Текст книги ""Стоящие свыше"+ Отдельные романы. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Ольга Денисова

4–5 июня 427 года от н.э.с. Исподний мир

Крапа Красен, обжигая пальцы, снял с вертела тушку гуся, начиненную кислой капустой, и, ловко орудуя острым ножом, разрезал его на куски. По обеим комнатам землянки шел умопомрачительный аромат – Крапа сглотнул слюну и поднялся к двери.

Солнце еще не село, но в логе Змеючьего гребня уже смеркалось. Новый секретарь Крапы давно нарубил дров (аккуратная поленница стояла возле входа в землянку), принес воды лошадям и теперь кормил рыжего мерина морковкой, почесывая его за ухом. Почтовые голуби в голубятне ворковали и толкались, склевывая насыпанное им пшено.

– Волче! Бросай лошадей, пойдем ужинать, – позвал Крапа, и тот удивленно оглянулся – не ожидал, что ли?

Крапа вернулся в Исподний мир несколько часов назад и еще не успел изучить своего секретаря. Не было сомнений в том, что он будет докладывать Огненному Соколу о каждом шаге Крапы и передавать содержимое всех бумаг, которые через него пройдут. На это Крапа и рассчитывал: пусть Огненный Сокол думает, что все знает о чудотворах. Тем меньше у него будет подозрений. А Желтый Линь ничего – сноровистый парень, не лентяй: к появлению Крапы на Змеючьем гребне привел землянку в порядок (тут давно никто не жил), даже прочистил трубу, забитую сырой сажей. Сам нашел скважину с водой и догадался, как ее качать.

Приказ Тайничной башни – на время перебраться поближе к порталу (и к замку) и лично проследить за операцией уничтожения оборотня – он получил еще в Хстове, через хстовский портал. Там же он и перешел границу миров, потому что ехать из Храста в Славлену на авто значительно быстрей, чем добираться из Хстова на Змеючий гребень.

На этот раз Хладан решил сам взяться за дело, несколько часов инструктировал Крапу – не столько смерть оборотня его интересовала, сколько доказательства его смерти. Ночью нужно было встретиться с Пратой Сребряном, к завтрашнему дню вызвать сюда Огненного Сокола, написать несколько писем, в том числе третьему легату, – дел хватало. Но Крапа хотел немного отдохнуть, не торопясь приготовил гуся и собирался ужинать спокойно.

Желтый Линь не заставил себя ждать: спустился в землянку, ополоснул руки в умывальнике и растерянно оглядел обеденный стол.

– Садись. – Крапа указал на табуретку напротив себя. – Что смотришь?

– Да неловко как-то. Что вы мне еду подаете…

– Привыкай, раз сам не умеешь, – ответил Крапа. – Не брать же сюда еще и кухарку.

Желтый Линь сел прямо, глянул исподлобья и взялся за гусиную ножку.

– За что ты оказался в бригаде штрафников? – спросил Крапа через некоторое время.

– Избил калеку, уважаемого горожанина…

– Вот как? – удивился Красен. Желтый Линь казался ему человеком сдержанным и незлым. – По приказу Огненного Сокола?

– Нет. Он толкнул меня на улице.

– Ты или лжешь, или недоговариваешь. Я не верю, что секретарь пятого легата может избить калеку, это к лицу пьяницам из хстовских дозоров.

– Я уже давал объяснения на разбирательстве.

Крапа не стал настаивать, но решил при случае выяснить, что это за странный случай, и снова попытался разговорить Желтого Линя:

– Тебе нравится служба у пятого легата?

– Да.

– И чем?

– Чисто, сухо и тепло.

Лаконично…

– Ты родился Хстове?

– Нет. В деревне Усть-Углиш, это по Паромному тракту около пяти лиг от Хстова.

Какие бы вопросы ни задавал Крапа, Желтый Линь отвечал без видимой охоты. И было никак не нащупать какую-нибудь чувствительную его струну, сделать беседу оживленной. Поэтому после ужина Крапа коротко бросил ему: «Пойдем» – и направился на вершину Змеючьего гребня. И на этот раз угадал.

Солнце опустилось к рваному краю широкой дыры в облаках, окрасив их светящимися красками: от броского золота к багрянцу до сизой темноты по бокам. Небо над головой медленно теряло голубизну, обретая прозрачность, – черный космос еще терялся в серой дымке, но месяц уже поднялся над болотом. Удивительно, как солнечные лучи преображали мрачное болото: оно не казалось ни угрюмым, ни смертоносным – оно цвело, зеленело, блестело водой бочажков. Крапа уселся на камни гряды и повернулся к закату, приглашая Желтого Линя сесть рядом. А тот смотрел и смотрел на солнце во все глаза, как будто хотел запомнить, как оно выглядит. Многие люди этого мира так же провожают заходящее солнце, словно прощаются с ним навсегда.

– Красивый закат, – сказал Красен немного погодя. – Ты, наверное, видишь их редко?

– Да, – нехотя ответил Желтый Линь.

– Эту брешь в облаках пробила девочка-колдунья, за которой охотится Огненный Сокол…

Лицо Желтого Линя не изменилось, не дрогнул ни один мускул, он невозмутимо посмотрел на Крапу и спросил:

– Зачем вы мне это сказали?

Если бы Крапа не был чудотвором, он бы ничего не заметил и не понял. Но сказанное вызвало в новом секретаре не сомнения и не чувство вины, как ожидалось, а страх. Короткий импульс страха. Оборотень говорил о вкусе страха – и Крапа ощутил этот вкус. Как прикосновение языком к раскаленной игле – страх, которого змея должна бежать, потому что люди с таким вкусом страха в минуту опасности начинают соображать лучше. И Желтого Линя страх только подстегнул, мобилизовал.

– Хотел узнать, что ты об этом думаешь, – пожал плечами Крапа.

– Я обязательно должен что-нибудь вам сказать?

– Нет.

– Тогда я скажу, что думать не входит в мои обязанности. И кажется, Огненный Сокол охотится за девочкой по вашему приказу.

Желтый Линь произнес это без сарказма, равнодушно и холодно. Но Крапа ощутил новый укол – на этот раз короткий импульс ненависти. Впрочем, как раз это ему могло показаться – он считал, что Исподнему миру есть за что ненавидеть чудотворов. А Желтый Линь гораздо умней и циничней, чем представлялось Крапе. Когда-нибудь он обойдет Огненного Сокола.

– Знатуш в последнее время позволял себе пропускать мои приказы мимо ушей… – усмехнулся Крапа. – А этот кинулся выполнять, еще толком его не дослушав.

– Вы думаете, он его неправильно понял? – серьезно спросил Желтый Линь, не взглянув в сторону Крапы. И невозможно было определить, что это: прямая издевка или попытка заставить Крапу оправдываться.

– Вряд ли. – Оправдываться Крапа не собирался. – Но и рвение его по меньшей мере странно. Ты что-нибудь слышал о болотниках?

– Огненный Сокол спрашивал меня о них, но ничего не рассказал.

– Болотники поклоняются болоту и якобы по его приказу убивают колдунов. Может быть, Знатуш из их числа?

– Нет. Он служит Храму и исполняет приказы Стоящего Свыше, – улыбнулся Желтый Линь.

А, ну да, он же принимал участие в этой операции по вызволению и продаже колдунов… Из него вышел бы хороший дипломат – он владеет лицом и замечательно строит двусмысленные фразы.

Солнце ушло в облака, но зарево над горизонтом не погасло.

– Поразительно сильная колдунья. Таких еще не рождала земля. Думаю, ее появление предвещает перемены, – сказал Крапа.

– К лучшему или к худшему?

– Следовало бы ответить: «для кого как», но я скажу – для всех к лучшему. Разве солнечный свет не есть добро?

– Меня научили отличать Добро от Зла. – Желтый Линь снова взглянул на Крапу. – Солнечный свет есть добро только тогда, когда исходит от чудотворов. А если он исходит от колдунов, это не добро, а обман и соблазн. И, пожалуй, я пока подожду менять свое мнение на этот счет.

– Солнечный свет для этих мест – настоящее добро, и неважно, от кого он исходит.

– Я пропущу это мимо ушей. Надеюсь, это не приказ.

– Ты можешь опасаться это повторить, но запретить думать тебе никто не может. Или ты предпочитаешь и не думать?

– Мне не нужны чужие подсказки, чтобы думать. Я отлично понимаю, что происходит, так же как это понимает Огненный Сокол или третий легат. Не пытайтесь меня смутить или заставить сомневаться. – Отповедь была холодной и злой.

Да, в этом мире двадцать два года – далеко не юность, наивно надеяться на свое умение убеждать, это надо было делать раньше. Интересно, Живущий в двух мирах является ко всем сколько-нибудь заметным личностям этой страны в юности? Или кого-то может пропустить? Если так, то Желтого Линя он пропустил напрасно. А впрочем, почему пропустил? Может, оборотень когда-то пытался и его склонить на свою сторону?

– Скажи, ты когда-нибудь видел этого человека? – Крапа достал из-за пазухи фото оборотня.

Желтый Линь посмотрел на фото пристально, даже потрогал фотобумагу, а потом ответил:

– Да. Это он превратился в Змея. Его называли Живущим в двух мирах.

– А раньше? Раньше ты никогда его не видел?

– Нет. Во всяком случае, я такого не помню.

– Мы с тобой будем торчать здесь, в землянке, до тех пор пока его не убьют. И ты будешь помогать мне организовать его убийство.

– Мне кажется, Огненный Сокол справился бы с этим лучше нас с вами… – Улыбка тронула губы Желтого Линя, но что-то шевельнулось у него внутри. Может, он слышал легенды о Живущем в двух мирах?

– Разумеется, без него не обойдется. Мы будем лишь направлять и наблюдать. Давай вернемся в землянку, сегодня надо написать несколько писем, а солнца все равно уже не видно.

Желтый Линь поднялся с явным облегчением – почему-то этот разговор его тяготил. Но почему? В прошлый раз Крапа его откровенно допрашивал, нежелание говорить было понятно: он что-то скрывал. А сейчас? Вряд ли он надеется скрыть свою причастность к Огненному Соколу – он не столь наивен.

– Ты слышал легенды о Живущем в двух мирах? – спросил Крапа, поднимаясь.

– Легенды? Нет, в основном байки.

Каков! Никаких сантиментов. Убить героя баек совсем не то, что убить героя легенд.

Зато писал Желтый Линь очень быстро, при этом ровным, разборчивым каллиграфическим почерком: строчки прямые, поля вертикальные, концы строк четко рассчитаны – удивительная способность делать это на лету. Крапа продиктовал ему письма Стоящему Свыше и третьему легату и перешел к сообщению для Огненного Сокола, которое следовало отправить голубиной почтой. Желтый Линь достал из ящика узкий свиток тончайшей полупрозрачной бумаги – писать на ней он тоже умел. На этот раз почерк его был столь мелким, что разглядывать послание пришлось бы с помощью лупы, но таким же аккуратным и разборчивым. А Крапа подумал вдруг: куда, интересно, пятый легат может отправлять письма голубиной почтой?

– Где ты этому научился? – спросил он удивленно.

– Это моя служба, – ответил Желтый Линь.

– Пятый легат часто пользуется голубями?

– Нет. Довольно редко. Но пользуется.

Глядя на то, как пишет Желтый Линь, Крапа начал завидовать пятому легату. Казалось бы – малость, а так хочется, чтобы твои письма всегда были столь безупречны… Работать с таким секретарем – все равно что иметь дорогую безделушку, вызывающую всеобщую зависть, вроде булавки для плаща или огнива: необязательно, но престижно. И, конечно, Желтый Линь обладал многими другими способностями и добродетелями, но именно эта заставила Крапу подумать о том, как переманить парня от пятого легата к себе.

Желтый Линь перочинным ножиком (безупречно острым) отрезал письмо от свитка, мастерски свернул тонюсенькой трубочкой и спрятал в легкий депешник, который крепят к лапке голубя. Словно делал это каждый день!

– Отправить? – спросил он, оглянувшись на Крапу.

– Да, завтра на рассвете. Голуби с красной меткой, – кивнул тот. – Остальные письма утром отвези на заставу. Сейчас ложись, до рассвета часов пять осталось. А мне надо немного поработать.

Крапа ждал не меньше двух часов, чтобы убедиться в том, что его секретарь заснул. Дыхание его изменилось быстро – стало шумным и редким, – но Крапа не сомневался, что тот притворяется. Однако больше двух часов ждать не следовало – рассвет наступал слишком рано, поэтому Крапа вышел на гряду незадолго до полуночи и выпустил три шутихи с перерывом в пять минут: если Прата Сребрян не увидел их или не сможет выйти из замка, следующей ночью приглашение придется повторить. А сейчас оставалось только ждать.

Желтый Линь спал. Крапа выждал еще полчаса, надел плащ и направился на Лысую горку. Встречаться с Пратой в одной из землянок, выстроенных колдунами, было очень удобно, но он медлил. Во что во что, а в эту тайну нельзя посвящать Огненного Сокола. Крапа вышел на освещенную луной Лысую горку, сделал вид, что заходит в землянку, сам же, прячась в тени, вернулся под прикрытие Змеючьего гребня и замер.

Нет, Желтый Линь не выходил на свет. Крапа не заметил бы его, если бы стоял поодаль: парня выдал еле слышный шорох камешков, посыпавшихся из-под сапога. Крапа подобрался к нему вплотную и вполголоса сказал:

– Волче, возвращайся в землянку. Я расскажу тебе все, о чем буду говорить со своим человеком, а Знатушу ты скажешь, что не смог его рассмотреть. Скажи, что он был в широком плаще, говорил шепотом и лицо прятал под капюшон. Подходит?

– Вполне, – усмехнулся тот.

– Волче, я не шучу. Мне придется убить тебя, если ты увидишь этого человека. Его инкогнито стоит дороже самого лучшего секретаря Млчаны. Там в ящике стола лежат песочные часы. Возьми их, возьми молоток и каждые две минуты ударяй молотком по засову на дверях. Понятно?

– Понятно.

– Раз уж тебе не спится… – проворчал Крапа.

И в этот миг со стороны замка донесся вой ветра, а над далекой стеной взметнулся вихрь. В темноте, при ясной погоде его было трудно разглядеть, но в струи ветра вплелся туман с болота, и вихрь повис над землей, словно исидский джинн, выпущенный из бутылки (или кинский демон пустыни, исполняющий желания). Крапа покосился на секретаря: тот глядел на замок неотрывно, и в глазах его было восхищение. А еще – странная, необъяснимая печаль.

– Завтра здесь снова будет солнечно, – сказал Крапа.

Взор Желтого Линя потух, лицо обрело прежнюю невозмутимость, и он кивнул. Нет, не все так просто, как он говорит. Он понимает, что происходит, он знает, что есть добро, а что зло. И карьеру делает у пятого легата, а не в Особом легионе. Пожалуй, Огненный Сокол доверяет ему напрасно.

– Иди, – велел Крапа, и Желтый Линь не промедлил ни секунды. Но почему-то показалось, что ему трудно оторвать взгляд от поднятого колдуньей вихря. А через несколько минут (ветер еще кружился над замком) раздался едкий, отвратительный звук – молоток ударил по железному засову.

Прата Сребрян появился на Лысой горке за час до рассвета. Крапа боялся этой встречи, подбирал слова и интонации, но так и не смог найти нужных. Отец Сребряна умер в Исподнем мире во время эпидемии чумы на юге Млчаны. Ходили слухи, что он пытался лечить людей из окрестных деревень, вскрывая бубоны, заразился сам и умер, лишь на несколько дней опередив свою жену, которая ему ассистировала. Но это были слухи. Стоило большого труда выдать юного Сребряна за сына колдуна из соседнего замка, который умер вместе с родителями при сходных обстоятельствах. Мальчик никогда не бывал в Исподнем мире, воспитывался в закрытой школе, но от отца и матери хорошо знал язык молков. Он с радостью согласился отправиться в Исподний мир, продолжить дело отца. И теперь Крапа раздумывал, какое дело отца так хотел продолжить Сребрян? Уж не спасение ли людей Исподнего мира от бедности и болезней? Или школа чудотворов навсегда отравила его сердце холодной расчетливостью и цинизмом?

Во всяком случае, Сребрян не давал повода сомневаться в его преданности клану чудотворов. И Крапа побоялся двусмысленностей, просто изложив разработанный Хладаном план убийства оборотня.

– На рассвете к воротам замка подойдут люди и потребуют встречи с Живущим в двух мирах. Вряд ли он откроет ворота: сначала захочет поговорить с ними со стены. В эту минуту и нужно стрелять. Засов в калитке ворот нужно заклинить таким образом, чтобы ее невозможно было открыть в течение хотя бы получаса. Есть и еще условия. Стрелять нужно из арбалета, в спину, чтобы болт толкнул его со стены вниз. Угол выстрела должен быть рассчитан так, чтобы он упал на каменный мост.

– А если он не захочет говорить с людьми? Не выйдет на стену?

– Захочет. А чтобы он не вышел через калитку на мост, она и должна быть закрыта. Ворота будут заперты снаружи.

Крапа считал этот пункт плана самым уязвимым. Если мост не будет поднят, а ворота и калитка заперты снаружи, оборотень почувствует подвох.

– А если Милуш решит держать мост поднятым? Такая блажь частенько приходит ему в голову.

– Еще лучше: вывести из строя подъемный механизм моста проще, чем запереть ворота снаружи. Тогда из замка вообще никто не сможет выйти, пока мост не опустится.

– Но тогда он не упадет на камни.

– Это не самое важное условие, тогда у людей из Особого легиона будет больше времени, чтобы забрать тело. И если его не убьет выстрел, он захлебнется в трясине. А если не успеет – люди Огненного Сокола его добьют. Так что поднятый мост даже выгодней.

– Есть еще одно… Во-первых, я плохо стреляю из арбалета. Во-вторых, в замке нет ни одного арбалета. Откуда такое странное условие?

– Видишь ли… Длина арбалетного болта позволяет точно определить, как глубоко в тело он вошел. – Красен кашлянул. Поймет или нет?

– А длина стрелы разве нет?

– Можно выстрелить укороченной стрелой, тогда поверхностную рану нетрудно принять за глубокую.

«Ну же, Прата Сребрян! Ты понял, о чем я говорю?»

– Я возьму стрелу нормальной длины. Укороченной стрелой выстрелить гораздо трудней, привычки нет. А если кто-то сомневается, пусть вынет стрелу из тела и посмотрит, достала она до сердца или нет.

– Есть еще одно… Я не должен говорить этого, но, мне кажется, Приор Тайничной башни не осудил бы меня. Ты знаешь, что тот, кто убьет змея, сам превратится в змея?

– Знаю.

– И ты все равно готов его убить?

– Еще неизвестно, ведь я чужак здесь. И потом, я убью не змея, а человека. Но я готов идти на риск – возможно, это мое призвание.

Расставаясь со Сребряном, Крапа не чувствовал удовлетворения, но убеждал себя в том, что сделал все возможное. Если Сребрян побоится превращения в змея, ему на блюдце с золотой каймой поднесли решение – укороченная стрела.

Занимался рассвет, каждые две минуты молоток ударял по засову, и Крапа поспешил к землянке.

Желтый Линь держал в пригоршне голубя с красной меткой на лапке, и тот пил воду у него изо рта.

– У Знатуша научился? – кашлянул Красен.

Желтый Линь выплюнул воду и улыбнулся:

– Огненный Сокол кормит Рыжика мясом. Голуби мяса не едят.

К птичьей лапке уже был привязан депешник, и Желтый Линь подбросил голубя вверх: тот захлопал крыльями, поднялся выше, над деревьями, и его белые перья вдруг окрасились розовыми красками ясного рассвета.

– Полетел… – Желтый Линь, запрокинув голову, долго провожал птицу глазами, а потом зевнул и тыльной стороной ладони словно снял пелену с лица. Веки у него припухли и покраснели – ведь так и не заснул…

– Сам себя наказал, – усмехнулся Крапа. – Иди дописывай доклад Знатушу. О моей встрече с человеком из замка. А потом – на заставу.

6 июня 427 года от н.э.с.

Получив от Горена приглашение посетить его скромную славленскую квартиру, Йера никак не мог отделаться от мыслей о несчастном юноше. И оправдывал себя тем, что парень – единственная пока зацепка, которая поможет выстроить правильную картину мира, выбрать сторону, на которую встать.

Не доверяя даже секретарю, Йера сам выяснил, какое полицейское управление занималось делом Горена-старшего, и на следующий же день перед возвращением домой заехал в Речину, предупредив полицейских телеграммой. В уголовной практике он чувствовал себя как рыба в воде, в отличие от большой политики, и эта поездка показалась ему чем-то вроде отдушины, временным возвращением в привычный и прочный мир.

Известность сыграла ему на руку – детектив, который вел дело Горена, не только дождался приезда Йеры, но и вышел встретить авто, заранее распахнув ворота: он был польщен вниманием председателя думской комиссии. Это был типичный сельский страж порядка: простоватый служака, однако не лишенный смекалки и чутья – иначе не выбился бы в детективы.

– Дело Югры Горена трудно забыть, – сказал детектив, усадив Йеру за стол в своем тесном, заваленном бумагами кабинете. – Чаще мы расследуем последствия пьяных драк и кражи садового инвентаря. Мы уже хотели передать дело в Славлену, но внезапно нам пришло распоряжение его закрыть.

– Простите, от кого пришло это распоряжение? – тут же насторожился Йера.

– От окружной прокуратуры. Ничего удивительного, Горен был совершенно сумасшедшим, и врачи из клиники доктора Грачена дали нам заключение о параноидном психозе. В прокуратуре решили, что незачем тратить казенные средства на расследование очевидного самоубийства. Но, положа руку на сердце, я до сих пор сомневаюсь в том, что это самоубийство. Знаете, слишком напоминает анекдоты о нерадивых полицейских. Я потому и вел расследование так тщательно, опасался, что меня поднимут на смех.

Возможно, это было первое и последнее громкое дело в его карьере, потому детектив и проявил служебное рвение.

– Ну почему же… Если человек бросается в расплавленный металл, он, наверное, рассчитывает быстро умереть.

– Какое там… – Детектив поморщился и махнул рукой. – В том ковше было не больше четырех кубов[37]37
  Куб (здесь) – разговорное, кубический локоть, около 0,125 м3.


[Закрыть], Горену чуть выше колена. Он скончался через несколько часов, слава Предвечному, не приходя в сознание. Я брата его подозревал, очень уж ему была выгодна смерть Горена.

– Но разве он наследовал брату? – переспросил Йера. – Ведь у Югры Горена есть сын.

– По завещанию сын получал треть дела, а не половину. К тому же брат становился опекуном, и, есть у меня подозрения, он успеет добиться признания мальчишки недееспособным, чтобы сохранить дело в своих руках. Но там было больше десятка свидетелей, и все в один голос твердили, что брат не толкал Югру Горена, а, напротив, старался удержать.

– А… его довольно было толкнуть? – удивился Йера.

– Края ковша на четверть локтя выше пола, его опускают, чтобы чугун из домны тек вниз. А потом поворотным краном поднимают. Вот я и думал, что брат нарочно его к ковшу подвел. Но свидетели…

– Вы думаете, он надавил на рабочих? Ведь это не исключено.

– Сначала я тоже так думал. К тому же допрашивать их было невозможно трудно, некоторых рвало прямо у меня в кабинете. Зрелище, я вам скажу, они пережили – никто не захочет вспоминать, да еще и в подробностях. Горен, говорят, выбраться из ковша пытался, его двое рабочих вытащили, которые постарше и нервами покрепче. Мальчишку Горена с припадком в клинику увезли, он и так малахольный был, а после этого совсем слетел с катушек. Твердит, что скоро свод обвалится и все сгорят так же, как его отец. – Детектив покачал головой, всем видом выражая, как абсурдна мысль о падении свода.

У Йеры мороз пробежал по коже: раньше он думал о катастрофе беспредметно, отвлеченно, а тут вдруг представил магму, льющуюся по улицам Славлены, – воистину, смерть старшего Горена в этом свете выглядела леденящим душу пророчеством…

В мозгах детектива вдруг что-то щелкнуло, глаза загорелись от любопытства:

– Вы, может, думаете, это как-то связано с Врагом? Ведь его тут, у нас, совсем рядом с плавильней Горенов нашли…

Йере не приходила в голову эта мысль. Наверное, потому, что существо, найденное в лесу, вовсе не было Врагом. Но… не слишком ли много безумцев водится в окрестностях Речины? Йера готов был поверить, что страх Ясны перед Беспросветным лесом имеет под собой основания. А может, это дело рук призраков? Или мрачунов?

– Вы позволите мне взять с собой материалы дела? Официально, конечно, – спросил Йера, вглядываясь в кромку леса за окном.

– Разумеется. Нам ведь оно не нужно, в архиве пылится.

– Скажите, а в ваших краях в то время не было отмечено появление призраков?

– Нет. Слухи, конечно, о них распускали, ну да это везде так, верно?

– А мрачуны в Речине есть?

– Ну, скажете тоже! – фыркнул детектив. – Если бы знать! Но полиция ведь за это не отвечает… Мы, если что, сразу докладываем куда следует, но ни тогда, ни в последнее время у нас ничего такого не было.

Дело Горена в самом деле велось со всем возможным тщанием и закрылось в соответствии с законом, за отсутствием состава преступления. Пожалуй, это было неподходящее чтение на ночь, но Йера просмотрел дело полностью, надеясь обнаружить то, что ускользнуло от добросовестного сельского детектива.

Появление хозяев в цехе никак не являлось из ряда вон выходящим, они бывали там ежедневно. В этот раз речь шла о ненадежной лебедке деревянного крана. А вот присутствие младшего Горена для всех оказалось неожиданностью. Зачем он явился в плавильню, никто сказать не мог, а его самого, по требованию врачей, не допрашивали. Но и подозревать его не было оснований, он, по словам свидетелей, стоял у самого входа, в трех десятках локтей от ковша – скрупулезный детектив на плане цеха изобразил, кто и где находился в момент трагедии.

Плавильня Горенов делала чугунные и стальные чушки, поэтому чугун из домны выливался или в изложницы для слитков, или в ковш, который краном переносили к конвертору для выплавки стали. Детектив, зацепившись за ненадежность лебедки, поинтересовался даже тем, в каком случае чугун сливали в изложницы, а в каком – в ковш. Но выяснил, что и в этом нет ничего странного: неисправность лебедки не могла привести к падению ковша. Братья Горены вошли в цех, когда выпуск чугуна еще не начался, и долго спорили, стоит поменять лебедку или вложиться в новый кран, работающий на магнитных камнях. Происходящее было обыденным, ничто не предвещало трагедии. Младший Горен появился в цехе как раз в тот миг, когда в ковш пошел чугун. Его отец вдруг замолчал на полуслове, повернулся к домне и показал пальцем на лившийся металл. На лице его был ужас, это отметили четверо свидетелей. А один из них сказал: «Он словно увидел призрака».

Югра Горен двинулся к домне медленно, словно шел вслепую, с вытянутой вперед дрожащей рукой. Сначала его брат оставался на месте, лишь с удивлением смотрел на происходящее. Потом окликнул Горена: «Эй, ты куда?» И только когда до ковша Горену оставалось несколько шагов, брат кинулся за ним и взял за плечо. Горен не остановился. Брат ухватил его обеими руками, между ними началась короткая борьба. Горен поднялся на край ковша, с неожиданной силой оттолкнул брата и шагнул вперед.

Детектив по многу раз и по-разному спрашивал свидетелей, не мог ли брат толкнуть Горена в ковш, ведь они боролись. И все свидетели в один голос говорили, что этого не было. Не мог ли Горен потерять равновесия от толчка? Нет. Он сначала оттолкнул брата и только потом шагнул в ковш.

Записи допросов Збраны Горена в этой части ничем не отличались от других показаний. И прочие показания брата подтверждали их друзья и знакомые. Да, Югра Горен страдал меланхолией, но ни припадков, ни лунатизма, ни отключения сознания раньше у него не бывало. О самоубийстве он не заговаривал и попыток убить себя не совершал. Да, он, случалось, употреблял опий, но морфинистом не был. Да, он был человеком со странностями и странными увлечениями, от чего у него и развилась меланхолия, но никто не видел в этом смертельной опасности.

Заключение врачей полностью опровергало мнение близких и друзей Горена. Чрезмерное увлечение экстатическими практиками вызвало серьезное расстройство психики, которое принято называть схизофренией, и ее закономерным итогом стал параноидный психоз, сопровождаемый галлюцинациями, усугубленный к тому же употреблением дурманящих веществ. Конечно, врач, выступивший экспертом, иногда вставлял слова «возможно», «по всей вероятности» и «скорей всего», но общий тон заключения был весьма категоричен: вот что случается с теми, кто чересчур увлекается мистикой, не имея представления о мистицизме.

Однако, получив бесспорный довод для закрытия дела, детектив на этом не остановился, словно чуял какой-то подвох. Ему не дали разрешения на обыск дома и на изъятие бумаг и личной переписки Горена (значит, дневники изъяла не полиция, как утверждал Града!), ему не позволили допросить младшего Горена и запретили копаться в сущности экстатических практик. Но все равно в дело лег еще один протокол – с записью допроса некоего Жданы Изветена, который был близким другом Горена и вроде бы знал толк в медитациях, которыми увлекался Горен.

Изветен отвечал на вопросы односложно, даже сухой язык протокола позволял заметить, что ему неприятен этот допрос, в чем не было ничего удивительного, учитывая герметичность мистицизма. Детектив хотел понять, что же за видение толкнуло Горена на смерть. Изветен не сказал ему ничего определенного, из протокола было ясно, что это не последний допрос, но окружная прокуратура закрыла дело и повторный допрос не состоялся.

Йера долго не мог уснуть, перебирая в памяти подробности дела, и однажды даже встал и спустился в библиотеку, чтобы заглянуть в бумаги еще раз: ему показалось, что закрытие дела как нельзя кстати помешало повторному допросу Изветена, который как раз мог пролить свет на произошедшее, и Йера искал подтверждения этому в документах. Словно кто-то очень не хотел, чтобы Изветену задавали ненужные вопросы!

Горен погиб в полутора лигах от того места, где Йока появился на свет. Смерть эту можно было считать если не пророческой, то символичной – в случае обрушения свода многих ждет та же участь. Если верить словам сына, Югра Горен предсказал свою смерть. Впрочем, он мог действовать как раз под влиянием этого предсказания. И под влиянием идеи о крушении свода.

И тут Йера подумал о святилище, устроенном безумным получеловеком. Вспомнил слова: «Он будто увидел призрака». Ведь призраки тоже сводят людей с ума! Может быть, в смерти Горена виновны именно они? Ведь не зря Беспросветный лес считают плохим местом. Может быть, его убил Исподний мир? Мало ли что об этом говорит младший Горен – кто сказал, что он не ошибается… Или… рядом находился мрачун – удар мрачуна тоже может свести человека с ума.

Однако врач, сделавший заключение, даже не предположил ничего подобного, а он, наверное, знает, как выглядят последствия удара мрачуна или появления призрака. Но… кто же знает, какие еще инструменты имеет Исподний мир… Даже если Исподний мир не есть абсолютное зло, от чего Йере было не так просто отрешиться, даже если существует энергетическая модель двух миров, даже в этом случае – Исподнему миру есть за что мстить Обитаемому, есть за что его ненавидеть… Ведь явилось же чудовище, чтобы прорвать границу миров. Может быть, смерть Горена – предупреждение?

Йера не выспался и поехал в Славлену раздраженным, с тоской думая о том, что от него снова будут требовать казни несчастного получеловека, найденного в лесу. Соблазнительное решение, особенно в свете того, что Враг – Йока – не разрушитель, а спаситель Обитаемого мира. Важан недаром направил Йеру в лес, он хотел прикрыть Йоку. И Инда считал это правильным. Но доверять Инде Йера теперь не мог, так же как не мог доверять мрачуну Важану. «Иногда можно казнить и младенца»! Нельзя, Йера был уверен – нельзя!