Текст книги ""Фантастика 2026-53". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Василий Горъ

Соавторы: Вероника Иванова,Андрей Максимушкин,Лина Тимофеева,Катерина Дэй,Владимир Кощеев,Игорь Макичев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 162 (всего у книги 345 страниц)

Их оказалось не смертельно много, но все же больше, чем ожидал даже воодушевленный Боря. И всем требовалась помощь.

Иногда тело и дух мои «родители» врачевали одновременно, наперебой задавая вопросы каждый в своей сфере, но чаще болящие во главу угла ставили что-то одно, и мне приходилось переходить из кабинета в кабинет, дурея от потоков информации, обрушивающихся на мои бедные уши.

С Мишей было немного проще: изо всех возможных болезней в девяноста девяти процентах случаев пациенты жаловались либо на блуждающий склероз, либо на рассеянный артрит. Впрочем, оба этих недуга не имели ни малейшего отношения собственно к сердечно-сосудистой системе или суставам, потому что уровень местной медицины позволял…

Это огорчало больше всего, кстати. Пресловутый второй контур, физическую природу которого я, наверное, не смогу понять никогда, в самом деле вывел инопланетное человечество на новый виток спирали развития. И одновременно вернул к тем принципам, что существовали в очень отдаленном прошлом.

Лечили теперь не отдельные органы, а весь организм сразу. Целиком. Единственно, что за состояние плоти отвечали одни настройки контура, а за душевное равновесие – другие. Первым как раз занимался Миша, и его работа еще немного напоминала действия знакомых мне врачей. Боря же не лечил, а творил. В прямом смысле этого слова.

Я вроде не должен был удивляться, потому что уже имел счастье видеть энергетические проявления второго контура на примере Васи и той белесой зазнайки, но все равно калейдоскоп красок и форм поражал.

У кого-то под кожей бегали светящиеся мурашки, у кого-то сновали змеи. Попадались бабочки, солнечные зайчики, жуки-плавунцы и куча всякой всячины, напоминающей то одну живность, то другую. Одни из них были совершенно неугомонны, другие образовывали статические узоры и только меняли степень яркости свечения. Но при всей внешней разнице суть этой надстройки над обычным организмом была одинаковой. Как одинаковыми были и тревоги наших клиентов.

Происшедшая неприятность с отключением инфополя, оказывается, вызвала очень даже нехилые последствия. Нарушение коммуникационных связей между отдельными индивидами, конечно, напрягало, но представляло собой только верхушку айсберга. Вся прелесть сложившейся ситуации начала проявляться в полной мере, когда выяснилось, что все базы данных, необходимые для функционирования Сотбиса в нормальном режиме, велись, мягко говоря, на разных языках.

Никто из операторов никогда не задумывался, что, набирая последовательность символов, оставляет в общем хранилище запись на своем родном языке. Да и кому это могло прийти в голову, если перевод всегда в наличии и доступен? Вот и получилось, что стройная система вмиг распалась на кучки не связанных между собой фрагментов. Старинные переводчики, конечно, использовались вовсю, но могли скоординировать между собой далеко не все языки, а уж когда в ход идут местные диалекты и сленг…

Свобода информации. И свобода личности, мать вашу. Самоопределение вплоть до отделения. А ведь изначально, наверное, сама идея восхвалялась и превозносилась. Заманчиво ведь, вливаясь в единое информационное пространство, оставаться уникальным носителем? Ага. Вот и допрыгались.

На волоске повисло очень многое. Оборудование жизнеобеспечения, слава богу, функционировало исправно, благо было по большей части почти допотопным. То есть разработанным еще до всеобщей информатизации, а потому ориентировавшимся на стандартные коды и команды. Но все остальное страдало и рыдало.

Полная изоляция от внешнего мира. Даже сигнал о помощи послать невозможно, не говоря уже о том, что ни один корабль не мог стартовать. Вернее, выпихнуть его в космос, конечно, было вполне реально, но дальше-то что? Ни тебе курс проложить, ни в канал войти. А ковылять «на своих двоих» до ближайшего сектора, где инфополе работает…

Плакаться приходили все. Связисты, навигаторы, торговцы, полицейские. Вернее, приходили-то они, чтобы подлатать поврежденную душевную организацию, но в процессе общения с Борей раскрывались по полной программе. Наверное, не в последнюю очередь потому, что могли вести себя привычно. Как раньше. Могли быть уверены в том, что собеседник поймет каждое слово, высказанное и невысказанное.

Думаю, по прошествии пары насыщенных работой дней мы знали о происшедшем если не больше, чем госслужбы, то и ничуть не меньше. Непонятным оставалось лишь одно: почему воз проблем как был, так и остается на прежнем месте.

– Было так страшно, так страшно! Наверное, я никогда не смогу забыть…

– Нет ничего непоправимого, сударыня. К нашему с вами всеобщему счастью. И поверьте, очень хорошо, просто прекрасно, что в вашей памяти так глубоко отпечатались первые минуты растерянности. Вот случись по-другому, тогда нам с вами следовало бы обеспокоиться по-настоящему.

Очередная посетительница со стенаниями об ужасах информационного блэкаута была не первой. Собственно, именно этот вывих сознания Боре и приходилось вправлять в большинстве случаев.

– Я смотрела на свои же руки и никак не могла вспомнить…

Сочетание симптомов, конечно, получалось странноватое.

С одной стороны, все жаловались на вновь и вновь возвращавшиеся в память картинки всеобщей неразберихи, а с другой – отмечали, что некоторое время после отключения инфополя не соображали, кто они и где находятся.

– Я знала, что знаю, как они называются…

Этой женщине еще повезло: сидела дома и не сталкивалась с другими пострадавшими, пока волнения не начали утихать. А вот ее предшественницу угораздило застрять в торговых рядах и метаться вместе с сотнями таких же растерянных и почти обезумевших. Боря приложил много усилий, но… После битого часа мучений, проводив пациентку к дверям, только печально вздохнул.

– Я словно снова оказалась в детстве, в том дне, когда потерялась. Мама велела ждать у кофейной лавки, нарочно купила сладких булочек, но они почему-то слишком быстро закончились…

Ее вылечат. Судя по всполохам, пробегающим под зеленоватой лягушачьей кожей, процесс пошел уже давно и сейчас близится к завершению. Еще несколько минут, и дама уйдет, уверенная в себе и умиротворенная.

– Вокруг было столько людей, совсем незнакомых…

А ведь мне тоже тогда стало страшновато. Когда подумал, что не понимаю ни слова. Но этот испуг прошел фоном, где-то по самой границе осознанного. В конце концов, меня в те минуты тревожила совсем другая неприятность.

– Скоро все придет в норму, сударыня. Мой коллега пропишет вам легкое успокоительное, на всякий случай, но думаю, вам не придется долго его принимать.

Немного взаимных расшаркиваний, капелька напутствий, вишенка заверений на всем этом нерукотворном торте, и в кабинете становится тихо.

Между посетителями Боря всегда берет паузу. Этакую пятиминутку безмолвия, чтобы дать мне возможность передохнуть от шума в голове.

Медузы переводили чужую речь исправно, но лишь когда я внимательно ее слушал. Когда мысленно чуть ли не проговаривал каждое слово. В итоге сознание забивалось кучей совершенно ненужных сведений, от которых едва удавалось избавиться к началу следующего сеанса.

Вот и после страдалицы, забывшей, что руки называются руками, мозг гудел, и следовало бы, закрыв глаза, попробовать расслабиться, но мысль, беспокоившая меня уже второй день подряд, наконец-то превратилась из туманного облачка в нечто почти осязаемое.

– Так они помнили или забыли?

Боря оторвал взгляд от своей планшетки с записями:

– О чем?

– Обо всем. Сразу после.

– Ни то ни другое.

– Что-то третье?

Он поднялся из кресла, подошел ко мне и тронул мой лоб ладонью:

– Тебе надо отдохнуть.

– Наверное. Только сначала объясни.

– Именно сейчас? Это вполне может подождать.

– А я не могу. То есть не хочу. Ждать.

Потому что если промедлю, ниточка, которую едва ухитрился схватить за самый кончик, выскользнет из пальцев, и теперь уже навсегда.

– Ну как хочешь, – пожал плечами Боря. – Но если предохранители вылетят, кто тебя будет чинить?

– Пожалуйста.

– Ладно, ладно…

Он прошелся по кабинету, потягиваясь всем телом.

– Так работает второй контур. В режиме постоянного считывания данных через порты ввода. Но обычно каждому кванту информации о внешней среде сразу сопоставляется нужный код, и ты, говоря проще, не задумываешься о том, что видишь и слышишь, а когда поле помахало всем нам платочком, поток данных хлынул напрямую, заставляя основной контур работать на порядок активнее. Через какое-то время ритм стабилизировался, но самая первая порция впечатлений еще долго будет маячить в сознании. Я тоже очень хорошо помню, что…

Первая, значит? Минуту, может быть, больше, мозги всех на Сотбисе впитывали в себя мельчайшие детали окружающей обстановки? И главное, до сих пор не могут забыть?

Вот оно! Попалось!

– И они могут все рассказать?

– Они?

– Пострадавшие.

– Почему нет? Подавить эти воспоминания насильно практически невозможно, но если вытаскиваешь их наружу, да еще и старательно проговаривая, происходит почти что естественное кодирование.

– Они не будут против, да?

– Кто?

– Люди, которые были в гостинице и уцелели.

– Ах вот ты о чем… – понимающе протянул Боря.

Да, именно об этом.

– Мне нужно знать.

Правда, толком не понимаю что.

– Кто-то мог видеть.

Не вытащить, не оказать помощь: тогда каждый был сам по себе, в прямом смысле слова и вряд ли думал о ближних своих. Но хотя бы краем глаза…

– Зачем? – Он снова уселся за стол, сложив пальцы так же, как во время беседы с очередным пациентом. – Ищешь оправдание?

Вот уж нет. Оно у меня имеется, и давным-давно. С рождения, можно сказать.

Не нужно гладить меня по голове и говорить: ты все сделал правильно. Потому что я все равно не мог сотворить ничего другого.

– Из тех, кто не успел уйти, никто не выжил.

Понимаю. И уже принял как факт.

– И если твой друг был, как ты говоришь, без сознания…

То сам выбраться из рушащегося здания не мог. Разумеется.

– Верить – вовсе не плохо. Даже полезно.

А я верю? Да, Вася не похож на человека, который, вывернувшись из замысловатых ловушек, так легко пропадет в примитивной. Но там, в номере, когда он лежал и не желал шевелиться…

– Он бы стал тебя искать? Если бы выжил?

Хороший вопрос. Понятия не имею. Хотя, чтобы получить свою маржу – да. И это только ближе подталкивает к выводу о том, что…

– Он мог растеряться. В смысле, после крушения и поля, и гостиницы. Под всеми этими потоками. И просто не помнит. Или помнит слишком много всего.

– Тогда давай дадим объявление, – предложил Боря.

– Какое?

– О твоем пропавшем друге. Вдруг кто-то откликнется? Или даже он сам?

Я думал об этом. Немного. Но отставил в сторону, потому что…

– Я помогу с системой. Только нужно указать имя, расу, внешнюю модификацию контура.

Вот-вот. Особые приметы, да? А что я знаю о Васе, кроме имени? И то не факт, что настоящее. Даже описать внешность не могу: не с собой же сравнивать.

– Ну? Хочешь попробовать?

Больно чувствовать себя таким бесполезным и беспомощным. А еще – бессильным.

– Не получится.

– Почему?

– Потому что я не знаю ничего нужного.

– Совсем ничего?

Признаваться в своей убогости и вовсе противно. Но если природа обделила меня, то к другим она же могла оказаться щедрее, верно?

– Я не смогу объяснить, кого ищу.

Наверное, это мучительно – помнить все вокруг, до последней молекулы, и все-таки так лучше, чем копнуть память и выяснить, что она полна ощущений, а не знаний.

– Но я смогу понять, видели ли мою пропажу другие.

На подобный поворот событий я даже не рассчитывал. Предложить свидетелям обрушения и выжившим постояльцам гостиницы внушительную скидку на врачебные услуги… Аттракцион невиданной щедрости. Нет, конечно, это могло дополнительно расширить клиентскую базу, заодно отрекламировав нашу «семейную консультацию», но Боря ведь вовсе не должен был идти у меня на поводу. И Миша – тоже. А оба согласились. И торжественно вручили мне аналог флешки, который надлежало прислонить к стойке системы информации, чтобы пустить объявление в местную сеть.

Хитрецы.

С одной стороны, вроде бы предоставляли мне право и честь собственноручно исполнить желание, с другой – наверняка втайне надеялись, что, пока доберусь до места назначения, сто раз передумаю.

И надеялись вполне обоснованно: тот автомат, что стоял на выходе из переулка, не работал. По причине полного разгрома. Изящная ажурная конструкция, раньше похожая на бутон, теперь растопырилась во все стороны лепестками ободранной астры и была мертвенно-темна.

Это выглядело как предупреждение свыше. Как предостережение от последствий реализации моей навязчивой идеи. И наверное, стоило повернуться и отправиться обратно. Домой. Но отступление означало бы…

Что я в очередной раз оказался лохом.

Флешка, стиснутая в кулаке, впилась своими краями в кожу, но боль не возвращала к реальности. Наоборот, насмешливо советовала: хватит рыпаться, Стасик. Ты не просто ничего не можешь сделать. Ты ничего не можешь сделать как надо.

Я никогда ни на кого особо не злился. Потому что привык искать причины и объяснения. А еще, наверное, побаивался ощутить силу этого чувства. Почему-то с детства казалось, что злость – отвратительна. Что она обязательно затопит собой разум, превращая меня из человека в зверя, ни в чем не отдающего себе отчет. Этакого берсерка, закусившего край щита и яростно ринувшегося в последнюю атаку. Но наивные книжные представления о реальности оказались тем, чем и должны были оказаться.

Никакого тумана перед глазами. Никакого шума крови в ушах. Все совсем наоборот: четко, ясно, размеренно.

Ничего не знаю? Пусть.

Не вписываюсь в чужой мир? Плевать.

Пора довести до конца хотя бы одно дело.

Не получилось здесь? Пройдем вперед. Столько километров, сколько потребуется.

Этот автомат тоже разбит? Отлично. Шагаем дальше, за следующий поворот.

О, и здесь уже кто-то успел пошалить? Какие настырные вандалы, однако.

И сюда добрались? Можно только поаплодировать. Но этот мертвый цветок все еще искрит оборванными концами, а это значит…

Все верно. Вот они, голубчики. Двое с тесаками, напоминающими мачете, остальные, видимо, на подхвате и для массовки. Все – коброголовые, одного роду-племени. Хотя, постойте-ка: там, в самом сердце толпы, кажется, застряло несколько ящериц. Мелких таких, вроде гекконов.

– Смотрите во все глаза, парни! Нечасто увидишь, как бесхвостые ходят под себя.

Да ты сам с чистыми штанами не остался бы, окажись один против дюжины.

– А еще они сейчас будут плакать. Горько-горько. Это ведь все, на что они годятся.

Не представляю себе этот процесс. Моргать третьим веком – еще может быть. Но плакать?

– Только и умеют, что драть деньги за любой чих.

Коброголовые разряжены кто во что горазд, а на ящерицах одежда одинаковая. Как форма. С эмблемой. Какая-то городская служба, наверное.

– Быстро же вы подсуетились со своими услугами… А может, сами все и подстроили? Это же такой куш, что не проглотить.

Голос главаря, как мне его передают медузы, почти сочится медом, и вряд ли ящерицы понимают, о чем на самом деле идет речь, потому что на каждое слово согласно кивают.

– Только рановато вы обрадовались. Поиздержитесь на славу, пока будете все чинить, ясно?

Вот это всегда удивительно. Что в людях, что в нелюдях. Неужели простая истина о том, что за все платит налогоплательщик, до некоторых мозгов дойти не в состоянии? Ну порушите вы аппаратуру, а что дальше? Поставят новую и поднимут тарифы. Если уж ломать, то…

Хресь! То ли сталь у них на лезвиях лучше закалена, чем ажур справочного автомата, то ли вовсю действует принцип: сила есть, ума не надо.

– Как вам музычка? Греет душу?

Сейчас он занесет мачете для нового удара и…

Забьет еще один гвоздь в крышку моего гроба. А я снова стерплю, поклонюсь, повернусь и удалюсь восвояси. Не привыкать же, правда? Что дома, что тут, гопота везде одинакова. И всегда побеждает не здравый смысл, а грубая сила.

Сила, которой у меня никогда не…

– Может, хватит уже?

Я знал, что меня услышат, но не был уверен, что поймут: уж слишком большая пока сохранялась дистанция.

– Поразмялись, и довольно.

Надо же, поняли. По крайней мере, те, кто стоял поближе. И передали свои соображения о происходящем главарю.

– Ты что тут забыл?

– Акцию провожу. По раздаче бесплатных советов. Только сегодня и только сейчас. Организованным группам – скидка.

Где-то в глубине души понимаю: дурю. Кожей чувствую, что надо остановиться, попытаться исправить ситуацию. Но в голове как-то на удивление просторно. Не пусто, нет. Светло. Ясно. До самого горизонта – ровное поле. А над полем только небо без облаков. И ни дуновения.

– Протестные настроения демонстрируете? Похвально. Классовая вражда, она никогда никуда не девается, пока хоть кто-то хоть где-то хозяйничает, а другим не дает.

Все это надо было сказать раньше. Еще дома. Кажется, повод выдавался не раз и не два, но язык почему-то вечно норовил намертво прилипнуть к нёбу.

– Только не с того конца заходите, господа-товарищи. Не то рушите. Сорняки когда-нибудь пололи? Хотя куда уж вам…

Это несправедливо. Энтузиазм и энергия по закону подлости всегда даются тому, кто не знает, куда их на самом деле стоит прикладывать. И тому, кто от рождения тугой на ухо.

– А бордель что такое, знаете? Так вот, от того, что мебель покрутите и обои оборвете, девочки вас лучше обслуживать не станут. Бояться и то долго не будут, потому что все равно приползете за новой понюшкой удовольствия. А надо не ползать, а подняться на ноги и пошевелить мозгами.

Что толку было от местного «общения без границ»? Одна видимость. Не единение. Не общество. Общность, и та липовой оказалась.

– Вот зачем вы тут все собрались? Чтобы жить. И наверное, жили неплохо. Только как были каждый сам по себе, так и остались.

Дома, по крайней мере, все выглядело честнее: языковой барьер, который не переступить, потому что физически невозможно знать все наречия сразу. Но, как видно, главное препятствие кроется гораздо глубже.

– Неужели настолько трудно сосуществовать? Вам же это удавалось какое-то время. Или притворялись, а сами зубами по ночам в подушку скрипели? Так чему теперь удивляться?

Наверное, непросто признать право чужака на те же поступки, которые любишь совершать сам. Но может быть, нужно просто перестать делить все на свете на свое и чужое?

– Только одно правило затвердили: когда соседу плохо, мне – благодать? А не работает оно. И никогда не работало.

Куда вы денетесь с подводной лодки, олухи? Не понимаете, что сейчас вся доступная вам вселенная сконцентрирована тут, в обводах шипастой сферы, и настолько мала, что уже не распадется на княжества, графства и имения? Хотя нет. Все-таки сможет. Только это будет почище, чем ядерный распад.

– Все, что тут понастроено, возникло не потому, что кто-то один взмахнул палочкой. Десятки, сотни, может быть, тысячи. И все – в едином порыве. Вот тогда что-то получается, хоть хорошее, хоть плохое. Не нравится нынешняя жизнь? Флаг вам в руки и бог в помощь. Меняйте. Только вместе и открыто, а не кучками и исподтишка.

В обществе, где клич любого понятен каждому, и не уметь договариваться? Да на кой черт вам тогда весь это научно-технический прогресс сдался? Сидели бы по своим планетным норам и не высовывались.

– Природа и так вас развела по разные стороны, зачем еще усугублять? Неужели все те годы, что вы слышали друг друга, ничему вас не научили? Или, как это водится, слышали, но не слушали?

Если к хорошему привыкается быстро, к тому, что входит в тебя с молоком матери, даже привычка не требуется. Оно ведь всегда тут, всегда под рукой, безотказное и послушное.

– В кошельках друг у друга деньги считать бессмысленно. Тем более когда имеется общий кошель. Один на всех. Вам бы лучше подумать, как в нем прорехи залатать. Сообща.

Так горько и обидно, что аж плакать хочется. Я ведь думал, наивный, что здесь, в светлом будущем, все хоть немного другим стало, начиная с людей. И снова лоханулся в своих фантазиях. Что с рогаткой, что с гаубицей – питекантроп остается питекантропом. Пожрать, поспать, отыметь кого-нибудь, во всех смыслах, а главное, поставить высокий забор вокруг своих владений – такова она, вечная программа партии и народа.

– Если между собой дружить не научились, дружите против. Это же общая ваша беда, она для всех случилась, без исключения.

Если они меня сейчас прирежут, будет даже хорошо. Еще лучше, конечно, было отбросить сандалии заранее, хоть в той же гостинице: тогда не успел бы разочароваться. И умер бы в счастливой уверенности, что и дома когда-нибудь, вот-вот уже, все станет просто замечательным. Единым, прогрессивным, прекрасным и понятным для всех.

– Всегда есть другой враг, выше и дальше, чем вы видите. Противник, с которым действительно достойно сражаться. А вы… куличики в песочнице топчете. Не стыдно?

Для кого я вообще все это говорю? Наверное, по большей части для себя. Однако собственный голос слышу как доносящийся откуда-то издали. Эхом. Может быть, потому что он отражается от стен и по пустой улице возвращается обратно?

Э, да они же разбежались… И когда успели? Вроде еще минуту назад стояли, глазея, а теперь вокруг никого. Ни одной живой души. Бутон металлический, и тот мертвый.

Отправиться к следующему?

Сил нет, желания – тем более.

Кому вся эта лабуда вообще нужна? И мне-то не особо. Если Вася помер, его уже не вернешь ни стертыми ногами, ни другими жертвами. Если жив и здоров, но нарочно обретается в другом месте, что ж, имеет право. Хотя было бы неплохо узнать, почему он так решил. Или просто услышать, не важно что, пусть даже какую-нибудь ерунду вроде…

– Ну, Лерыч, ты зажег! Я бы попросил больше так не делать, но это, наверное, бесполезно?

Он стоит позади меня, шагах в десяти, не больше: это я узнаю, когда решаюсь обернуться.

Правое плечо упирается в выступ стены, ладони прячутся то ли в карманах, то ли в складках сюртука. Привычно лохматый. Непривычно озадаченный.

– И давно ты…

Здесь стоишь? То есть давно ты просто – здесь? Пожалуй, глупее и бессмысленнее вопроса не придумать. Тем более если ответ известен: с аукционного дома как минимум. Но если учесть, что туда мой странный приятель вряд ли заявился случайно, вся эта катавасия длится уже бог весть сколько времени.

– Тебе в рот стоило бы вбить кляп. Чем раньше, тем лучше. Вот так, словно ничего не случалось. Мы все те же, все там же. И мне снова становится наполовину обидно, наполовину стыдно.

– Я ничего такого не говорил.

Вася меланхолично парирует:

– Ну это как посмотреть. По сути, да, ничего нового. А вот по форме… Молодецкий задор пополам с проникновенной истерией – коктейль в стиле приснопамятного папы Пия Пятнадцатого, незадолго до получения им ранга блаженного.

Сам знаю, что получилось как-то нелепо. Сорвался. Или взорвался? Наверное, надоело смотреть на чужую тупость. Хотелось… Ага, общения. Хотя обычно присутствие толпы действует на меня обратным образом. В любом случае, запал если и был, то благополучно иссяк, особенно когда на голову холодным душем пролилась очередная новость.

Странно только одно: почему я ничуть не удивлен? Почему ощущение такое, будто все как раз встало на свои места?

– Лучше бы нам убраться отсюда поскорее. Согласен?

Естественные решения. Простые действия. Может, так оно и правильнее. Вычеркнуть пару прошедших дней из календаря – чего проще? Или вообще посчитать случившееся сном. Дурным, назойливым и совершенно нереальным.

– Эй? – Его пальцы щелкнули прямо у меня перед носом. Думает, я в прострации? Зря. Пусть ярость ушла, но ясность сознания никуда не делась.

Хуже всего, что даже спрашивать его ни о чем не нужно. Во-первых, соврет – недорого возьмет. Во-вторых, а смысл?

Мы о чем-то договаривались? Обменивались обещаниями? Клялись в верности и преданности? Да ни черта! Я тупо плыву по течению. Вася основную часть нашего совместного времени явно и показательно развлекается. Берет от жизни все, как говорится. А взять, похоже, способен многое. Одно то, как он разделался с Коляновым громилой, уже тревожный показатель.

– Я тебя на закорках не потащу, не надейся. Никогда не любил работать муравьем.

Ну еще бы! В Спящую красавицу играть куда как приятнее.

И все же язык чешется. Да так сильно, что не успокоюсь, пока не выдавлю из себя:

– Почему ты…

Вот с чем у него полный порядок, это со взглядом. Прямой, внимательный, почти изучающий. И ни в малейшей степени не виноватый.

Как спросить правильно: притворялся? Прикидывался? Глупо пошутил? А впрочем, подбор слов вряд ли важен. Ведь все Васины поступки вытекают из его уникальной лохматой природы.

– Почему продолжал лежать?

Вопрос, конечно, не должен был поставить в тупик, но ответ прозвучал быстрее, чем я надеялся:

– Хотел посмотреть, что ты будешь делать.

Ну что, Стасик, получил? И как, понравилось?

Есть такие люди на свете, как Вася, и встречаются очень даже часто. Товарищи с шилом не в одной только заднице, а во всех частях тела сразу. Обычное течение жизни кажется им невыносимо скучным, и едва выпадает шанс вытворить что-нибудь эдакое, начинается сущий цирк. С конями и клоунами. Причем, в роли тех и других выступают…

А меня кем определили на этот раз? Коверным?

Вот это почему-то вовсе не обидно. Просто больно.

– И как? Насмотрелся?

Я ведь не боялся. Ну того, что он может умереть, и всего такого прочего.

Страшно было не выполнить свой долг. Страшно было узнать, что понял указания как-то не так и совершил непоправимое. Страшно было не оправдать доверие, пусть при внимательном рассмотрении оно оказалось всего лишь насмешкой.

– Тогда отвали от меня на фиг.

За шутки над святым обычно бьют морду. Друзья. Друг другу. Но это, увы, не наш случай.

Сколько мне еще придется быть для всех куклой? Наверное, до конца жизни. Платьица, косички, бантики, игрушечные домики, шаги по расчерченным клеточкам… E2-E4. Если повезет, доведут до края доски. Если не заскучают и не отложат партию.

Хочется что-то сделать, чтобы почувствовать себя живым. Например, со всей дури заехать кулаком по щербатой стенной пластине. Размолотить костяшки в кровь. Стукнуть так, что зазвенишь сам, от пяток до затылка.

Хочется.

А не получится: Васины пальцы ловят мое запястье стальным браслетом еще на замахе.

– Зачем ты собираешься обидеть стену?

– Затем, что она не даст мне сдачи.

– Дело только в этом?

Даже не улыбнулся. Только добавил во взгляд…

Какое щедрое предложение, ну надо же! Только зря потрачено. Обойдусь.

Он бы и так не ответил. Даже если бы мне удалось провести удар, что весьма и весьма сомнительно. Потому что не посчитал бы нужным. Наши весовые категории находятся на разных концах шкалы, и я для Васи все равно что младенец, а драться с детьми…

Меня здесь никогда и никто не будет принимать всерьез. Это логично, естественно, правильно и нормально. Это данность, которой при желании можно очень выгодно воспользоваться. Это заветная мечта многих: вечно перекладывать ответственность на чужие плечи. Это искушение почище, чем испытания святых. Ключ от всего мира. Нужно лишь протянуть руку и…

Кстати, о руке:

– Пусти.

– Остыл?

Даже не нагревался. Хотя, и вправду стало немного теплее. Где-то внутри.

– Не будешь больше чудить?

Мне ведь с самого начала не позволяют ничего делать. Опекают со всех сторон. Наверное, подсознательно догадываются, что без присмотра кончусь в два счета. И наверное, пора уже согласиться, принять эту настырную заботу, оставить решения целиком и полностью на совести окружающих. Сколько можно пытаться заявить о себе то, что никто не желает слышать?

– И пойдем уже. Хорошо?

Быть послушным всегда проще, чем оставаться самостоятельным. Хотите думать за меня? Да ради бога.

– Хорошо.

Сейчас мы вернемся, пообедаем за общим столом, Вася снова спрячется в тенях, Миша с Борей продолжат прием, таская меня из кабинета в кабинет, и все пойдет своим чередом.

Если сможет пройти сквозь внезапно возникшую преграду.

Их не так уж много – фигур, бочком выползших из ниш и простенков. Может, всего пара дюжин, но узкая улица кажется забитой разношерстным народом. Здесь есть и ящерицы, и квакши, и кто-то действительно космато-шерстистый. Высокие, низкие, округлые, худосочные. Они явно не понимают друг друга, просто физически не могут, но им все равно, кто стоит по правую и левую руку.

Потому что все собравшиеся смотрят только на меня.

Тягучее молчание продолжается несколько минут, пока наконец откуда-то из-за спин не выбирается вперед ребенок. То есть мне представляется, что это ребенок, потому что он… она маленькая, хрупкая, и ее глаза распахнуты так широко и невинно, как не получится ни у одного взрослого.

Девочка подходит ко мне не вплотную, а почтительно останавливаясь примерно в трех шагах. Но ей все равно приходится поднять голову, чтобы посмотреть мне в лицо и спросить:

– Ты правда знаешь, как нам всем теперь быть?

Вот тут ясность вдруг заканчивается, и в голове все начинает смешиваться. Неудобоваримой кашей.

Лица. Взгляды. И те и другие исполнены надежды. Отчаянной, но пока еще светлой. Слепящей мои собственные глаза и заставляющей их слезиться.

– Ну где тут ваш умник?

Вот этот голос звучит иначе. Грубо, бесцеремонно и самоуверенно. Ему уж точно никакая надежда не нужна.

– А ну, брысь отсюда!

Приказ не подразумевает возражений, но местные жители не спешат расходиться. Лишь нехотя расступаются, пропуская вперед группу решительно настроенных коброголовых. Вожак у уличной шайки теперь новый, явно постарше прежнего и заметно массивнее.

– Это ты тут воду мутишь?

Перспективы вполне понятны: передо мной не переговорщики, а группа зачистки. Значит, моя речь все-таки произвела впечатление. Знать бы еще, на кого какое… Хотя, наверное, это уже не важно.

– Не будешь трепыхаться, не будет больно. Уяснил? – Нож в его лапе совсем небольшой, с тонким лезвием, похожим на скальпель. – Ну-ка, открой рот пошире и скажи…

– Они скажут лучше, – глухо произносит Вася за моей спиной, а слева и справа от меня с тихим шипением выдвигаются клинки.

Длинные, плоские, вроде бы неподвижные, но по поверхности каждого с короткими интервалами пробегает волна, мутящая воздух маревом. И видимо, аргумент предъявлен весомый, потому что коброголовые понятливо рассредоточиваются, едва мы начинаем движение.

Лезвия защищают меня с флангов, Васина фигура – с тыла. То, что сам он со спины не прикрыт ничем, я соображаю, только когда улица заканчивается звездообразным перекрестком, но это уже не имеет никакого значения, потому что ухо обжигает приказ:

– А теперь руки в ноги – и дёру!

Миша прикрыл за собой входную дверь, потоптался у порога, то ли чистя подошвы своих ботинок, то ли о чем-то напряженно размышляя, потом отогнул уголок жалюзи и через образовавшуюся щель посмотрел на улицу.