Текст книги ""Стоящие свыше"+ Отдельные романы. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Ольга Денисова

6 июля 427 года от н.э.с. Исподний мир

К обеду Красен и его товарищ вернулись. Из-за присутствия гостя Волчок не ждал приглашения к столу, хотя они с Красеном всегда обедали вместе. Но тот не стал нарушать традицию и позвал Волчка в столовую.

– Надо иногда делать перерывы, – сказал он. – Не спеши, возможно, у тебя будет не два, а три дня на эту работу. Господин Хладан думал, что, прогулявшись по Хстову, носом почует логово оборотня, но увы, искать его придется гораздо дольше, чем казалось.

И Волчок не сомневался, что Красен искренне этому рад.

Господина Хладана утомила прогулка (Красен сказал, что чудотворам непривычен воздух Исподнего мира), и после обеда он ушел отдыхать в гостевую комнату, а Красен взялся диктовать Волчку дневники – и работа двинулась гораздо быстрей.

– Я хотел сказать тебе о еще одном открытии, которое неожиданно сделали мы с Хладаном, – как-то прервавшись на несколько минут, начал Красен. – Не знаю, интересно тебе это или нет.

– Почему же не интересно? – пожал плечами Волчок.

– Ты можешь мне не поверить… Но те стихи, что я тебе когда-то диктовал, написаны Живущим в двух мирах…

– Что? – переспросил Волчок на всякий случай. – Как вы сказали?

Он послал Спаске стихи Змая? Пожалуй, это было первое, что пришло ему в голову.

– Ты не ослышался, – прищурившись, сказал Красен. – Их написал Живущий в двух мирах.

– А… а сказки?

– Да, и сказки тоже, конечно. Я сам не поверил в это сначала, хотя… кое-что знал. Я понимаю, в это почти невозможно поверить, человек не может жить так долго. Но Живущий в двух мирах не совсем человек. И дневники Айды Очена это косвенно подтверждают, ведь Заур, о котором он пишет, тоже мог превращаться в змея и жил очень долго.

– Вы хотите сказать, что Живущий в двух мирах и есть тот самый философ?

– Это очень возможно.

«Кровь змея, который убил Айду Очена»… Волчок всегда думал, что это… что-то вроде иносказания, легенды рода. Право, никто ведь не верит, что в его жилах течет кровь желтого линя, а предки Огненного Сокола были хищными птицами. Только в роду у Змая способность превращаться в змея передается по наследству. А выходит… выходит, Змай живет на свете больше пятисот лет? В это Волчок не поверил бы никогда в жизни, если бы не уверенность Красена.

– Вы, может, посмеяться надо мной хотите? – на всякий случай переспросил Волчок.

– Да нет, мне впору над собой посмеяться… А он ведь мне говорил, сам говорил… А я не поверил, думал, он прикидывается.

– А вы встречались со… – Волчок чуть не сказал «со Змаем», но вовремя прикусил язык, – с Живущим в двух мирах?

– Да, однажды мне довелось с ним встретиться. Здесь, в этом кабинете. И я многое бы отдал за вторую встречу. Теперь, когда я знаю гораздо больше.

– Вы поэтому сказали, что он мертв? Тогда, на новой гати возле замка?

Красен вдруг оглянулся на дверь, сложил недовольно губы и тихо сказал:

– Придержи язык. – А потом добавил погромче: – Он был мертв тогда, мертв, у него не билось сердце!

Ах вот как… Значит, не ошибся третий легат, не ошибся Волчок – Красен боится, что о его делах узнают его товарищи. И вовсе не интересы чудотворов движут поступками Красена, вовсе не их волю он несет в этот мир… А что тогда? Что ему нужно? Деньги? У чудотворов столько денег, что они могут купить весь Хстов целиком. Власть? Но власти выше, чем у чудотворов здесь, и не бывает. Целый мир стоит перед ними на коленях и любит их беззаветно и преданно. Что же еще может быть нужно чудотвору? В его нравоучительные речи Волчок не верил, усматривал в них подвох, попытку влезть в доверие. И чем больше он доверялся Красену, тем сильнее подозревал злой умысел. Потому что помнил: чудотворы – это злые духи, отнимающие у людей сердца.

* * *

Вечный Бродяга вышел из храма угрюмым и задумчивым.

– Змай, признайся, ты все это делаешь, чтобы убедить меня прорвать границу миров, – сказал он, но Спаска не заметила в его словах особой убежденности. И глаза его бегали и посматривали в землю.

– Я этого и не скрываю.

– Ты думаешь, я должен пожалеть этих глупцов, стоящих на коленях в храме? Или этих отвратительных заразных уродов, которые попрошайничают на улицах?

Он вовсе так не думал. Он был, скорей, испуган и потрясен увиденным в Хстове и теперь храбрился, прикидываясь равнодушным и безжалостным. Спаска отчетливо понимала: он думал не о прорыве границы миров, как бы отцу этого ни хотелось. Он негодовал.

– Нет, Йока Йелен. Не жалеть. Жалость не всегда полезное чувство.

– А что тогда? Ты, помнится, сказал, что в мире много несправедливостей и ты не готов устранить все. Так вот, я тоже не готов! Ты не стал освобождать колонию, тебе наплевать на наш мир, так почему я должен думать о людях твоего мира?

– Какой же ты мелочный и мстительный, Йока Йелен, – рассмеялся отец. – На самом деле речь вовсе не о спасении людей моего мира. Энергия – не богатство, которое в одночасье свалится им на голову, после чего они заживут довольно и счастливо.

– И о чем же тогда речь?

– О нарушенном равновесии. О том, что происходящее не столько несправедливость, сколько глупость, ошибка, и ошибка фатальная для обоих миров. Тупик, деградация и медленная смерть для моего мира и страшная катастрофа для твоего.

– Катастрофа – лишь твое предположение. Почему я должен считать твой расчет верным, а расчет чудотворов – ошибочным?

Вечный Бродяга фальшивил и даже не старался это скрыть. Он хотел, чтобы отец убедил его. Он напрашивался на это убеждение, потому что сам не готов был принять на себя ответственность. Нет, он совсем не боялся смерти. Он не думал о своей смерти, а Спаска думала. И как отец может шутить, смеяться, в чем-то убеждать Вечного Бродягу? Как он может толкать его на смерть и не чувствовать хотя бы сожаления, хотя бы малую толику вины? Неужели и вправду сонм этих заразных уродов стоит того, чтобы отдать за них жизнь?

Спаска вспомнила, как Славуш раздавал деньги обезумевшим от жадности потаскухам, – Йока Йелен не стал бы этого делать. Он из тех, кто никогда не попадает в такие дурацкие ситуации. Он царевич. Но… Он готов был умереть и не думал о смерти – только об ответственности, о правильности выбора, который ему предстоял.

Чем ближе они подходили к площади Восхождения, тем сильней у Спаски билось сердце. Да, в это время Волче наверняка был на службе, но вдруг? Вдруг именно сегодня он освободился раньше? Спаска старательно заплела чуть отросшие волосы в косу – получилось, конечно, смешно и даже глупо, но под капюшоном этого было не видно. А еще ей очень понравилось платье, которое ей купил отец: из кинского шелка, серо-голубое, с семью юбками, добротным корсетом и очень широким вырезом. И богатая ткань, и кружева, и тонкая вышивка – все говорило о том, что это очень дорогое платье – Спаска еще ни разу таких не надевала. И ей хотелось, чтобы в этом платье ее увидел Волче. Конечно, Йока Йелен пялился ей на грудь, краснея и пряча взгляды, но Спаска снова не стала смеяться – пусть смотрит, жалко, что ли? Волче никогда так на нее не смотрел – наверное, этот взгляд и отличает мальчишку от мужчины.

И тут Спаска вспомнила вышитую для Волче рубаху, которая осталась в замке, – и пожалела чуть не до слез, что не сможет сделать ему подарок. Отец сказал, что такая рубаха гвардейцу не по средствам, что ее впору подарить Государю, – но это он нарочно, чтобы Спаске было приятно. Ей и самой понравилось: вышивка белым шелком по белому батисту не бросалась в глаза, а лишь переливалась, поблескивала. Впрочем, отец, как всегда, все испортил своими дурацкими шутками, сказав, что надо было вышивать не волка, а что-нибудь на рыбную тему… И не белым шелком, а желтым.

Мамонька обрадовалась до слез их появлению, обнимала Спаску, называла доченькой, но неотрывно смотрела на отца и вытирала слезы украдкой, думая, что он их не видит. И обняла его коротко и крепко, будто ничего не случилось, будто они расстались только вчера и она вовсе не знала о его смерти.

– Вот, еще Йоку Йелена обними. – Отец подтолкнул вперед Вечного Бродягу, который смутился и постарался отступить на шаг.

– Ой, – ахнула мамонька. – Какое имя занятное, как у чудотвора. И какой паренек ладный…

– Ага, как белокрылый чудотвор… – усмехнулся отец. – Только Йока Йелен вовсе не белокрылый чудотвор, а как раз наоборот – чернокрылый мрачун.

– Кто-кто? – не поняла мамонька.

– Добрый дух. Покорми его хорошенько, а лучше всего ему сейчас лечь в постель, он болеет. Да и я что-то устал и проголодался.

– Сейчас, сейчас обед будет. Я же как чувствовала, что сегодня гости у меня появятся. – Мамонька хотела потрепать Йоку Йелена по голове, но он в испуге отстранился и придержал шапку рукой.

– Ты не бойся, Йока Йелен, – сказала ему Спаска на языке Верхнего мира, – мамонька очень добрая. С ней можно… по-простому, понимаешь?

– Йока Йелен к простоте не привык, – пояснил отец и подтолкнул того к столу. – Он человек богатый и знатный, чтобы разные там трактирщицы по голове его гладили.

Через десять минут Йока Йелен, поклявшийся, что не станет есть мяса в этом городе, за обе щеки уплетал жареный свиной окорок с кислой капустой и запивал его вином, уже не так смущаясь присутствия мамоньки. Только шапку не снял даже за столом – стеснялся повязки. Ему стало лучше, он начал привыкать к тяжелому воздуху чужого мира – Спаска видела, чувствовала каждый его вздох.

– Ты знаешь, что Спаска мне теперь доченька? – спросила мамонька, присев напротив отца за стол.

– Да уж слыхал… – ответил отец. – А где «сынок» твой? Жив еще?

– На службе, конечно. Вчера рано пришел, а сегодня – неизвестно.

– Как дела у него?

– Ой, не знаю… Он же мне ничего не рассказывает. Я и спрашивать боюсь. Что-то у него там опять случилось дней десять назад, пришел – на нем лица нет. Ужинать не стал, ушел к себе, ничего не сказал. А ночью слышу: стонет, мечется, места себе не находит. Я уж думала, горячка у него, поднялась наверх, воды ему отнесла. Что с тобой, – спрашиваю, а он говорит: сон дурной приснился. Все, говорит, хорошо. Три дня дома сидел, только к Зоричу ходил иногда. А еще начальник его сюда зачастил. Знатуш Огненный Сокол. Так вот, перед этим Волче его как раз отсюда выгнал. Ну, чтобы Знатуш ко мне не лип. Вот я и думаю: не сделал ли он мальчику какой-нибудь подлости?

– Знатуш, говоришь? – усмехнулся отец. – И что, сильно лип?

– Ты мне ревнивца-то тут из себя не корчь. Ты там по чужим постелям скачешь, а я верность тебе хранить буду? Да не дождешься!

– Кроха, ты слышала? Я чуть не умер в страшных мученьях, лежал не поднимая головы, а у нее тут Знатуш!

– Мамонька, он нарочно шутит, – улыбнулась Спаска. – Он не ревнует вовсе. А Волче правда Огненного Сокола отсюда выгнал?

– Правда. Тот даже на саблях ему биться предлагал, только Волче не согласился. Нечего, говорит, тут биться, я здесь живу, и точка. И еще сказал: я на брюхе ни перед кем не ползаю, и перед вами не буду.

– Дурак твой Волче, – сказал отец. – Дружить надо с Огненным Соколом.

– Вот ты с ним и дружи! – ответила мамонька. – А мальчика не тронь. Он меня защищал.

После обеда отец отвел Йоку Йелена наверх, а Спаска осталась с мамонькой. И поговорить ей хотелось, рассказать обо всем, и про Волче расспросить. И… каждую секунду она ждала, что он сейчас зайдет под звон колокольчика и крикнет от двери: «Мамонька, это я».

Но время шло, давно миновал час ужина, на улицах стало тихо, наступали сумерки, а его все не было. Отец, позевывая, спустился в трактир (а Спаске очень не хотелось при нем встретить Волче), поужинал, сходил к Зоричу и успел вернуться, а Волче все не появлялся. Отец уселся на кухне, расспрашивая мамоньку о делах в Хстове, а Спаска потихоньку подошла поближе к двери, делая вид, что протирает и без того чистые столы.

Волче запыхался так, будто долго бежал. И дверь он распахнул широко, и ничего не сказал на пороге – только огляделся. Он вовсе не удивился, увидев Спаску, и уже через секунду обнимал ее, целовал ей волосы, прижимал к груди и шептал:

– Маленькая моя… Маленькая моя девочка, как же я скучал по тебе…

– Куда? – услышала Спаска окрик мамоньки. – Сиди здесь!

Это она отцу… Только он мамоньку не послушался и тут же кашлянул у Спаски за спиной:

– Ну что, много писем со стихами ты написал моей дочери?

– Если бы я знал, что это твое стихотворение, я бы послал что-нибудь другое… – ответил Волче, не смутившись, а Спаска ахнула и оглянулась.

– Татка! Ты же говорил, что это классика старинной поэзии!

– А что, мое стихотворение не может быть классикой старинной поэзии? – как ни в чем не бывало пожал плечами отец.

– Ах ты… – Спаска задохнулась. – Ах, какой же ты…

Она и без этого знала, сколько лет отец живет на свете, хотя он никогда об этом не говорил. Но как же она не догадалась сразу, что это его стихи? Ведь то воспоминание о пыльном и солнечном Хстове – ведь это было его воспоминание… И то, что он говорил тогда об этих стихах, – можно было сразу догадаться…

– …какой я негодяй? – довольно спросил отец.

– Нет! Какой ты застенчивый, оказывается, – засмеялась Спаска.

– Я? Застенчивый? Да ничего подобного! Эти стихи я написал в шестнадцать лет! Чего мне смущаться, интересно? Я уже в семнадцать считал, что это полная чушь.

– Господин Красен очень любит твои стихи, – усмехнулся Волче. – Многие знает наизусть. Кстати, именно сегодня он сообщил мне, что это стихи Живущего в двух мирах.

– Да-да, господин Красен… Именно о нем я и хочу узнать что-нибудь полезное, а ты тут с девушками обжимаешься… Давайте быстренько обменяйтесь письмами, которые друг другу написали, и поговорим уже о деле.

– Я не обжимаюсь с девушками, я обнимаю свою возлюбленную. А ты мог бы выбирать выражения хотя бы из уважения к целомудрию своей дочери, – ответил Волче.

– Ах, ну да, конечно, я так и хотел сказать «пока ты тут обнимаешь свою возлюбленную». – Отец деланно шаркнул ногой. – Я забыл, что ты теперь человек просвещенный, читал классику старинной поэзии…

– Татка, перестань, – сказала Спаска. – Волче, он сам признался мне, что это он из ревности. Пойдемте ко мне, я написала вам столько писем…

– Только по-быстрому, – кашлянул отец. – Я в самом деле тороплюсь.

И когда они поднимались по лестнице, Спаска слышала, как мамонька шипит на отца:

– Вот какой ты змей на самом деле! Правильно в Хстове говорили про твою змеиную душу! Что ты суешься? Это их дело, молодое.

– Было бы у меня семь дочерей, я бы, может, радовался…

– А кто тебе помешал иметь семь дочерей? Два десятка жен иметь тебе ума хватило!

6–7 июля 427 года от н.э.с.

Посадив Ясну, а с нею Милу и прислугу на поезд, Йера как можно скорее вернулся домой и больше никуда не выходил, даже в сад. Это был первый день каникул, и, конечно, кой-какая работа в Думе все же оставалась – отменялись лишь заседания и официально приостанавливалась работа думской комиссии, – но Йера решил, что дела подождут. Ему была невыносима мысль о появлении в Думе, о шепоте за спиной, о смешках и косых взглядах – этого ему с лихвой хватило на вокзале. Он с ужасом думал о том, как долго Ясна будет добираться до уединенного домика в горах – и всю дорогу на глазах у людей, знающих, кто она такая и почему уезжает.

Поздний закат снизу окрасил облака в тревожный огненно-малиновый цвет, не тронув их сизой темноты сверху, и Йера вспомнил карьеры Магнитного, вид на Внерубежье – там закат был зловещ и грозен. Что услышал Града Горен? «Я иду»? Может быть, Исподний мир – это иллюзия, проекция, но огненная трещина в четверти лиги от свода – не плод чьего-то воспаленного воображения, а осязаемая реальность. А значит, сделанный в Думе доклад – это правильный поступок.

Может быть, Исподний мир привиделся и Горену, и Изветену, и ему, Йере, может, он не материален, но откуда тогда взялась сила у Внерубежья? Полутысячелетняя дань… Ведь именно данью Танграус назвал то, что пятьсот лет копилось за сводом. Или Танграус тоже видел проекцию и иллюзию? Неужели иллюзией был лик Инды в храме Исподнего мира и проекцией – люди, стоявшие перед ним на коленях?

Йера хотел включить настольную лампу – закат догорал, в библиотеке стало сумрачно. Злость, совершенно ему несвойственная, накатила неожиданно. И хотя время было довольно позднее, он вызвал Суру звонком – старый дворецкий остался в доме один из всей прислуги. Наверное, нужно было отложить задуманное на утро, но внутри кипело негодование, от которого тряслись руки и срывался голос.

Йера едва дождался появления дворецкого, нетерпеливо распахнув дверь в библиотеку.

– У нас есть свечи? – спросил он, едва Сура перешагнул порог гостиной.

– Конечно, – невозмутимо ответил тот.

– Все… Слышишь, все до единого солнечные камни – прочь! Сегодня же, сейчас же!

Сура ни о чем не спросил, даже не пожал плечами, словно ждал чего-то подобного давно и с нетерпением. До глубокой ночи они вдвоем вынимали из светильников солнечные камни и выносили в кладовку, кое-где заменяя их на свечи. А когда дело было сделано, взгляд Йеры упал на телеграфный аппарат. Он вспомнил, что магнитные камни качают в дом воду и толкают авто… И все, все, что есть в доме – от буханки хлеба до оконных стекол, – все это так или иначе создано энергией, украденной у Исподнего мира.

Бессмысленно… Смешно отказаться от освещения и назавтра поехать в Славлену на авто, или принять ванну, или надеть костюм… Нужно разрушить все и уйти от людей, чтобы жить, не пользуясь энергией чудотворов. В шалаше, в деревянной избушке с колодцем, натуральным хозяйством – прясть и ткать, пахать землю, жать хлеб и молотить зерно…

Йера сел на пол перед телеграфным аппаратом и разрыдался. Не потому, что осознал бессмысленность избавления от солнечных камней, а оттого, что в самом деле едва не принял решение бросить дом и отправиться поглубже в Беспросветный лес – строить шалаш. Это безумие… Доктор Чаян прав: как легко жилось Йере до того, как он совершил путешествие по Исподнему миру! Нет, не мозг чудотворов устроен иначе, чем у других людей. Иначе устроена их совесть… Имея совесть, нельзя знать об энергетической модели двух миров и жить спокойно. И как легко думать, что Исподний мир нематериален, что он иллюзия или проекция… А еще удобней верить, что Исподний мир – абсолютное зло.

Наутро Йера вспомнил об отчете Пущена, о переживаниях Горена и решил, что должен его навестить. Ехать после этого в Славлену не хотелось…

А еще не хотелось говорить об Исподнем мире с Изветеном. Но тот сразу угадал, что с Йерой что-то произошло, хотя и не навязывал ему помощи, лишь заметил:

– Судья, у вас такой вид, что я советую вам обратиться к доктору…

– К психиатру? – осклабился Йера в ответ.

Брови Изветена поднялись домиком, он смутился и попросил прощения за бестактность. Глядя ему в глаза, Йера не смог бы допустить мысли, что это и есть хладнокровный убийца Югры Горена.

Чай пили на маленькой террасе мансарды, там, где Града чувствовал себя в относительной безопасности. Чудесная июльская погода все время напоминала Йере о непрерывных дождях Исподнего мира, и навязчивость этих мыслей снова казалась ему признаком безумия.

Града тоже выглядел неважно, и Изветен, рассказывая о вчерашнем эксперименте, заявил, что больше подобных магнетических сеансов проводить не будет. Они некоторое время спорили об этом с Гореном, который настаивал на продолжении до победного конца. Изветен заявил, что это будет не победный конец, а конец Грады Горена или его рассудка. В ответ Града выдвинул требование: если Изветен отказывается от магнетических сеансов, которые позволят вспомнить записи в дневнике отца, тогда он, Горен, продолжит экстатические практики в надежде увидеть то, что видел отец.

– Ты снова собираешься мешать абсент с опием? – рассмеялся Изветен. – Ты сдохнешь, Града, и тебе не помогут лучшие врачи Славлены. Ты, наверное, плохо понимаешь, что это за признак – алкогольный психоз.

– У меня не было никакого алкогольного психоза! А если и был – оно того стоило… Как вы не понимаете, Изветен! Мне остался один шаг, всего один шаг – и я разгадаю эту тайну!

Магнетизер покачал головой и взглянул на Йеру, призывая в свидетели:

– Осталось узнать, за что Внерубежье любит девочку?

– Это не смешно, Изветен! В конце концов, вы помогали моему отцу. Помогите и мне! Так же, как помогали ему – отличать значимые видения от незначимых!

– Твой отец был ученым. Пьяницей, меланхоликом, но ученым! Он не ловил галлюцинации. То, что он предсказывал, он знал наверняка. А ты просто надираешься и бродишь в своих видениях без всякой цели и смысла. Ты трансформируешь в своей фантазии то, что узнал от отца, а думаешь, что повторяешь его опыт. Разве твое описание Врага не совпадает с тем, которое дал твой отец?

Йера напрягся, но Горен не выдал тайны.

– Это ничего не значит. Я знаю, что на самом деле видел Врага, мне этого достаточно. И девочку-призрака мой отец не описывал, а я описал ее с той же точностью, что и Врага.

– Я читал это описание. Ну-ка повтори, что за прическу ты видел? – В глазах Изветена мелькнула хитринка.

– Только для судьи я повторю: она была пострижена, как я… Не сейчас, а до клиники – полукругом, у нее волосы до плеч…

– Судья, вы вместе со мной посетили Исподний мир. Скажите, вы видели там хоть одну постриженную девочку? Девочки Исподнего мира носят косы, Града! Это твои фантазии, а не значимые видения.

– То есть вы отказываетесь мне помогать, я правильно понимаю? – сквозь зубы процедил Горен.

– Нет, – неожиданно ответил магнетизер. – Если я откажусь, ты, чего доброго, сбежишь и снова окажешься в клинике. С алкогольным психозом и прочими вытекающими…

Йера пропустил эту часть разговора мимо ушей – его больше занимала уверенность Изветена в материальности Исподнего мира. Если он не сомневается даже в том, какие прически там носят девочки… Может ли иллюзия быть столь… конкретной? Нет, он остерегся задать этот вопрос Изветену – заранее предполагал, каков будет ответ. Но ведь магнетизер отрицает существование Энциклопедии Исподнего мира. Когда он искренен, а когда лжет? Йере в который раз показалось, что все вокруг намеренно сводят его с ума.

– Вы слышали, судья? Пущен намерен всерьез прижать моего дядю к ногтю. – Горен оторвал его от навязчивых размышлений. – Его ребята пообещали, что сегодня будут расспрашивать меня с утра и до вечера, чтобы Пущен смог составить хитрый список вопросов с ловушками для моего дядюшки. Он ужасно умный, этот Пущен. Скажите, а вы в самом деле видели его, или это собирательный образ, пускать клиентам пыль в глаза?

– Я в самом деле видел его, – ответил Йера и подумал, что теперь в этом не уверен. Может, ему привиделась и встреча с Пущеном? – Он не любит общаться с людьми.

– Я никогда не сомневался, что дядя хотел избавиться от отца.

– Они ссорились? – спросил Йера, поддерживая разговор.

– Нет, мой дядя слишком хитер для этого. Он думал, что отец скопил много денег, думал, что чудотворы хорошо ему платили. Представляю, как дядюшка кусал локти, когда узнал, что отец ничего этим не заработал!

Горен не знает о счете в Натанском банке? Йера удивился: почему Пущен не сообщил об этом? О ячейке он умалчивать не стал… Счет был открыт на имя Грады, а потому и не упоминался в завещании, но Горен ведь должен узнать об этом рано или поздно? Или его поставит в известность управляющая счетом контора?

Югра Горен был уверен, что его сын погибнет в огненной реке… Он считал это неизбежным… Зачем тогда ему понадобился этот счет? Йера ужаснулся, представив себя на месте Югры Горена: знать, что твой сын скоро погибнет, уверить себя в том, что это неотвратимо, неминуемо – но оставить на дне души надежду? Надежду, которая разрушает все то, чему посвятил жизнь? Что доказывал всеми правдами и неправдами? Безошибочность своих пророчеств…

– Вам нехорошо, судья? – спросил вдруг Изветен.

И Йера понял, что думает о Йоке. О том, что Враг должен погибнуть, прорывая границу миров. Он спасет Обитаемый мир ценой своей жизни…

– Нельзя заглядывать в будущее, – пробормотал он рассеянно. – От этого тоже можно сойти с ума…