Текст книги ""Фантастика 2026-53". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Василий Горъ

Соавторы: Вероника Иванова,Андрей Максимушкин,Лина Тимофеева,Катерина Дэй,Владимир Кощеев,Игорь Макичев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 170 (всего у книги 345 страниц)

Попытка вторая

Часть 1

Снежное царство не желает исчезать. Ни в какую. Моргание и зажмуривание не помогают: прямо перед глазами словно разлито молоко. А может, клей ПВА, что ничуть не лучше. В любом случае, не особо хочется вдаваться в подробности происхождения всей этой белизны. Но выбора нет. Объятия дервиша размыкаются, я теряю равновесие и волей-неволей делаю шаг. Прямо в белую целину.

И все-таки, она… Нет, не вертится. Она твердая, как камень. Да, собственно, это и есть камень. Что-то очень похожее на ноздреватый известняк.

– Жалобную книгу желаете?

– А?

Ноги вроде бы уверенно себя чувствуют, а голова наоборот. Шалит. И норовит сделать лишний круг, пока я поворачиваюсь к своему провожатому лицом. Зато потом останавливается, причем вместе с мыслями.

Все-таки, медузки правы, не в первый и не в последний раз. Серафим и есть: полупрозрачный, под завязку налитый радужным светом, который в нескольких местах выходит за пределы изрядно похудевшего тела, напоминая… Сколько полагается крыльев по классике? Шесть? У этого, кажется, их поболе будет.

– Так желаете, али нет?

– Э…

По-своему он красивый. Только совсем уж ненастоящий. Если блондинка с её нудистскими фокусами легко вписывалась в спецэффекты к игровому фильму, то ангел-дервиш был совершенно мультяшный. В смысле, не верилось в его нынешнюю реальность ни на грош.

– Вы уж, сударь, решайте поскорее, мне без дела прохлаждаться не положено.

– М… Книга. Зачем она?

– Похулить, а может, поблагодарить, это уж как вашей душеньке угодно будет.

– Я должен оставить отзыв?

– Да какой уж тут долг, сударь? Ваши долги куда сурьезнее будут, а это так, баловство канцелярское.

Ангелы с системой рейтингов? Дурдом. Впрочем, меня ведь именно туда и доставили. Для освидетельствования или чего-то там ещё.

– Знаете, насчет книги…

Сто очков, что она не бумажная. Даже двести.

– Я бы с радостью, но…

– Вы только не переживайте!– замахал то ли руками, то ли крыльями ангел, отступая назад.

– Да я ничуть не…

– Потихонечку, помаленечку, попривыкните сначала, а тогда уж… Бывайте, сударь!

Это был прыжок. А может, кувырок: сияние не позволило разглядеть, что именно вытворил мой курьер, но мгновением позже оно полностью схлынуло, наконец-то оставляя меня один на один с окружающей действительностью.

Нет, вокруг все отнюдь не белое, как показалось сначала, а сине-бело-голубое. Как подступы к метро "Спортивная" в день матча городской команды. Или как картинки из туристических проспектов, зазывающих куда-то в Грецию, Италию и просто– на острова. Ага, в океане.

Впереди, насколько хватало взгляда, он самый, кстати, и простирался. Видимо, до горизонта, хотя как раз никакой линии между водой и небом не угадывалось: синь потемнее и синь посветлее просто плавно перетекали друг в друга где-то вдали. А меня ото всей этой безграничной синевы отделял только невысокий парапет. И тишина, которая внезапно нарушилась бодрым шлепаньем.

– Как добрались, господин гость-ть-ть-ть?

Ну прямо, соловей запел-защелкал… В основном, конечно защелкал. Клювом. Да не одним, а парой: обернувшись, я оказался нос к носу с двумя, условно говоря, птичками.

Больше всего они напоминали собой пингвинов. Может, общим силуэтом, может, сочетанием белых и черных пятен. Только крылья были гораздо длиннее, чем у их земных аналогов, и заканчивались подобием пальцев. А выражение обеих мордочек выглядело вполне человеческим, хотя и с примесью идиотизма. Примерно так же восторженно детсадовцы смотрят новогодние представления, ещё не понимая, что на сцене перед ними не волшебные снежинки-снегурочки, а бухие с праздничной ночи дяди и тети.

– Чего изволите пожелать-ть-ть-ть?

А в ушах, кстати, от их щелканья звенит. Ощутимо.

– Господин гость-ть-ть-ть?

Ну, раз спрашиваете…

– Для начала, можно без этого, а?

– Господин го…

– Да-да-да! Вот именно без этого!

Пингвины переглянулись и, кажется, пожали плечами.

– Как пожелаете!

Местный персонал? Странноватый выбор, прямо скажем, для заведения, в котором все должно влиять на пациентов, скажем так, умиротворяющее. Лично я наедине с этими птичками чувствую себя несколько неуютно. Скованно даже. Нет, правда: что-то явно мешает двигаться, путаясь…

От колен и ниже. Много-много ленточек с пушистыми рваными краями и просто ворох всяких разных клочков. И я, кажется, догадываюсь, откуда они взялись.

Именно поэтому серафим норовил побыстрее убраться куда подальше: боялся гневного отзыва в своей книге жалоб и предложений. И я бы, наверное, накатал-таки кляузу. Хотя не столько жаль вдрызг уделанного комплекта одежды, сколько…

Я ж голый. Совсем-совсем. А даже умильно глядящие на меня птички и то наряжены в некое подобие форменных костюмчиков.

– Вот что, товарищи… В этом доме смена белья найдется?

– Не извольте беспокоить-ть-ть-ться!

Ой. Снова голова затрещала.

– Просим проследовать-ть-ть-ть!

Они меня так в могилу сведут. Ещё до того, как успею обзавестись хоть каким-нибудь саваном.

– Добро пожаловать-ть-ть-ть!

С террасы или балкона, в общем, оттуда, куда приземлил меня ангел, вереница ступенек спускалась к стенам. Да, именно так, во множественном числе, потому что это был не отдельный дом и не паровозик таун-хаусов. Бессчетное количество кубиков. Причем вовсе не стоящих друг на друге, а…

Капсульный отель, не иначе. Видимо, на услуги местных психотерапевтов большой спрос.

– И которая из них– моя?

Обе птички тупо уставились на меня, синхронно склонивши головы: одна– направо, другая– налево.

– Комната. Номер. Апартаменты, или как у вас это называется?

И тишина… Очередные проблемы с пониманием?

– В которой из этих коробок я должен жить?

Хлопнули глазами. Снова вытаращились.

А может, они вовсе и не из персонала. Например, такие же бедолаги, как я. Надеюсь только, что достаточно безобидные, если им позволяют тут свободно расхаживать и общаться с другими пациентами.

– Так куда меня определили?

Пингвины моргнули ещё дюжину раз, потом расплылись в виноватых улыбках.

– Сюда,– широко взмахнул крылом один, указывая на кубики.

– Повсюду,– добавил второй.

А потом они синхронизировались и прощелкали хором:

– Это все только для вас, господин гость-ть-ть!

* * *

Добрая сотня клетушек и закутков, в которых я потеряюсь сразу и навсегда?

– Мне столько не надо. Одной будет за глаза и за уши. В смысле, достаточно. Одной,– поспешил уточнить я, наблюдая за нехорошей сменой выражений на птичьих мордах.

– Одна?– переспросил первый пингвин у своего напарника.

– Одна, так одна,– согласился второй, и оба снова уставились, но уже не на меня, а на творение архитектора-абстракциониста.

И кубики вдруг начали двигаться. Быстро-быстро, кружась метелью. Так, что в глазах зарябило.

– Теперь хорошо?

Теперь она уж точно была одна. Комната. Наверное, периметром не меньше километра, со стенами, сжатыми гармошкой и выгнутыми дугой, с арками то ли оконных, то ли дверных проемов.

– Ну…– и в трех соснах можно потеряться. С той лишь разницей, что искать будет легче.– Пожалуй.

– Тогда добро пожаловать-ть-ть-ть!

Внутри стены тоже выглядели белыми и даже чуть светящимися. По крайней мере, можно было разглядеть каждый уголок этого странного помещения, а заодно убедиться, что кое в чем мы с ним одинаково небрежны. То есть, голы, причем совершенно.

Кстати, о птичках. В смысле, о наготе.

– Так что насчет одежды, товарищи? И, э, всего остального? Я йогой не увлекаюсь, и на полу спать как-то не обучен. Но, конечно, если нет другого выхода…

Пингвины понятливо кивнули, разбежались по противоположным углам и снова подняли ветер. Натуральный: сотни крошечных вихрей взметнулись вокруг меня к потолку, а когда опали, комната стала походить на жилую чуть больше, чем раньше.

В том смысле, что прямо посередине появилось… Назовем это лежбищем. Огромное и округлое. А сверху на него была кинута, судя по всему, простыня.

– Спасибо. Кровать– это здорово. Но я просил ещё и…

– Извольте примерить-ть-ть-ть!

Так это не постельная принадлежность? М-да. Просто замечательно. И как я ей должен обматываться?

– Извольте накинуть-ть-ть-ть!

На плечи, что ли? Типа плаща? Скользкая, как черт. И ни намека на застежку. Да мне же в таком одеянии даже не пошевели… Ну вот, что и следовало ожидать: стекла вниз, как по маслу.

Впрочем, пингвины не успокаивались ещё минут десять, пытаясь нацепить на меня этот необъятный кусок ткани. И так прикладывали, и эдак, но без толку. И я смутно подозревал, почему. Наверняка технология завязана все на тот же их второй контур, а значит, предприятие бесполезное и бессмысленное.

Впрочем, можно было бы оставаться голышом, если бы не…

Вот ведь глупость. Почему я в оранжерее друидов так себя не чувствовал? Наверное, потому что вокруг тоже все были голые. Здесь же, худо-бедно, даже пингвины щеголяют в маечках-шортиках.

А кстати…

– Можно?

Птичка непонимающе склонила голову направо, но не стала протестовать, когда я пощупал пальцами черно-белую униформу.

Вроде, обычная. По крайней мере, не скользит. Размерчик, конечно, подобрать будет, как всегда, невозможно, но лучше исподнее с чужого…м-м-м, плеча, чем непослушная простыня.

– Такую выдать можете?

– Господин го…

Обучению птички точно поддавались: осеклись на полуслове, не доводя дело до очередного убийственного щелканья.

– Какую такую?

– Как у вас. Вы же одеты? Вот и я хочу.

Осоловелый пингвин– то ещё зрелище. А если их двое…

Тупили они долго, и от каждого моего нового объяснения, кажется, впадали в прострацию все больше и больше. Но в итоге сдались и приволокли мне целую кипу, из которой удалось выбрать комплект, не норовящий ежесекундно сползти с плеч и бедер.

– Теперь господин изволит быть-ть-ть-ть довольным?

– Ну, в общем…

– Теперь господин изволит спустить-ть-ть-ться к воде?

Зачем ещё? Как-то меня купаться сейчас не тянет. Даже в ванне. Хотя следовало бы после "водных" процедур на базе привести себя в порядок.

– А это не может подождать? Я же все-таки с дороги.

– Если господин доволен, ждать-ть-ть-ть никак нельзя!

– Я потом окунусь. Обещаю. Соберусь с силами и…

– Никак нельзя! Никак! Когда господин доволен, самое время!

Вот ведь приставучие. Словно море для них не море, а фетиш какой-нибудь. И каждого вновьприбывшего во что бы то ни стало надо приобщить к святыне.

– Ладно, ладно, уговорили… У вас тут как, за буйки заплывать можно?

– Заплывать-ть-ть-ть?– испуганно переглянулись пингвины.– Куда заплывать-ть-ть-ть? Как заплывать-ть-ть-ть?

– Сами же меня к воде тянете. А в воде обычно…

– Не плавать-ть-ть-ть! Никак не плавать-ть-ть-ть!

Вот те раз. Все-таки, они сами, похоже, тоже. Того. На обе клювастые головы.

– А что же мне с ней делать?

– Смотреть-ть-ть-ть!– затараторили птички наперебой.– Думать-ть-ть-ть! Говорить-ть-ть-ть!

Ага. Понятно. Местное место для медитации. У кого-то сад камней, у кого-то– море-окиян, почему бы нет, как говорится. Терапия, опять же. Естественно-природная. Все полезнее, чем таблетки и уколы. К тому же, если не прислушаюсь к слезной пингвиньей мольбе, имею шанс получить расколовшийся от щелканья клювов череп.

– Так куда мне нужно спускаться?

* * *

За мной птички, конечно же, не пошли. Но строго проследили, чтобы я преодолел как минимум половину ступенек лестницы, начинающейся сразу за одной из входных-выходных арок и заканчивающейся где-то очень далеко на морском дне. Если это самое дно вообще присутствовало в проекте здешнего бога. Сомнения, по крайней мере, возникали: от кромки водной глади вниз, в прозрачную глубину, я насчитал триста пятьдесят ступенек прежде, чем понял, какой ерундой занимаюсь.

Море, которое просто обязано было быть для меня чужим, непонятным образом утверждало обратное, одновременно напоминая о родных хмурых северных водах и надоедливо ярких южных. Смущало и настораживало только одно: полный штиль.

Конечно, так частенько бывало и дома, но я привык видеть если не волны, то рябь, если не рябь, то круги, расходящиеся от брошенного камешка или, на худой конец, затухающую воронку в стакане чая, а здесь все казалось ровным, как стол. И совершенно неподвижным.

Да, насчет купания не стоит даже думать: ни за какие коврижки не полезу в такую воду. В ней ведь не видно ни одной…

Ну да. Ни рыбки, ни медузки, ни водоросли. Мертвое море. Мертвее не бывает. И я должен на него смотреть? А, ещё думать. И зачем-то– говорить.

Наверное, это что-то вроде тестов Роршаха. Мол, какие ассоциации у вас возникают при взгляде на картинку, такой и диагноз. Но там хотя бы пятна занятные, а здесь?

Это все совершенно ни к чему. Буду я смотреть на синюю равнину день, два или целую вечность, ничего не изменится. Просветления не достигну. Хаос из пустоты, как пингвины, создавать не научусь. Потому что не хватает мне…

Нет, вовсе не контура, неважно, второго или третьего. Цели не хватает и желания. Вернее, хотеть-то хотелось бы, но…

– Ты ведь тоже волшебное, да? На что угодно могу поспорить, и выиграю. Потому что здесь все такое. И люди в этих чудесах живут тоже… чудесатые. Но они на своих местах, а я– нет.

Синь, насколько хватает взгляда. Вверху, внизу. А между ними все бело, как от снега. Или от пепла.

– Но я не хочу возвращаться. После того, как увидел столько всего невероятного? Да ни за что. Особенно для того, чтобы рассказать. Не поверят. А показывать… Знаю я, что из этого вышло бы. И самое смешное, сюда бы все мои знакомые вписались, в одно касание. Сразу нашли бы тропки-лазейки, составили прибыльные комбинации и наладили взаимовыгодное сотрудничество. В любой сфере. Как у них это получается, ума не приложу, но факт есть факт: и здесь прокатило бы.

Ступенька под задницей шершавая и прохладная, прямо как настоящий камень. Но если присмотреться, не из кристалликов она состоит, а из… Да неважно. Просто ещё одно чудо.

– Наверное, не я должен был тут очутиться, а кто-то другой. Крутой, целеустремленный, с девизом на щите: "Наглость– второе счастье". И поставил бы всю эту вселенную ра… Э, то есть на колени.

Вроде бы садился я ниже, у самой воды. Или она тогда была выше, чем сейчас?

– Никогда не понимал, зачем это всем нужно: завоевывать, покорять, рыть крепостные рвы и столбить территорию. Все понимают, а я не могу. Наверное, сбилось что-то в программе.

Ещё одна ступенька обнажилась. Отлив начинается?

– Нет, я не в обиде. Потому что не на кого. Просто как-то это неправильно, когда все вокруг идут вперед, а ты словно в стену лбом уперся, и дальше– никуда. А ещё больно. Немного.

Теперь уже десять ступенек. И вода уходит очень даже заметно.

– Иногда даже начинаешь думать, что если бы какую-то часть того, внутри, бессознательного, можно было отрезать, а другое пришить, и ты бы стал таким же, как остальные, стало бы тебе хорошо. И я бы отрезал, наверное. Раньше бы точно согласился, если бы предложили.

Бывшая подводная часть лестницы такая же белоснежная, как та, где я обосновался. Ни единой ракушки и песчаных разводов.

– А теперь соглашаться стало бессмысленно. Не пришьют мне того, что нужно. Не смогут. Ростом не вышел. Куда бы ни подался, стена все равно останется. Одна радость– заглядывать в щелочку и смотреть, как люди живут.

Теперь можно отправиться ниже. Если вдруг захочется. Только там искать нечего: все тот же бесконечный спуск в глубины то ли ада, то ли…

– Я все время чувствую себя виноватым. За то, что обманываю тех, кто со мной носится, как с писаной торбой. За то, что никак не решусь объяснить им раз и навсегда: не того они выбрали. Я пробовал. Несколько раз. Но все как-то не получалось. И вечно вдруг возникает куча проблем, по сравнению с которыми мои убогие трудности, прямо скажем, не котируются.

Оно больше не прозрачное. Море. И не синее, хотя в нем должно отражаться небо, а оно как раз… Нет, и небо стало другим. Гуще и темнее, чем раньше.

– Я знаю, что это не закончится ничем хорошим. Из-за меня. Из-за того, что все время трушу и останавливаюсь на полпути. Надо было сразу сознаться. Сразу рассказать, какой я есть. Но как же ж можно? А вдруг повезет? А вдруг справлюсь?

Почти свинцовое. Прямо как над заливом осенью. Того и гляди, дождь пойдет.

– Но кажется, все само собой наладилось. Я теперь здесь, в райском уголке, и могу всю оставшуюся жизнь предаваться моральным терзаниям.

Нет, не пойдет. Ливанет. Рухнет стеной, как из ведра.

– Конечно, для полного счастья неплохо было бы ещё и собеседника найти, но и с тобой неплохо. Потому что никуда не денешься. Потому что будешь молчать и слушать, молчать и…

Я никогда не жаждал наблюдать цунами вживую. Выпуски новостей, документальные хроники, фотографии со всех ракурсов– достаточно, чтобы получить впечатление. Особенно если идет не одна волна, а вся масса воды, отхлынувшей от условного берега, поднимается вверх, все выше и выше, ощетиниваясь струями и рассыпая брызги.

Монолитно-непроглядная стена. Совсем как та, о которой я думал и говорил. Только в эту устало уткнуться лбом не получится. Когда мы коснемся друг друга, нас прежних больше не будет.

И наверное, стоило бы раскинуть руки, как на носу "Титаника", отправляясь навстречу судьбе, чтобы…

Но когда у вас, в отличие от кино, в партнерах не ди Каприо, а два пингвина, на красоту финального аккорда рассчитывать не приходится: дружно подхватят и поволокут под защиту крыши и стен, торопясь опередить первые капли, несущиеся с небес на землю.

Часть 2

В дождь всегда хорошо спится, это я проверял лично и неоднократно, начиная с самого раннего детства. Даже если вода летит не строго сверху вниз, а во всех возможных направлениях. Заодно звонкие и не очень удары о стены бунгало топят в своем гуле недовольное щелканье.

Нехорошо обманывать-ть-ть-ть. Нехорошо притворять-ть-ть-ться. Ещё что-то нехорошо… Ага, делать-ть-ть-ть. Пока я завороженно смотрел на водяные столбы, вздымающиеся к небу и на самом верху рассыпающиеся струями и брызгами, словно пальмы, пингвины беспокойно сновали по комнате и сокрушались. На мой счет. Пока пациент благополучно не задремал. Вот только недолго музыка играла. Мне показалось, что не прошло и нескольких минут сонного забытья, как с двух сторон в уши ударило:

– Изволите просыпать-ть-ть-ться?

Тело дернулось как-то само собой, принимая сидячее положение. Одним рывком. И спина, конечно же, отозвалась на это насилие болью, которая сыграла роль последней, самой беспощадной трели будильника.

Дождь больше не стучался в наш дом. Наверное потому, что цвет неба, видневшегося в арочных проемах, теперь больше соответствовал тучам с водой замороженной, а не жидкой.

– Изволите прогулять-ть-ть-ться?

Я, может, и псих, но чтобы настолько? Хотя, холодом с улицы не тянет. Да и вообще нет никакого движения воздуха, ни туда, ни отсюда. Все тот же штиль, будь он неладен.

Но порядки в этом заведении суровые. Вернее, распорядок дня.

– Гулять, значит?

– Гулять-ть-ть-ть!– дружно закивали пингвины, хлопая крыльями по округлым бокам.

Остается только надеяться, что за прогулкой в расписании будет полдник, а то впечатления-приключения– это, конечно, хорошо, но одной духовной пищей сыт не будешь.

– Хорошо, пройдусь.

– Только не вниз, только не вниз!– заверещали птички, видя, в сторону какой из арок я собираюсь направиться.

– Как скажете.

Не вниз, значит, наверх. На ту террасу, куда меня приземлил ангел. По пологой лестнице, скрученной спиралью.

Хорошо, что она широкая. Никаких перил ведь и в помине нет: будь ступеньки хоть на метр покороче, дурдом явно не досчитывался бы своих пациентов. С завидной регулярностью. Тем более, что море вокруг…

Да, именно что, вокруг. Прямо над бунгало и чуть в сторону небо по-вчерашнему яркое, зато чуть подальше– под завязку налитое свинцом. И вода все ещё не вернулась. А впрочем, как она вернется, если стоит по периметру частоколом? Намного дальше, чем во время грозы, но в пределах видимости.

Муссоны и пассаты, а с ними легкий бриз, неслись-неслись куда-то и… Нет, бриз, пожалуй, остался. Наверху. Там, где белоснежный парапет почти впивается в небо. Или вернее будет сказать: втыкается, потому что успешно его пробивает, и густая синева складками течет по каменной…

Нет, это и есть складки. Самые настоящие.

Полотнище ткани, совсем как то, что бегало от меня, но сейчас и здесь– умело прирученное и спадающее, но ни в коем случае не падающее с плеч.

Под синей занавеской трудно разглядеть что-то определенное: ветер дует уж слишком лениво, и прижимает ткань к телу на доли мгновения, за которые можно понять лишь одно.

Женщина.

Не слишком высокая, не особенно низкая, не пышная и не тощая. Обыкновенная, в общем. Среднестатистическая, как говорится. Наверное, из тех, на кого лишний раз и не взглянешь, но едва мой взгляд поднимается выше чуть покатых плеч…

Она светленькая. Блондиночка. Но не такая, как адъютант: у той пряди ярко-золотые, а у этой просто белобрысые. Ровные. Прямые. Все, кроме одного-единственного завитка, местоположение которого я помню яснее ясного, хотя видел его только во сне.

Она ведь все время норовила повернуться ко мне затылком…

Но сейчас я разве сплю? Похоже, что нет. Потому что голова ещё звенит от пингвиньего щелканья. И камень приятно покалывает ступни. И надоедливо чешутся те оспины, что я каким-то образом заполучил на Сотбисе.

Но глаза упрямо сообщают: там, у самого парапета стоит Она. Она самая.

Какие у меня есть варианты? Всего лишь два. Либо я действительно сошел с ума больше, чем раньше, то есть, окончательно, либо… Ну, второй проверить– легче легкого. И даже если он не подтвердится, в накладе не останусь. Зато, если все окажется по-настоящему реальным…

Она не двигается, глядя куда-то вдаль. И не слышит моих шагов. Хотя, я и сам сейчас не слышу ничего, кроме стука в собственной груди.

Расстояние сокращается. Ещё несколько секунд, и нужно будет что-то сказать. Но что? Девушка, разрешите с вами познакомиться?

Глупости. Я её знаю. Уже. С ног до головы. До этого клятого завитка. А она знает меня, и хотелось бы надеяться, что не с самой плохой стороны.

Каждый шаг навстречу, словно возвращение домой. Потому что девчонка, закутанная в небо– родная. До сумасшествия.

Есть она, и больше не надо ничего другого. Мир ведь совсем не так велик, каким кажется: тебе с лихвой хватает того, что видишь. А если и сможешь дотронуться…

Руки тянутся сами. Без команды от мозга. Да и какой во всем этом может найтись здравый смысл, если мысли спутались настолько, что думаешь лишь об одном: обнять, притянуть к себе, уткнуться носом в душистый затылок и прошептать какую-нибудь нелепость вроде: я скучал.

Я ведь и в самом деле ску…

Ткань скользкая, и непременно должна была бы вывернуться из моих ладоней вместе с девичьим телом, но все происходит ровно наоборот. Наверное, потому что за мгновение до того, как мои объятья смыкаются, девчонка в одно натренированное движение поворачивается кругом, и затылка больше нет. Есть лицо. И его я, как выясняется, тоже очень хорошо знаю.

Та самая мышь. Белая.

Правда, без своей мрачной униформы выглядит уже не так блекло, даже наоборот. И даже не бледно: вполне себе человеческий вид, здоровый и, прямо скажем…

Милый?

Помнится, в первую и последнюю нашу встречу, эти глаза смотрели на меня совсем иначе. С явным желанием убить. И были такие темные-темные, аж жуть. Хотя и сейчас света в них, пожалуй, маловато. Но бездны тоже нет, как ни крути: только глубина, большая-пребольшая. Такая, что затянет и не выплывешь. Тем более, смотрит на меня, будто сожрать хочет. С потрохами. Того и гляди, веками зачавкает.

А вот ткань-дрянь в определенных случаях очень даже полезна. Например, когда мышка делает вдох, и её груди, беспрепятственно поднимаясь и опускаясь, скользят по…

Если я опущу взгляд, то увижу их целиком и полностью, потому что застежки у накидки нет, и полы распахнуты. Да, вот так, просто-напросто. Но я не смотрю вниз. Зачем? Этих малышек я изучил вдоль и поперек. И не только их. Неизведанной страной осталась лишь одна.

Лицо.

Оно…

Дрожит? Нет, подрагивает. Каждой мышцей. Еле заметно, но смотришь, словно сквозь марево, поднимающееся над раскаленным асфальтом.

А может, мне это только кажется, потому что её тело удивительно спокойно. Даже дыхание не сбилось ни на миг. И голос звучит совершенно ровно, когда чуть рассеянно сообщает:

– Штормит.

Пожалуй. Ещё чуть-чуть, и девятый вал поднимется, причем не у горизонта, а гораздо, гораздо ближе, прямо у меня в…

Господи, о чем я думаю? Надо вести себя прилично. По-джентльменски. А что у нас принято в лучших домах Лондона и Парижа? Правильно, разговоры о погоде. Тем более, что разговор уже начат, и остается только ответить в такт заданной теме что-нибудь галантное и изысканное вроде…

– Ага.

Её губы поблескивают какими-то то ли искорками, то ли крупинками. Кристалликами вроде тех, что оседают на коже после купания в соленом… Ну да, мы же на каком-никаком, а море. Это должна быть соль. Просто обязана. И я прямо сейчас проверю, какова она на вкус, нужно только чуть наклониться и…

– Госпожа гость-ть-ть-тья! Извольте проследовать-ть-ть-ть!

* * *

Она не убегала. Ни в коем случае. Плавно выскользнула из объятий и величаво спустилась по ступенькам, унося с собой дурман, который на меня так вдруг накатил: едва белобрысая макушка скрылась из вида, мысли пришли в порядок. Относительный, конечно, но намного более привычный. Хотя добавилось и кое-что новенькое.

Ужас-ужас-ужас. Кровавый кошмар.

Какие губы? Какие, к черту, женщины, если сейчас я– один в один наш сосед по старой квартире дядька Колька, в сатиновых семейных трусах и вытянутой майке, выбравшийся курнуть на лестничную площадку, чтобы заглушить зуд волдырей, набитых мошкой за время садоводческих выходных? К тому же…

А вообще, она сама виновата. Была бы, если бы не пингвины. Нечего разгуливать в неглиже у всех на виду, можно ведь и нарваться. Повезло ей, что я– парень культурный, как собака на кость не бросаюсь. Даже на самую аппетитную. С другой стороны, дело тут не в костях и голоде.

Она– моя. В смысле, больше мне ничего не надо от этой жизни, ну, помимо разных глупостей вроде мира во всем мире. И другого не надо. Другой, то есть. И хоть убей, не чувствовал я возражений все эти минуты, пока прижимал её к себе! Ну ни капельки!

Правда, поползновений тоже не было. Пялилась только во все глаза, словно искала пропажу. Или ждала. Наверное, должен я был что-то такое сделать. Согласно местным обычаям. А может, наоборот, продемонстрировать туземную экзотику, пустившись во все тяжкие. Теперь-то гадать, увы, бессмысленно.

Эй, а что там пингвины лопотали? Я же не ослышался? Если они назвали мышку "госпожа гостья", значит ли это…

Лестница-чудесница закончилась на удивление быстро, не дав толком ни о чем подумать, а открывшийся вид располагал совсем не к размышлениям. Согласен насчет воды, что в одну два раза войти не нельзя, но когда твердая почва начинает фокусничать, это уже перебор.

Безразмерного ангара больше не было. Угадывались только его очертания, погребенные под хаосом галерей, башенок, балкончиков и прочих архитектурных изысков, которые, добро бы, были стационарными, так нет: прыгали с места на место под чутким руководством двух черно-белых шабашников.

Выглядели пингвины настолько занятыми и озабоченными, что я не стал задавать вопросы. Решили перепланировку сделать? Флаг им в руки. В крылья. Главное, чтобы мне посреди этого бедлама место нашлось. Можно, конечно, и на улице заночевать, в крайнем разе. Потому что вполне себе тепло и сухо. Но внутри гораздо, гораздо приятнее будет. Особенно в одной очень маленькой и очень уютной компании, которая…

Костик Борзовский, юрист и сын юриста, называл подобные коллизии "свидание с обременением": в изрядно потерявшей просторность комнате оказалось куда больше человек, чем я рассчитывал.

Мышка была здесь, что не могло не радовать, но соседние с ней кушетки занимали лица женского пола, в количестве целых пяти, а уж в качестве…

Наверное, хуже сочетания придумать было нельзя. Ну ладно, старая карга, с неодобрением глядящая, похоже, даже на неодушевленные предметы. Бог с ней. Но выводок местных школьниц под присмотром классной дамы оптимизма не внушал. А заодно тащил из глубин памяти то, что вспоминать не хотелось. Ни при каких условиях.

Единственный позитивный момент– явный и полный пофигизм присутствующих по отношению к внешнему виду. Моему, потому что все женщины, от мала до велика, утопали в нескольких слоях складок, рюш и воланчиков: на обозрение были выставлены только головы. В чепчиках. И вид получался весьма…

Дурдом, он дурдом и есть. Но не многовато ли соседок по палате?

– Не извольте беспокоить-ть-ть-ться! Изволите подождать-ть-ть-ть! Совсем чуть-чуть-чуть-ть-ть-ть!– прострекотали пингвины, заглядывая в комнату через одну из арок.

Отвечать им никто не стал. Ни выказывая недовольство, ни принимая извинения: как все сидели, так и остались сидеть. В полнейшем молчании. Глядя, каждая в свою…

Хотя нет, точка как раз общая. Я.

Даже старуха косится. Вроде и прикрыла глаза, а все равно чувствую: пялится. Хорошо ещё, что непонятно, с каким выражением. А вот остальные смотрят совершенно одинаково. Как зрители.

Кто-то наверняка был бы в восторге, окажись он на моем месте. Потому что публика. Потому что ждет. Но меня такие моменты напрягали ещё в детском саду, когда надо было читать стихи. Ага, с табуретки. А уж когда вокруг одни девчонки…

Да, именно вокруг. Я не уловил мгновения, когда три колобка, растопырившиеся воланами, скатились со своей кушетки, а потом отступать было уже поздно. Да и некуда, потому что школьницы ловко взяли меня "в клещи". И уставились. Снизу вверх.

– Вы здесь главный?– спросил колобок номер раз.

– Мужчина ведь всегда главный?– уточнил колобок номер два.

Третий, слава богу, промолчал, но посмотрел особенно, скажем так, призывно.

– Сударыни, сударыни мои, ведите себя пристойно!– заквохтала классная дама, нарушая стройные ряды воспитанниц.– А вы, сударь, не извольте гневаться, это все…

– Возраст. Переходный. Угу.

– Вы так хорошо осведомлены!

Да любой кретин знает, что нет ничего хуже младшей школы, особенно в женском исполнении.

– Но все равно же, он главный?– продолжил настаивать на своем первый колобок.

– По праву хозяина– несомненно,– подтвердила надзирательница-руководительница.

– А по обязанностям?

– С нашей стороны было бы крайне неучтиво…

– Если он хозяин, то должен заботиться. Потому что мы– гости.

Я, вообще-то, тоже. В смысле, гость. Хозяева тут крылорукие, трусливо сбежавшие с поля боя.

– А мужчина всегда знает, что делать!– продекламировал второй колобок.

Да, определенно. Особенно нижним мозгом. Вот с верхним получается хуже.

– Сударыни мои, нам, скорее всего, не по чину…