Текст книги ""Стоящие свыше"+ Отдельные романы. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Ольга Денисова

Толпа медленно сползала вниз, а ему не хватало смелости взглянуть наверх. Тонкое рычание повторилось гораздо отчетливей и ближе: они спускались. Их босые пятки медленно шлепали по холодным каменным ступеням, и Нечай кожей чувствовал их жажду. Их было четверо – видимо, мальчики. Надтреснутые колья, на которые он опирался, со стуком вывалились в пролет, Нечай не удержал равновесия и завалился набок, головой вниз. Нож вывалился из разжавшегося кулака и звякнул где-то на площадке. Почувствовав свободный путь к отступлению, он оттолкнулся от ступеней ногами, сползая на площадку и пересчитывая их спиной, развернулся лицом к опасности и увидел глаза: жидкое, мутное свечение. Белые рубахи и блестящие обнаженные клыки.

– Уходите! – Нечай хотел крикнуть, но вместо крика горло выдавило жалкое сипение, – уходите на свет! Не надо этого!

Он приподнялся на локтях и пополз назад, толкаясь ногами, пока не уперся головой в стену: один прыжок мертвого мальчика, один бросок, сверху вниз… Он ощущал возможность этого броска, он чуял чужое непреодолимое желание прыгнуть, вонзить зубы в плоть, рвать, грызть, пить…

– Уходите… – прошептал он беспомощно, – уходите на свет…

И в этот миг за спинами детей с воем полыхнуло высокое пламя: яркое после тьмы, осветившее неровную кладку стен с черными потеками, выщербленные, продавленные ступени из крупных желто-серых камней, круглый свод низкого кирпичного потолка… И худые, хрупкие фигурки мальчиков: искаженные, оскаленные лица, в которых не было ничего человеческого, острые клинья клыков, оранжево блестевшие в метавшемся свете, и руки, на самом деле похожие на скрюченные лапы огромных хищных птиц, с твердыми как железо ногтями…

– Назад! – крикнул сверху детский голос, – назад, она сейчас погаснет!

Горела тряпка, всего лишь кусок белой ткани… Нечай не знал, сколько времени им нужно, чтоб прийти в себя, на всякий случай подтянул ноги и попытался сесть, цепляясь ногтями за шершавый пол.

Они повернули: он увидел, как разглаживаются их лица, как расслабляются стянутые судорогой руки. И наверх побежали обычные мальчишки, шустро перескакивая со ступеньки на ступеньку, словно только что воровали яблоки в чужом саду и теперь спасались от погони.

Нечай выдохнул и почувствовал нечеловеческую усталость и боль во всем теле: заныли ушибы, загорелись собачьи укусы, ободранные костяшки пальцев… Горящая тряпка сморщилась и погасла, осыпалась на пол светящимися нитками золы: темнота ударила по глазам расплывающимися желтыми пятнами.

Крики внизу из нечленораздельных постепенно становились осмысленными:

– Мертвецы!

– Клыки!

– Глаза светятся!

– Копыта!

– Когти железные!

– Не пойду, батюшка Туча Ярославич! Не пойду больше! Хоть режь меня!

– Боярин, миленький! Вон как когтем меня чиркнул, посмотри! Еще б немного – и до тела достал. Тогда б все, сразу смерть!

Кто это его когтем чиркнул? Они, вроде, и близко подойти не успели… Нечай едва не рассмеялся – это ж он ножом! До тела, значит, не достал? Копыта, значит… У страха глаза велики.

– Мертвецы, говорите? – услышал он низкий хриплый голос Гаврилы, – а не привиделось вам?

– Ей-богу!

– Вот же, когтем!

– Глаза!

– Пойду-ка я сам посмотрю… А, боярин? – Гаврила захихикал.

– Сходи, отец Гавриил… – рассеяно и задумчиво проговорил Туча Ярославич. Похоже, встретить мертвецов он не ожидал.

– Крестной силой их, а? – Гаврила снова хохотнул.

– Давай. Крестной силой… – боярин не разделял его веселья.

– Шубу держи, – это, наверное, расстрига сказал кому-то другому.

Нечай опомнился, только когда услышал тяжелые шаги на лестнице. Из огня да в полымя! Он шустро поднялся и подобрал нож, звякнувший под сапогом. Потом подумал и скинул полушубок. Нет, Гаврилу не обманешь, он ждет нападения из-за угла и так просто не дастся. Нечай отступил на прежнюю позицию, с опаской поглядывая назад.

Каково это, подниматься наверх в кромешной темноте, он и сам отлично понимал: Гаврила же не торопился, прислушивался, словно зверь, дышал медленно и старался ступать как можно тише. Но малейший шорох стены разносили по всей лестнице, так же как и голоса снизу. Говорят, раньше строили с умом – недаром Нечай отчетливо слышал даже шепот.

– Гаврила! Погоди! – неожиданно крикнул Туча Ярославич, – не ходи! Я сейчас за факелами пошлю и за веревками. С огнем туда надо входить! И не по лестнице, а со стены залезать!

Нечай скрипнул зубами: а боярин умен! Видел ли он отсветы пламени или слышал, что кричал детям Нечай?

Но Гаврила не остановился и боярину не ответил. Нечай замер, надеясь не выдать своего присутствия, и расстрига встал за поворотом лестницы – наверное, хотел, чтоб глаза привыкли к темноте. Бесполезно! В тишине вдруг отчетливо раздался звук, с которым нож выскальзывает из ножен, и снова на лестнице стало тихо, только внизу дворовые продолжали рассказывать о встрече с мертвецами: их облик обрастал все новыми и новыми деталями.

Нечай постарался дышать беззвучно, но в груди все равно что-то посвистывало и клокотало. Оставалось надеяться на шум снизу, который помешает Гавриле прислушаться. Нечай сглотнул и сжал в кулаке обломанный нож – ничего, неплохое оружие, если, конечно, не сломается от удара об нож расстриги.

Гаврила сделал шаг наверх и прижался спиной к стене на площадке – Нечай уловил еле слышный шелест рубахи об неровную кладку. Боится, готовится к нападению из-за угла. Дыхание расстриги смолкло – он не шевелился. Нечай не двигался тоже, задержав дыхание. Однако перед схваткой делать этого не стоило – потом не хватит воздуха. Он потихоньку вдохнул неглубоко, надеясь, что Гаврила этого не заметил. Надо было брать кол, а не нож, сейчас можно было бы ткнуть им в стену напротив – Нечай будто видел силуэт расстриги под собой. Он вдохнул еще раз: от напряжения натянулись жилы: лучше бы ему напасть первым! Но тогда он потеряет преимущество…

Прошла минута – долгая и неподвижная. Нечай начал сомневаться в том, что Гаврила стоит на площадке. Может, тот звук ему примерещился? Может, Гаврила потихоньку спустился вниз? Или наоборот… Нечаю вдруг показалось, что он чувствует тепло большого тела рядом с собой, и влажное дыхание прямо себе в живот. Надо нападать первым, сверху! Но на площадке, в ближнем бою, он долго не продержится – расстрига сильней, тяжелей и выше.

– Гаврила, спускайся! – крикнул снизу боярин, и Нечай вздрогнул, как от неожиданного удара – так громко прозвучал его голос, – спускайся, я тебе говорю, ничего у тебя не выйдет! Или тебя там уже мертвецы сожрали?

Туча Ярославич не успел договорить, как тяжелое тело кинулось Нечаю в ноги – Гаврила долго примеривался, вычислял и не промахнулся! Он с силой дернул сапоги Нечая к себе, и тот навзничь повалился на каменные ступени, разбивая голову и спину: как бы он ни был готов к нападению, такого шага он не ждал. Темнота сменилась чередой ослепительных золотых вспышек, боль тупо разлилась по всему телу, на секунду лишив Нечая воли, и Гавриле хватило этой секунды, чтоб оказаться сверху, прижимая правое запястье Нечая к ребру ступени. Кость едва не хрустнула, и ржавый обломок вывалился на камень.

Нечай не видел ножа, он почуял движение, направленное ему в бок, под ребра, и подставил руку, в последний миг ухватив расстригу за локоть. Тот мгновенно избавился от захвата и замахнулся сверху, в грудь. Нечай выставил руку и поймал широкое запястье: руку отбросило назад, локтем в камень, но на этот раз взялся он крепко – вырваться Гавриле не удалось. Нечай попытался ударить головой в лицо – он чувствовал дыхание расстриги, но от этого движения они вместе поползли по ступеням вниз: Нечай – обдирая спину, а расстрига верхом на нем. Стоило поучиться у бывшего надзирателя, как преимущества врага обращать в собственное.

Рука, сжимающая правое запястье Нечая немного ослабла – пальцы расстриги проехали по камню – и Нечай успел освободиться, тут же выбросил руку вперед и вверх, хватая Гаврилу за широкое, мощное горло. Но Гаврила этого даже не заметил, продолжая давить правой рукой вперед – острие ножа едва не касалось груди Нечая. Левый кулак расстриги ударил по зубам, но замах оказался жидким.

Что-то произошло: Гаврила дал слабину, но и Нечай не смог ею воспользоваться. Сначала появился страх – ватный страх, сковавший тело. Нож выпал из руки расстриги, ткнувшись в ребра легким уколом. И только потом Нечай услышал знакомый звук – звук невидимого ревущего пламени. А потом в голове все перемешалось: Нечай чувствовал, как ударяется плечом об стену, и что-то тащит его вдоль этой стены, переворачивает через голову – и его, и Гаврилу – крутит, бьет о камни, швыряет со стенки на стенку, волочит, колотит, обдирает кожу.

Лестница словно выплюнула их наружу: напоследок Нечай врезался спиной в стену у ног Тучи Ярославича и в лицо ему влетел его собственный полушубок, небрежно брошенный наверху. Тусклый свет нижнего яруса ослепил глаза, удар на минуту оглушил и перехватил дыхание. Гаврила растянулся у подножья лестницы, но тут же вскочил, развернулся, отбегая назад, и выхватил из-за пояса свое сатанинское распятье.

Звук ревущего пламени двигался сверху, навстречу Гавриле, но перед тем, как он стал различимым, внизу началась паника: и мужики, и молодые бояре, хватаясь за головы, бросились к выходу – ужас шел впереди призрака и разгонял их со своего пути. Крики, топот, давка в дверях – кто-то споткнулся о ноги Нечая и шмякнулся на пол, и по распростертому телу немедленно протопали чьи-то сапоги; кто-то колотил кого-то в спину, надеясь протолкнуть через узкий выход; под стеной башни заметались и заржали кони, взвыли псы, срываясь с привязи; вопли людей бились между каменных стен и множились, снаружи стучали удаляющиеся шаги, и крики неслись над болотом.

Мужики разбегались на своих двоих, молодые бояре запрыгивали на рвущихся лошадей, и вскоре Нечай услышал удаляющийся топот множества копыт. Туча Ярославич, бледный, но уверенный в себе, прижимался к стене и держал руку на рукояти охотничьего ножа, торчащего из ножен. В глубине башни молча замер выжлятник, стоящий на коленях над неподвижным псом, а рядом с ним еще один псарь мелко крестился и шептал то ли молитву, то ли ругательства.

Грохот пламени приближался, и в узком арочном проходе на лестницу, наконец, появился бледный силуэт в островерхом шлеме с мечом в руках. Нечай невольно потянул к себе полушубок: нижняя челюсть ходила ходуном, и пальцы судорожно стиснули овчину. Боярин медленно потянул лезвие из ножен, а Гаврила выставил сатанинское распятие перед собой.

– Мы служим одному повелителю, – голос расстриги прозвучал тихо, сухо и надломлено.

Призрачное лицо воина исказилось ненавистью и отвращением, он легко взмахнул мечом – трепещущим сгустком воздуха – и с силой обрушил его на голову расстриги. Нечай был уверен, что тот разрубит тело Гаврилы пополам, но Гаврила мешком рухнул на пол – у него всего лишь подкосились ноги: через секунду он приподнялся и начал медленно отползать в сторону выхода, молча и быстро, пока не поднялся и не бросился прочь, закрыв лицо руками.

– Я не боюсь ни веревок, ни факелов, – голос призрака напоминал бьющий в лицо ветер, – всякий, вошедший сюда, навсегда останется здесь, живьем замурованный в эти стены.

Медленно сполз по стене боярин, и оказался сидящим на полу рядом с Нечаем, из горла выжлятника вырвался громкий всхлип, Нечай не мог шелохнуться, с приоткрытым ртом глядя на воина, когда тот ударил мечом в крепкую кладку: она осыпалась к его ногам, словно песок. Призрак шагнул в образовавшийся проем: гул пламени немного стих, и стена задрожала, затряслась от его шагов. Он уходил вниз – дрожь передалась земле, словно под ней теперь бушевало невидимое, холодное пламя.

Луч заходящего солнца проколол полутьму и холодно коснулся руки Нечая. Никто не шевелился и не говорил, пока луч не распустился веером: земля оставалась неподвижной, и ужас медленно уходил прочь, вслед за воином-призраком.

Громко, надрывно вздохнул выжлятник, хрипло втянул воздух пес, лежащий у его ног, псарь шевельнулся, но тут же нерешительно замер, и кашлянул Туча Ярославич. Нечай зябко повел плечами: хорошо боярину – он закутан в длиннополую шубу. Первое же движение напомнило об ушибах, ссадинах и укусах: Нечай поморщился и втянул воздух сквозь зубы. Туча Ярославич повернул к нему голову, долго смотрел ему в лицо, словно приходил в себя, а потом спросил, тихо и равнодушно:

– Зачем ты это сделал, мерзавец?

Нечай подумал немного, помолчал и ответил:

– Веселая потасовка лучше кровавого месива, а? Как тогда, в лесу, с егерями…

– Веселая потасовка… – хмыкнул боярин, – сукин ты сын… Как ты мне надоел сегодня, если б ты знал!

– Ничего себе – повеселился! – вдруг рявкнул выжлятник из своего угла, – Желтобрюха покалечил! Шалую чуть не убил!

Нечай промолчал.

– Ничего, оклемаются, – бросил выжлятнику Туча Ярославич, – а не оклемаются – не собаки и были!

– Мне башку разбил об стену… – уже тише проворчал выжлятник.

– До свадьбы заживет, – утешил его боярин и снова повернулся к Нечаю, – ты их что, с руки кормишь? А?

– Кого? – не понял Нечай.

– Мертвецов.

– Ага, – кивнул он, – вроде того…

– А этот? С мечом?

– А этот с руки не жрет… – Нечай снова зябко поежился.

– Они… Они Фильку загрызли! – выжлятник вскочил на ноги, застонал и приложил руку к затылку, – а ты, сволочь, их с рук кормишь? Чем кормишь-то? Человечиной?

– Они леденчики любят… – Нечай шмыгнул носом.

– Сука ты, вот что я тебе скажу! – выжлятник отвернулся.

– Они не хотели, – вздохнул Нечай, – они не могут не убивать. Они спать должны зимой…

– Как ты мне надоел! – Туча Ярославич тоже начал подниматься с пола, отряхивая шубу, – если я еще хоть раз тебя увижу, или услышу что-нибудь… Я не знаю, что я с тобой сделаю…

Небо. Белесое, холодное северное небо… Ледяной ветер рвет полы армяка, Нечай стоит возле рудничного острога: что-то задержало надзирателей, и колодники мнутся в ожидании.

Небо… Огромное… Кажется: оттолкнуться от земли, взмахнуть руками – и лететь. Туда, где всегда тепло. Туда, где высокая зеленая трава ходит волнами под мягким, кротким ветерком, где зреют яблоки, наливаясь солнечным светом, где небо подпирают тонкие оранжевые верхушки сосен и кудрявые кроны кряжистых дубов, где тихие реки лежат меж песчаных берегов. Выйти в поле и бежать по траве, раскинув руки, сколько хватит сил. Чтоб она была со всех сторон, чтоб шлепала по ладоням сухими метелками, трогала колени, покалывала пятки, лезла в глаза – как волосы женщины. А потом завалиться в объятья влажной, парящей земли, лежать и смотреть в небо – синее-синее, глубокое-глубокое, и пусть по нему бегут облачка – чтоб синева была еще синей, а глубина – еще глубже. Лежать и никогда не вставать: пить счастье, как молоко, мелкими глотками, не проливая ни капли.

Вот взять сейчас и взлететь!

Колодки не пускают…

Нечай с тоской смотрит за горизонт: все в его руках. Он уйдет, он улетит, он навсегда избавится от этого мрачного, холодного пейзажа: от пеньков, оставшихся на месте леса, от взрытой безобразными шрамами земли, от глубоких провалов обрушенных шахт. Он добежит до этого теплого поля с высокой зеленой травой, а иначе зачем жить? Зачем просыпаться утром, если не верить в избавление?

– На волю хочешь? – грубо спрашивает бывший попик, подойдя сзади.

Нечай вздрагивает и оглядывается.

– Не выйдешь ты на волю. Кто однажды бежал, на волю уже не выпускают, – злорадно сообщает попик.

Эти слова на миг кажутся Нечаю злым пророчеством, и он прогоняет попика безобразной бранью.

Он убежит. Он убежит, и никогда сюда не вернется.

Нечай проснулся с горьким привкусом во рту: он не любил вспоминать время перед вторым побегом. Его наивные мечты, подобающие более шестнадцатилетнему юнцу, вырвали с корнем, затоптали, выжгли. Выжгли зеленое поле из его сердца – и не оставили ничего, кроме страха. И старый ведун не смог вернуть его обратно.

Нечай был в этом поле, смотрел на него: на высокую зеленую траву, на небо над ней – и бежать ему не хотелось. Да и трава теперь не доставала ему до подбородка, как когда-то…

Мама заботливо перевязала собачьи укусы тряпицами, пропитанными травяным настоем – не так уж страшно кусались эти собаки, разбитая об ступеньки голова болела гораздо сильней. Мама, конечно, нащупала огромную, продолговатую шишку и долго сокрушалась, и хотела приложить к ней лед, но Нечай отказался: льда он терпеть не мог. Дома он сказал, что его позвали биться дворовые, и Мишата поверил, вспоминая предложение Тучи Ярославича схватиться с Кондрашкой.

Он возвращался домой из крепости по тропинке через болото, и на этот раз не удивился, встретив около идола Дарену. Она снова опускала глаза, прикидываясь скромной, и говорила тихо и сдержано.

– Чего стоишь-то тут? Солнце садится! По темноте в Рядок хочешь возвращаться? – недовольно спросил Нечай.

– Не знаю, стою и стою. Мне тут хорошо.

– Холодно же…

– Ну и что? Подумаешь! Я холода не боюсь! – фыркнула она.

– И чем же тебе тут хорошо, а? – Нечай думал ее поддеть – ведь понятно, что стоит и его ждет. Почему-то эта мысль не вызвала неприязни. И то, что она не боится холода, тоже показалось странным и немного задело – женщины представлялись ему слабыми существами, которые боятся всего.

– Я с ним разговариваю.

– И как? Он тебе отвечает? – скептически поинтересовался Нечай.

– Не знаю. Мне кажется, да. Только он ничего не говорит, но я почему-то знаю, что он думает, – Дарена на миг вскинула глаза, оглядела Нечая с головы до ног и вскрикнула, – ой, у тебя кровь! Кровь на руке!

– Да ну? – усмехнулся Нечай, поднял с земли пригоршню снега и вытер руки – собачьи укусы были неглубокими, только пальцы посинели и распухли.

– Это же надо перевязать!

– Не надо, – тут же грубо ответил он – Дарена снова потупилась и замолчала. Он боялся ее прикосновения – слишком хорошо помнил полночь в бане и ее белое тело, закутанное в полупрозрачный плащ волос. Вот и теперь, стоило только подумать, что она до него дотронется, как горячая волна пробежала по телу, и сердце бухнуло в уши тяжелым ударом.

Дарена опустила голову так низко, что Нечай решил, будто она снова расплачется, не выдержал и мирно пробормотал:

– Да ладно… Чего ты дуешься?

– Я? Нет, я не дуюсь, – быстро ответила она, – а меня сегодня отец Афанасий спрашивал про идола…

– Неужели? Вот зараза…

– Ага… и про тебя еще… – вздохнула Дарена.

– И что же он спрашивал?

– Он спрашивал, знаю ли я, где идол стоит, а я ему ответила, что не знаю. И сказала еще, что если бы и знала, ни за что бы не сказала.

Нечай только кивнул головой.

– А про тебя он спрашивал, знаю ли я, что ты с Фимкой… это… ну…

– Да? А на это ты что ответила? – хмыкнул Нечай.

– Сказала, что ничего про Фимку не знаю, – она покраснела.

– Ладно… Пойдем, провожу тебя домой. Стемнеет скоро…

– Погоди еще немного, пожалуйста. Мне сегодня кажется, что он хочет сказать что-то важное, а я его не слышу. Если нас будет двое, мы услышим. Жаль, с тобой нет этой девочки, Груши… Втроем было бы еще легче… Мне этого не объяснить… Вот смотри, – Дарена сняла рукавички, запрокинула лицо и подняла руки, будто держала над головой большой, тяжелый шар; широкие рукава шубки упали ей на голые локти: под лилейной, прозрачной кожей были видны голубые веточки вен. Какие тонкие руки… Кажется, только тронь – и переломятся, сомнутся. Нежные, мягкие. И ладони – чуть розоватые.

Нечай тряхнул головой.

Он прослушал тогда, о чем она говорила, а теперь, лежа под теплым тулупом, неожиданно вспомнил. Она говорила о силе древнего бога, которая крепнет от их присутствия. О том, что своими мыслями они подпитывают его. Что они нужны древнему богу ничуть не меньше, чем он нужен им. Другими словами, конечно, но суть была приблизительно такой. А Нечай, как дурак, пялился на нее, и думал совсем не об этом.

До завтрака он сидел за столом, записывая сказки, а, наевшись сладкой пшеничной каши, оделся и позвал Грушу с собой. Воевать с Тучей Ярославичем и его дворовыми ему больше не хотелось, да и играть с огнем не следовало: кто его знает, боярина, вчера он рассердился, сегодня остыл, завтра опять разозлится… Может, есть и другие пути? Почему бы не поискать?

Пока Груша одевалась, Нечай вышел на улицу и кликнул Стеньку, коловшего дрова в своем дворе.

– Слышь… – Нечай замялся, – не можешь сбегать в одно место…

– Да куда угодно! – Стенька вытер пот со лба и воткнул топор в колобаху, – да ты заходи, дядь Нечай. Отец обрадуется.

– Не, я тут подожду.

– Куда сбегать-то надо? – Стенька вышел за калитку.

– Только не говори никому, ладно? То есть, вообще никому…

Стенька обижено скривился.

– Позови Дарену, а? Только никому, кроме нее, не говори, что это я ее звал. Скажи, пусть идет туда, где мы вчера виделись.

Стенька хитро прищурился и понимающе кивнул.

– Да нет, тут совсем другое… – начал неуклюже оправдываться Нечай, – ты не подумай…

– Да ничего я такого и не думаю! Я быстро! – Стенька ухмыльнулся и бегом помчался по улице в сторону рынка, изредка оборачиваясь и продолжая загадочно улыбаться.

Нечай не сомневался, что Стенька никому об этом не расскажет – не такой он парень, но все равно было как-то неловко. Вскоре на улицу вышла Груша, и Нечай поиграл с ней в снежки, пока Стенька не вернулся.

– Ну что? – спросил Нечай, – придет?

– Прибежит! – фыркнул парень, – Уже бежит! Небось, быстрей меня!

– Чтоб ты понимал… – проворчал Нечай, – хочешь, пошли с нами. И Груша идет.

Он и сам не понял, зачем это сделал – втягивать детей в сомнительное приключение не стоило. Тем более, Афонька про идола уже пронюхал. Но Стенька тут же ухватился за приглашение – он не сомневался, что Нечай предложит что-нибудь чрезвычайно интересное.

Солнце недавно поднялось из-за леса, его лучи пробегали по снегу вскользь, едва касаясь, и снег сверкал самоцветными огоньками и слепил глаза. Удивительная тишина приглушала шум Рядка, и Нечаю казалось, будто в воздухе что-то тонко и гулко позвякивает, словно тихий колокольчик.

Дарену они увидели сразу, как только вышли в поле – она вовсе не бежала, а наоборот, с трудом прокладывала себе путь по нетронутому снегу: не решилась пройти по улице, где жил Нечай, хотя оттуда через поле к лесу вела тропинка. Груша приветливо замахала Дарене руками, и даже подпрыгнула – узнала. Дарена тоже махнула рукой, подбирая подол сарафана, торчащего из-под шубки.

– Вот егоза, – улыбнулся Стенька и потрепал Грушу по голове, – а я думал, она всегда тихая…

Груша подняла на него смеющиеся глаза – улыбалась она широко, показывая махонький белый зубик на месте еще недавно пустой лунки. А потом рванулась вперед и побежала по тропинке, размахивая руками, развернулась и понеслась обратно. Нечай поймал ее, подбросил вверх и покружил, глядя на ее сияющее лицо, так похожее на мамино. Стенька почему-то рассмеялся, а потом предложил:

– Хочешь, я тебя покатаю?

Груша довольно кивнула, и тот легко поднял ее на закорки, а потом помчался по тропинке, смеясь и крича:

– И-го-го! Я быстрый конь! Вперед!

Нечаю тоже захотелось засмеяться. Просто так: от хорошего настроения, от солнца, оттого что Стенька – взрослый и солидный – превратился вдруг в совершенного ребенка. Когда Нечай был маленьким, то любил зиму… А еще, в детстве ему никогда не бывало холодно.

Он подождал, пока Дарена доберется до тропинки – в руке она сжимала десяток сухих ржаных колосьев.

– А это что? – спросил Нечай, вместо того, чтобы поздороваться.

– Ну… Как-то неловко с пустыми руками идти, – Дарена смутилась, – цветов сейчас нет…

– А… – протянул он.

Стенька развернулся и теперь скакал им навстречу, Груша беззвучно хохотала на его спине – пришлось уступить им дорогу.

– Ты любишь детей? – неожиданно спросила Дарена.

Нечай удивился и пожал плечами:

– Не знаю… Я как-то об этом не думал…

– Говорят, ты их учишь грамоте?

– Учу.

– И как? Как это вообще – учиться? – снова спросила она.

– Не знаю, – Нечай почесал в затылке, а потом его вдруг понесло – он начал рассказывать о том, что он придумал. И о том, чтоб сразу можно было что-то прочитать, а не ждать, пока запомнятся все буквы и слоги, и о том, как выбирал буквы, чтоб составлять как можно больше слов, и как решил записать сказки, чтоб ребята поверили в то, что читают правильно. Дарена, наверное, не очень понимала, о чем он ей толкует, но кивала и делала вид, что полностью с ним согласна. Говорил он долго, и когда в спину ему влетел снежок, метко посланный Стенькой, он даже не прервался – нагнулся, слепил снежок покрепче, отправил его назад, и говорил дальше.

Он рассказал о том, как в школе не понимал того, что читает, и как тяжело было заучивать огромное количество слогов, ничего из них не складывая, и вообще – каким глупостям учили его монахи, и что все писание он до сих пор знает наизусть, и все каноны, и все тропари, и часослов, и какая все это скука и ерунда.

Дети обстреливали снежками их обоих, Нечай не забывал им отвечать, и Дарена, как выяснилось, тоже умела метко и далеко кидать снежки – Нечай не ожидал, что она такая ловкая. Когда они добрались до идола, между ними кипел нешуточный бой.

– Здравствуй, древний бог, – Нечай, улыбаясь, сдернул с головы шапку, и Стенька последовал его примеру.

Маленькие босые ножки вытоптали поляну вокруг, и Нечай поспешил обойти изваяние, сметая следы, пока их никто не заметил. Но Стенька был поглощен разглядыванием истукана, а Дарена пыталась пристроить колосья на покатом пьедестале из земли и камней.

– Ну? – спросил ее Нечай, – И что нужно делать? Нас сегодня в два раза больше.

– Не знаю… Мне кажется, надо просто здесь быть… – она закусила губу и опустила глаза, так и не сумев уложить колосья к подножью идола – они сползали вниз.

– Погоди-ка, – Нечай сделал ей знак поднять колосья, – Стенька, давай, что ли, из снега столик сделаем…

Тот молча кивнул, не отрывая глаз от лица древнего бога.

– Что? Нравится? – усмехнулся Нечай.

– Ага, – шепнул тот, – здорово…

– Его зовут Волос. Он защищает Рядок от нечисти. И вообще… защищает…

– Здорово, – одними губами повторил Стенька, и Нечай начал делать столик без него – на морозе снег лепился плохо, но, как ни странно, руки мерзли не сильно.

Груша кинулась ему помогать первой, толкая снежный ком слабыми ручками, но он велел им с Дареной делать второй, из маленького снежка, а потом и Стенька присоединился к ним, когда пришла пора катить его к идолу. Нечай пожалел, что не надел рукавиц – ровнять плотный снег голыми руками было просто неудобно.

На столике колосья выглядели гораздо лучше и действительно напоминали цветы. Все четверо остановились и замолчали, не зная, что делать дальше. Уходить Нечаю вовсе не хотелось, он не чувствовал, будто что-то сильно изменилось.

– И что, надо теперь так просто стоять? – тихо спросил Стенька.

– Да нет… наверно… – Нечай пожал плечами.

– А давайте тогда во взятие городка поиграем… В этом году не играли еще ни разу…

– Да мало нас. Неинтересно.

– Да ну! Нормально! – обрадовался Стенька, – Мы небольшой городок сделаем.

– Да мы с тобой девок на раз разобьем, – хмыкнул Нечай.

– Ага! Попробуйте сначала, – Дарена задрала подбородок и притянула к себе Грушу.

– А я, конечно, буду быстрым конем… – Нечай почесал в затылке – во взятие городка он в последний раз играл еще до школы. Тогда он был слишком хлипким, чтоб таскать товарищей на закорках, но ему, как назло, хотелось быть именно конем, а не всадником.

– Ну, хочешь, я буду конем, – вздохнул Стенька.

– Нет уж! – Нечай захохотал, – конем буду я!

Он давно так не веселился, и давно так не хохотал. Снежную крепость они выстроили на славу – жалко было ломать. Но все равно сломали, хоть и не с первого раза. Таскать на спине Стеньку оказалось тяжеловато, закоченели руки, обветрилось лицо – Дарена с Грушей забрасывали их снежками с ног до головы, но снежный городок в конце концов рухнул, сбивая девок с ног. Нечай тоже не устоял, Стенька перелетел ему через голову, и они барахтались в снегу вчетвером, надеясь завладеть «знаменем», которым послужила тряпица, в которую Нечай обычно заворачивал леденцы.

А потом что-то стало меняться… Они еще смеялись и отряхивались, еще подшучивали друг над другом, еще полны были сил и азарта, но что-то уже происходило: звенело в морозном воздухе, натягивало какие-то струны внутри, подрагивало, пело тихую песню, от которой на глаза наворачивались чистые, сладкие слезы.

И они стояли вокруг истукана, взявшись за руки, и, задирая головы, смотрели ему в лицо. И древний бог говорил с ними. А может, это им лишь показалось? Нечай никогда прежде не говорил с богами. Бог еще не пришел, он пока только услышал зов, и тихо, издалека, откликнулся на него. Но он откликнулся, и это шевельнуло в душе такие силы, что Нечай едва не захлебнулся собственным сбившимся дыханием – это было настоящее волшебство, непонятное, немного пугающее, удивительное и явное.

– Он услышал… – шепнула Дарена – по ее разрумяненным щекам бежали слезы, – он услышал!

Нечай кивнул, глотая ком в горле.

– Нас мало, – сказал Стенька, шмыгнув носом, – надо, чтоб его позвали все. Весь Рядок. Тогда он придет. И тогда никого больше ночью не убьют…

Нечай и сам это понял: мысль поселилась в голове с легкостью, будто всегда там жила, не вызывала ни сомнений, ни отторжения. Мертвые дети уснут, когда Рядок попросит об этом. Попросит их и позовет могучего древнего бога по имени Волос. Бога-повелителя тех мертвецов, что остались на земле. Нечаю словно открылась на миг часть невидимого мира, и он разглядел паутинки нитей, связывающих воедино мертвых и живых, людей и богов. Непрочный лад, хрупкое, колеблющееся равновесие, слабое дыхание, готовое оборваться от малейшего ветерка. Слишком тонки нити, пронизавшие эфир – перепутанные, непонятные… Потяни неосторожно – и запутаются в узел, дерни посильней – мир качнется, оборви грубой рукой – и рухнет лад, как только что рухнула снежная крепость.

– Надо сказать всем, – Дарена уверенно разомкнула круг и повернулась в сторону Рядка, но Нечай ее остановил.

– Погоди. Так нельзя.

– Почему? – спросила она запальчиво, – почему нельзя?

– Потому что в городе тебя за это сожгут в срубе, а перед этим будут пытать. Потому что это хуже, чем раскольничество, хуже, чем дьяволопоклонство. Стоит только Афоньке свистнуть, как сюда приедут стрельцы и сожгут нас вместе с идолом. А Афонька побоится не донести, иначе и он тоже окажется в виноватых, понимаешь? Его за недоносительство, может, и не сожгут, но в монастырь отправят точно.

Дарена еще сильней зарделась и повыше подняла голову:

– Ну и пусть! – прошипела она, – пусть сожгут! А я все равно скажу! Потому что это правильно!