет гарантий, что мозги восстановятся в первозданном виде. Поэтому лучше не рисковать лишний раз и избегать столкновений, результат которых едва ли оправдает затраченные усилия.

А вокруг девственная природа, которую не трогали руки человека: роща не знала вырубки, в качестве дорог тут лишь направления, а из признаков человеческого присутствия наличествуют только следы перемещения огромной армии, везущей с собой тяжёлые обозы. Но через пару месяцев и этих следов тут не будет.

Помню, я уже как-то преследовал персов. Но преследовал их тогда не только я. Оборотни, небольшими группами, не давали персам нормально уйти, нападая на них каждую ночь. Они похищали всех, кого удавалось, после чего устраивали кровавые оргии, насилуя и съедая трупы.

Тут и близко такого нет, поэтому смею сделать вывод, что сатрап Ариамен как-то обуздал оборотней и обезопасил свою армию от их нападок. Косвенно об этом свидетельствует тот факт, что на Стоянке я встретил тех доходяг, которые оказались слишком глупы, чтобы убежать с визгом испуганных поросят…

Вообще, надо выяснить о дальнейшей судьбе того индуса, организовавшего персам армию оборотней. В прошлую нашу встречу я оставил ему массу острых впечатлений, до конца жизни, но, думаю, нам надо начать с чистого листа. Тогда я умирал, мне было плевать на многие вещи, а сейчас я хочу выведать секрет создания оборотней, чтобы разбирать этих тварей на органы и создавать некрохимероидов, показывающих отличные результаты по «Силе», «Ловкости» и «Интеллекту».

– Но больше никаких игрищ в демократию и гуманизм! – одёрнул я себя. – Демократия и гуманизм остались на Земле! Люди склонны принимать доброту за слабость, такие вот замысловатые они животные, поэтому я буду исключительно сильным в их глазах.

Да и в целом мои подопечные, как оказалось, слишком слабые и неорганизованные. Стоило мне «уйти на временный покой», то есть сдохнуть, как у них рухнуло абсолютно всё! Имея ошеломительный инсайд с Земли, они не сумели нормально использовать научно-техническое преимущество: в медицине, в оружии, в военной мысли – их разбили те самые персы, которых я гонял в хвост и гриву!

И теперь сатрапа Ариамена ждёт настоящий золотой век, потому что даже клинический идиот сможет хоть что-то извлечь из имевшегося на Стоянке богатства. А Ариамен не клинический идиот, поэтому лишь вопрос времени, когда он сможет реализовать весь потенциал инноваций на благо себе и своей державе. Право победителя, конечно, но всё равно обидно.

Надо было валить ушлёпка, когда имелась возможность, но тогда мне было плевать на него. Сраный вендиго… Сраная Судьба…

– Но теперь-то эта сука надо мной не властна! – нашёл я что-то позитивное в этой ситуации.

И действительно, характеристики «Удача» у меня больше нет, а так бывает только у мертвецов. Судьба «намекала» мне всё то время, что я находился в этом мире, что я иду к смерти – снижая характеристику по любому поводу, тем самым, согласно моей теории, развязывая себе руки в мощности санкций против моей персоны. Это только теория, потому что безоговорочных доказательств у меня нет, но что-то мне подсказывает, что кидать вендиго из другого мира прямо мне на голову – это за пределами простой неудачи.

Она убила меня, но тем самым лишила себя прямой власти надо мной. Косвенно она влиять может и будет, но теперь я под опекой другой госпожи – Смерти. При жизни я являлся вольным слушателем или даже, если изъясниться точнее, волонтёром Смерти, а теперь меня взяли в штат. И под Смертью я подразумеваю мёртвую ноосферу этого мира.

Социалочка не предусмотрена, выхода на пенсию не будет, но зато уже нельзя умереть, а это чертовски успокаивает…

Блин, как же, всё-таки, круто, что предатели сохранили остатки совести и оставили мне мои «Дотерпилеры»… Неубиваемая обувь, способная, по уверениям рекламщиков фирмы, выдержать прямое попадание из промышленного гвоздемёта. В общем-то, ронял на ногу ящик со стальной посудой, врезался ногой в сокрытые снегом коряги – что-то в уверениях рекламщиков определённо есть.

Ботинки, купленные при жизни, продолжают верно служить мне и после смерти. Не то что некоторые…

Срыв подчинения, обращение как с дедом под плотной Альцухой,[167]167
  Альцуха – так циничный Душной называет болезнь Альцгеймера.


[Закрыть] замуровывание в стали и камне – почему это до сих пор меня жутко злит? Почему упорно возвращаются эти воспоминания и вызывают во мне гнев?

Я не помню, чтобы был по жизни злопамятным мудаком, поэтому ощущаю в этом что-то неестественное. Смерть, конечно, никого не красит, но я не хочу даже допускать мысли, что мне придётся существовать свой излёт бесконечности с ненавистью к людям, которые пытались меня убить. Да-да, убийство – это действие или бездействие, приведшее к летальным последствиям жертвы. У них не получилось, потому что я вовремя заметил негативные последствия, но потом я всё равно сдох.

– Здоровья усопшим! – воскликнул я, перепрыгивая через поваленное дерево.

Страшная картина, наверное – целенаправленно бегущий куда-то бледный мертвец в потрёпанных футболке и джинсах. Сцена, достойная экранизации в каком-нибудь низкобюджетном хорроре…

Вдруг чувствую что-то смутное и замираю на месте, повесив в воздухе правую ногу.

В низком кустарнике справа от меня сидит некое мелкое существо, ждёт, пока я скроюсь. Расстояние не более двух метров, скорее всего, это кролик или заяц. Честно – не знаю, чем отличаются кролики от зайцев.

Принимаю решение и с места прыгаю в кустарник, выставив руки вперёд.

Зверёк что-то понял лишь в последний момент, когда было уже слишком поздно. Мои холодные кисти сомкнулись на тонкой шее ушастого создания, а затем животное отправилось в Пустоту, оставив мне собственное тело на пропитание. Разрываю ушастому глотку и перехватываю за задние лапы.

Футболка не вынесла грубого обращения и осталась висеть на кустарнике, но я не расстроился, ведь обязательно будут ещё, а её и так подрало когтями. Есть шансы на поставки ценностей с Земли, а ещё есть нехилый такой шанс вернуться домой. Теперь-то я содержу в себе некроэнергию и даже генерирую её, без примесей посторонних энергий и прочей байды – один из редких случаев, когда можно с гордостью сказать «российское качество».

На воду у меня чутья нет, я же не конь какой-то, поэтому пришлось прогуляться на пару-тройку километров с дохлым ушастым в руках, прежде чем я наткнулся на бойко журчащий ручеёк.

Животные у ручья были, но они быстро смылись, когда услышали и увидели стрёмного типа, несущего с собой истекающую кровью тушку.

Разулся и разделся, залез в ручей и помылся, как смог. Чище стал не сильно, но зато возникло слабенькое ощущение свежести.

Инструментов никаких нет, к сожалению, поэтому приходится работать руками: срываю шкуру и аккуратно вынимаю из бедолаги кролика/зайца всю требуху.

Костёр разжёг у ручья, нанизал неаккуратные кусочки мяса на ветки и начал жарить.

Ни соли нет, ни перца, поэтому мясо получилось пресным. Одно радовало – способности употреблять пищу и наслаждаться её вкусом я не утратил, а это уже приятный бонус. Слегка мешало ощущение экзистенциального пиздеца, против моей воли заставляющего желать верить, что это происходит не со мной, но, думаю, я привыкну. Вон, Волобуев и Ко как-то же существуют до сих пор, ведь так?

Желудок почти никак не отреагировал на жалкую подачку, а потом я понял, что вообще всё это время не чувствовал голода. Фактически я поел только чтобы удостовериться в остатках человеческих качеств. Это мне больше не нужно.

И в этот момент мне стало как-то грустно…

/В лесах/

– Ночь короче дня… – посмотрел я в звёздное небо, видное сквозь кроны.

Сегодня Белая на небосводе, что не особо ценно, ведь периодичность смены лун математически и геометрически совершенна, поэтому всегда занимает одно и то же время. Дату можно узнать только у людей.

А, нет, ещё у звёзд, но я не учёный-астрофизик, родившийся и выросший в этом мире, чтобы делать какие-то умозаключения по положению звёзд. Но я слышал, что с годами положение звёзд незначительно изменяется и если вдруг какой-нибудь впопуданец как-то сумеет оказаться в далёком прошлом своего мира, то ему даже телескоп не нужен, чтобы увидеть нехилое такое изменение положения звёзд. Правда, для этого нужна ума палата и пара сотен рефератов по профильному предмету. У меня ни ума палаты, ни, уж тем более, пары сотен рефератов, поэтому буду узнавать дату самым простым способом – трясти людей.

Иду уже приличную часть ночи. Усталости ни в одном пальце, а мозг не совершает позывов бросить всё и лечь спать.

– Человеческая жизнь закончилась…

– Кто это сказал?! – резко развернулся я.

Но вокруг никого.

– Матерь Божья это сказала, да?! – прокричал я. – А ну выходи, ты, говно!

Но в ответ тишина.

– А, наверное, это я сам сказал… – пробормотал я, а затем виноватым взглядом окинул окружающий лес. – Жители леса, прошу прощения за неурочное беспокойство!

Да, я иду по лесу, который нельзя было обойти, потому что персы пошли этим путём. Тут есть волки, которые решили, что не вывезут меня и лучше свалить, есть минимум один медведь, который тоже решил, что ну меня нафиг, а также всякие белки, зайчики, птички… Живой лес, если двумя словами.

Задрало шастать в одиночестве, даже поговорить не с кем…

Единственное, что радует – тут есть лесная дорога, с влажной глиной, шишками, жёлтыми сосновыми иголками, валунами, которые эта дорога огибает. Хорошая тут природа, что тут скажешь…

– Опа, интересно девки пляшут! – увидел я приметное дерево.

На нижней ветке этого дерева петля, а в петле мертвец. И это очень ценная находка, потому что мертвец в одежде, а ещё он уже восстал и корчится, пытаясь высвободиться.

– И как же тебя угораздило, болезный? – осведомился я у него.

На вид ему лет сорок, внешности европеоидной, средней комплекции, без физических изъянов. Ну, кроме того, что ему вздуло шею от петли. Думаю, чтобы люди не видели вот этой неаппетитной подробности палачи придумали надевать на головы висельников плотные мешки. Этому не надели, поэтому он выглядел сейчас откровенно неприятно.

Ещё, судя по тому, что бедолага вообще смог восстать, его не вздёрнули классическим способом, а удушили, медленно подняв ветку. Какие затейники…

Мертвец замер, когда увидел или услышал посторонние звуки. Тело его продолжало покачиваться на верёвке,

– Ты чего так напрягся? – усмехнулся я. – Здесь только свои, приятель.

Подхожу к дереву и начинаю карабкаться. Вероятно, лезу тем же путём, что и автор этой импровизированной виселицы.

Добираюсь до верёвки и с удивлением смотрю на замысловатый узел – делал его специалист, не одну собаку съевший на подобном.

– Ц-ц-ц, – поцокал я неодобрительно. – Такой талант используется для столь неправедных дел…

Развязывать это великолепие было бы слишком долго, поэтому я вытащил из кармана бедренную косточку зайца/кролика, после чего парой решительных ударов разорвал узел. Мертвец тут же рухнул на лесной наст, зашевелился и пополз на юг.

– Ты куда?! – воскликнул я удивлённо.

Спрыгиваю с ветки и бегу вслед за стремительно ползущим мертвецом.

– Веди себя прилично, Боря! – поднял я его на ноги и развернул к себе. – Ты же не против, если я буду звать тебя Борисом?

Но Борис не был расположен к общению, а, скорее, наоборот, желал удалиться от меня побыстрее и подальше. Он подчёркнуто не смотрел на меня, постоянно отводя свой мёртвый взгляд. А, помню, читал такое: мертвецы строго блюдут иерархию и всеми силами стараются не смотреть в глаза вышестоящим, потому что это может вызвать негативную реакцию от вышестоящего, а это верная и окончательная смерть.

Это я развёл демократию, мать её, поэтому мои подопечные постепенно охреневали и смели смотреть мне в глаза. Перестали уважать, перестали бояться…

– Не ссы ты, Борис! – похлопал я порывающегося уйти мертвеца по плечу. – Ну чего ты чинопочитание включаешь, я же не простой лич, а народный! Соль земли русской, можно сказать, рубаха-парень, свойский! Ну?

Борис не желал ничего слушать, поэтому пёр вперёд, удерживаемый лишь моей рукой.

– Эх, ладно, – вздохнул я. – Не хочешь общаться – хрен с тобой.

Снимаю с него петлю, после чего смотрю на качество рубашки. Рубашка пропитана продуктами разложения, потому что Борис всё это время гнил. Жаль.

– Иди уж… – отпустил я Бориса. – Счастливого пути.

Верёвку я смотал и повесил на плечо. Пригодится.

Продолжаю путь, а затем, километров через десять, вижу нового висельника.

– Что за день сегодня такой? – спросил я, бросая верёвку на придорожную траву. – Что ж вы себя не бережёте-то?

Этот повешенный был лыс, тощ, с европеоидным типом внешности, а одет он практически в мешок из-под картошки, ну, то есть в рубище из грубой ткани. Конечности его дрыгаются, потому что он восстал, значит, тоже придушили…

А, ещё на правом предплечье татуировка. Кинжал какой-то и заплывшая надпись, хрен разобрать, что там было написано.

На этот раз верёвку закрепили не на ветви дерева, а у его основания. Верёвка была перекинута через ветку, поэтому дёргающийся в петле висельник «гулял» верёвкой по этой самой ветке, иногда ударяясь об ствол дерева.

Тут уже было удобнее развязывать, поэтому я заморочился и распутал хитровывернутый узел. Повешенный рухнул и быстро пополз прочь. Меня боятся и уважают…

Отнимаю у бедолаги его петлю и сматываю верёвку. У немёртвого точно нет с собой ничего полезного, поэтому я даже осматривать его не стал.

Смотрю вслед уползающему висельнику, а затем поднимаю взгляд к небу. Светает.

/сутки спустя/

– О-о-о, а вот это было неожиданно, – произнёс я, выйдя из леса.

Перед лесом есть ровная как стол равнина, запаханная по самое не балуй, а за полями располагался странного вида город.

Странность города была в том, что его строили будто египтяне или арабы, но из нетипичных для них материалов. А-а-а, я понял! Это персы!

Архитектурная культура у персов самобытная, с характерными рюшками и финтифлюшками. Обычно, насколько мне подсказывает эрудиция, в Персии строили саманные дома, из камней использовали только песчаник, а дерева у них так мало, что практически не используется. Тут же они были вынуждены использовать местный камень, древесину, а также речную глину.

Вот и выходит, что за вполне себе белокаменной городской стеной стоят странные дома, сочетающие в себе персидскую традицию с нетрадиционными для персов материалами.

План города не выглядел слишком сложным: с этой стороны одни ворота, есть выраженные и огороженные тонкими, но высокими, стенами кварталы, имеется гигантская рыночная площадь, есть отдельная зона дворца сатрапа, есть укреплённый караван-сарай вне городских стен, а также портовая зона.

Город на берегу моря, в небе чайки парят, корабли выходят и заходят в порт – совсем не Гринландия,[168]168
  Гринландия – вымышленная страна из произведений Александра Грина. Сам Грин так эту страну не называл, но назвал критик Корнелий Зелинский, а там оно как-то само «прилипло». Характерный признак Гринландии – это полуостров, обильно усеянный портовыми городами, соответственно, Гринландия живёт морем и произведения, в основном, о моряках, искателях приключений и прочих авантюристах. Техническое развитие примерно соответствует началу XX века, где уже есть автомобили, телеграфы, какая-никакая авиация и пароходы. В общем-то, сеттинг подкупает этакой грустно-романтичной атмосферой, поэтому рекомендую Александра Грина к прочтению, если в твой жизни, уважаемый читатель, случилась такая беда, что ты ничего из его произведений не читал. А если читал, но забыл давно, то рекомендую освежить воспоминания, как я иногда делаю. Магия Гринландии не устаревает, поэтому Грин всегда будет с нами.


[Закрыть] но атмосферой чуть-чуть похоже. Торгуют тут, судя по всему, всем, что может принести море, а значит, у сатрапа Ариамена и без Адрианополя дела шли неплохо.

– Значит, вот вы какие, Сузы… – пробормотал я. – Надо приодеться и проникнуть в город.

В моём нынешнем виде заходить в город – это открытым текстом говорить, что со мной что-то не так и меня надо проверить. Нужны шмотки как у местных и обувь как у местных. Ещё бы говорить на их языке, но это уже из разряда невыполнимого.

Надо ли мне лезть в город и пытаться вынюхать насчёт пленных и прочего? Надо. Но надо ли мне лезть в город и пытаться вынюхать насчёт пленных и прочего без подготовки? Нет, не надо.

У меня есть голова на плечах, поэтому надо ею пользоваться.

– Тут точно есть селения, где живут обычные дехкане, – произнёс я задумчиво. – Большие люди выходят из маленьких деревень, поэтому поступлю точно так же.

Вернувшись в лес, я пошёл, как завзятый Владимир Ильич, другим путём. В город я пойду, но определённо не сегодня.

/десяток часов спустя/

Уже вечереет, солнце этого мира намечает путь к горизонту, а я продолжаю неподвижно лежать в кустах и наблюдать за деревенькой.

Немного удивительно видеть тут обычных крестьян европеоидной внешности. Почему-то у меня сложилось вполне определённое представление о дехканах, то есть персидских крестьянах, вкалывающих на сатрапа. Это должны были быть смуглокожие ребята арийской внешности,[169]169
  Арийская внешность – это не о бреде рейховских мастурбаторов на неких нордических ариев, а о том, что арийцы – это иранцы и индусы. Исходя из этого, истинная арийская внешность – это внешность среднестатистических иранцев (читай персов) и индусов. Никаких тебе голубых глаз, нордических черт лиц и прочих атрибутов белокурых бестий. Как там Геббельс говорил? Люди с большей охотой поверят в чудовищную ложь? Ну так Алоизыч и теоретики третьерейховской мастурбации на ариев дали не просто чудовищную ложь, а настоящий чудовищный пиздёж. И до сих пор есть не очень умные, то есть очень неумные индивиды, которые этот чудовищный пиздёж с удовольствием хавают.


[Закрыть] а не все эти светленькие эуропейцы, машущие сейчас мотыгами.

Но самое странное, что здесь было – это наличие мертвецов. Обычные для меня немёртвые покорно пахали очень щедрую почву этого мира каменными мотыгами, без продыху, без устали, без недовольства. Идеальные рабы, если подумать.

Мертвецов раза в три больше, чем живых. Охрененно странно и дико для меня. Раньше у меня была этакая локальная монополия, а теперь их поднимают в таких количествах, что аж хватает на сельское хозяйство! Но хрен бы с ним, потом разберёмся.

Как понимаю, у местных тут период вспашки после сбора урожая.

Вот я раньше решительно не понимал этот мир. Урожаи с местной земли можно собирать непрерывно, без пауз и перекуров, потому что климат всегда один и тот же, мягонький и ласковый. То есть с едой проблемы принципиально невозможны, ведь урожай раз в три-четыре месяца и его надо только собрать. Еды в изобилии, но люди всё равно продолжают воевать. И это мне было не очень понятно, потому что я, как оказалось, совершенно не понимал контекста, но теперь понимаю.

На этой планете все войны ведутся, впрочем, как и у нас, по экономическим причинам. Только основа экономики тут не сельское хозяйство, как я раньше думал, а кустарная промышленность. У нас такого, на подобном уровне технического развития и социально-экономических взаимоотношений, никогда не было и быть не могло, а тут пища не имеет той ценности, какую имеет на Земле, так как, можно сказать, что на большей части этой планеты идеальные климатические условия. И даже истощение почвы не слишком важный вопрос, потому что по достижении истощения крестьяне просто меняют поле – людей здесь мало, а земли много.

И вот, исходя из этой интересной особенности, важнейшим экономическим фактором становится производство всякого хозяйственно-бытового дерьма и изделий военного назначения. В Средневековье на Земле важнейшим фактором была пахотная земля, а тут её как у дурака фантиков, поэтому драться всем приходится за что-то другое. И чего-то другого было навалом у моих подопечных, оказавшихся неспособными правильно распорядиться оставшимся в наследство заделом.

Не знаю, как именно была захвачена Стоянка, но её захватили именно с целью получения промышленной мощности и квалифицированных мастеров.

Но грызня тут идёт ожесточённая, людей мало, как ни крути, города населены большей частью крестьянами, ремесленников очень мало, всегда не хватает, поэтому неудивительно, что это обычно состоятельные люди, берущие за свои услуги дорого. Цеховщина, само собой, жёсткая, с чётко очерченной кастой ремесленников, куда ход есть только по происхождению или по очень большой удаче.

Тоже урок для меня: не надо было светить свои навыки кому попало и было бы мне счастье. Некромантия – это искусство, а я относился к ней как к науке. Искусство надо беречь, скрывать от остальных, а время науки ещё не пришло, увы…

Ладно, хватит пялиться на селян и размышлять о столь приземлённых материях как политэкономия…

– Здорова, сиволапые! – пошёл я к ближайшим крестьянам.

Меня увидели и совсем не обрадовались этому.

Крестьяне побросали инструменты и в панике помчались к домам вдалеке.

Первый контакт прошёл неудачно, поэтому я пошёл обратно в лес. Эх…

Найдя подходящий ручей, я привёл себя в относительный порядок, даже причесался, после чего выждал часок и решил выйти сразу к деревне, не распугивая дехкан на полях.

Обхожу деревню с другой стороны и иду к ней так, будто испокон веку тут хожу и буду ходить. Под ботинками мягкий чернозём, жирный такой, сразу видно, что почва тут благодарная…

Дехкане, усердно возделывающие почву, не обращали на меня внимания. А всё дело в том, что я не иду с ними на контакт, ничего от них не хочу и не вооружён. Разве что гол по пояс, но погода позволяет, поэтому тоже ничего сильно необычного.

А вот у самой деревни начались проблемы. Псины в каждом дворе подняли испуганный лай. Это привлекло внимание занимавшихся своими делами крестьян, после чего из дворов начали выходить люди, чтобы посмотреть на причину беспокойства собак.

– Чужак, – с непонятным выражением лица произнёс мужчина лет пятидесяти.

Он вышел из небольшого бревенчатого дома, не имеющего трубы дымохода и окон. Одет в потрёпанную льняную рубашку до колен, босоног, длинноволос и бородат. Лицо европеоидное, глаза карие, а волосы чёрные, с проседью. Говорит на среднегреческом.