Текст книги ""Стоящие свыше"+ Отдельные романы. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Ольга Денисова

3 августа 427 года от н.э.с. Исподний мир

Спаска с галереи видела, как в замок входила сотня стрелков армии Государя: в полевых серых плащах, стеганках под кожаными бронями, блестящих начищенных сапогах, звонко стуча подковками по брусчатке двора. Почему Волче не согласился перейти в армию Государя? Он тоже мог бы оказаться сейчас в замке… Увидеться с ним в последний раз, попрощаться… Она решила свою судьбу, ей хватило времени все обдумать. Вот только надо было объяснить все Волче, чтобы он понял ее и простил, но доверить такое объяснение бумаге Спаска не смогла – слишком сухими получались слова, а ей хотелось, чтобы Волче понял, что она все равно будет любить его всю жизнь, хоть и посвятит себя другому мужчине.

Милуш выстроил для армейцев два дощатых барака у западной стены, и вечером перед ними загорелись костры полевых кухонь – теперь во дворе горело много костров, в замке было тесно, а обозы с людьми Выморочных земель все шли и шли. Милуш говорил, что здесь собралось уже не меньше пяти тысяч человек, считая женщин и детей. Из них не больше восьмисот – взрослые мужчины, способные встать на стены и оборонять замок, так что помощь Государя была существенной: не семейства со всем домашним скарбом, а обученные, хорошо вооруженные воины, каждый из которых не уступал лучникам Милуша, прибыли в замок.

Спаска теперь часто стояла на галерее, глядя во двор, – так много людей она видела только в Хстове, и то редко. Встретилась она и с сестрой Ве́рушкой. Ей почему-то казалось, что сестра должна не любить ее, винить в смерти мамы и завидовать, ведь Спаска в самом деле жила в замке как царевна. Да и в детстве Верушка всегда ее дразнила. Но все вышло иначе: сначала сестра долго не осмеливалась приблизиться к Спаске, с благоговением рассматривая ее платье и подвески на груди, а потом, когда сама Спаска решилась ее обнять, та искренне разрыдалась от радости. И восхищалась тем, какая Спаска красавица. На лице сестры оспа оставила отвратительные рытвины, – наверное, поэтому она до сих пор не вышла замуж, хотя ей уже исполнилось пятнадцать.

Милуш позволил Верушке жить в комнате Спаски, счел, что так будет еще безопасней. Кровать отца теперь занимала баба Пава – ей пришлось потесниться и освободить свою маленькую комнатку для целого семейства из деревни, – и сестра собиралась спать на сундуке. Но Спаска посчитала, что это нехорошо, а ее кровать достаточно широка для двоих. Баба Пава сначала возмущалась – как же так, в белую постель царевны уложить какую-то болотную девку! – но Спаска возмутилась не меньше, заявив, что у нее дома все дети спали вместе, на одном топчане. Бабе Паве пришлось смириться, она искупала Верушку и потребовала от Милуша хорошего женского белья – Спаскины рубашки были Верушке узки и коротковаты, сестра была похожей на мать: рослой, широкой в кости, с красивой высокой грудью.

Прибытие стрелков Государя для всех девушек, поселившихся в замке, стало значительным событием, и Спаска видела, как они украдкой подглядывают за армейцами, собравшимися у костров. Милуш запретил ей спускаться во двор, за спиной всегда маячил Бойко Бурый Грач, и она немного завидовала сестре, которая вместе со всеми рассматривала стрелков из-за угла Укромной. Армейцы, конечно, давно разглядели девушек, приосанились, выпрямили спины, пригладили волосы.

Бравого армейца лет тридцати заметила и Спаска – он красиво пел. И песня его была грустной, берущей за душу, – о том, как хорошо жить и как жаль умирать во цвете лет. И хотя для незамужних девушек он был староват, те все равно глядели на него раскрыв рты от восторга. Нет, Спаску не интересовали армейцы – но ей нестерпимо хотелось оказаться среди других девушек, шептаться, хихикать в кулак и выглядывать из-за угла, чтобы тут же прятаться обратно. Пожалуй, теперь она хорошо понимала, почему на свадьбе девушки плачут…

Милуш подошел к ней сзади и тоже выглянул вниз. Поморщился и сказал:

– Пойдем.

Спаска не стала спрашивать куда – по глазам Чернокнижника было видно: к Славушу. Она давно ждала этого и боялась. Боялась, что Славуш не захочет ее видеть, что никогда ее не простит. Не могла найти слов утешения. За десять дней она дважды переписала его учебник – потому что не знала, что еще может для него сделать. Верней, знала…

В комнате Славуша, узкой и длинной, пахло тяжелой болезнью. Спаска знала, как отвратительно пахнут тяжелые болезни… Но почему-то не ожидала этого, даже остановилась на пороге, и Милушу пришлось подтолкнуть ее вперед.

На столе возле кровати стоял подсвечник с десятком свечей, лежали книги, много книг. Славуш полусидел, окруженный множеством подушек, с книгой в левой руке – правая, сломанная, была плотно прибинтована к телу. Увидев Спаску, он отложил книгу и улыбнулся. Милуш, втолкнув Спаску в комнату, вышел вон и захлопнул за собой дверь.

Спаска не сразу решилась приблизиться к кровати. Она думала застать Славуша в беспамятстве, в горячке, но никак не с книгой в руках и улыбкой на лице. И лицо его показалось милым, родным, до боли знакомым, совсем не таким, каким она столько дней его воображала – обвиняющим и холодным.

– Славуш… – Спаска прикусила губу, подходя ближе.

Он улыбнулся еще шире.

– Если бы ты только знала, как я рад, что ты здесь. Что с тобой все хорошо, – сказал он тихо. Говорить громко он не мог, из-за пробитого легкого.

Оттого, что он улыбается, что он жив, что он вовсе не держит на нее зла, Спаска вдруг почувствовала слезы на глазах, как тогда, на площади Чудотвора-Спасителя, увидев живого отца… И хотя рядом с кроватью стоял стул, она опустилась на колени возле изголовья, взяла Славуша за руку и ткнулась в нее лицом.

– Славуш… – выговорила она сквозь слезы и потерлась о его руку щекой.

– Ты плачешь? Ты же не умеешь плакать…

– Я иногда умею. Славуш, я все решила. Я выйду за тебя замуж, я всю жизнь буду с тобой, слышишь? Я никогда тебя не оставлю.

– Не выдумывай, – он высвободил руку и погладил Спаску по голове.

– Я вовсе не выдумываю, я поняла, что я не смогу жить иначе.

– Еще как сможешь. Ну? Посмотри на меня.

Спаска подняла глаза. Славуш улыбался, и улыбка его не была ни притворной, ни вымученной.

– Почему Милуш так долго не пускал меня к тебе? Я бы ухаживала за тобой, я бы перевязывала тебя…

– Ухаживают за мной лакеи и сиделка, перевязывает Милуш. Честное слово, царевне это ни к чему.

– Но почему так долго, Славуш? Я думала, ты никогда не простишь меня…

– Какая ты все же глупая девчонка… – Он снова провел ладонью Спаске по волосам. – Я неважно себя чувствовал. И прощать тебя мне не за что. Я не жалею, ты не думай. Твой отец доверил мне самое дорогое, а я едва не потерял тебя. Я ведь подозревал Свитко, давно подозревал. Но, понимаешь, это такое страшное обвинение, что без прямых доказательств его предъявить нельзя. Ну и конечно, мне даже в голову не пришло, что из его домика можно выйти на болото… Если бы я догадался об этом, все было бы иначе.

– Милуш запер этот проход и выставил стражу…

– Я знаю. Да перестань же плакать. Ты переписала мой учебник?

– Да, Славуш, да, два раза! – Спаска разревелась еще сильней.

– Ну перестань же… Все будет хорошо. Я много думал здесь, и Милуш со мной много говорил. Да, я не стану лучшим стрелком в замке, но это ведь не так важно – больше времени буду тратить на изучение электрических сил. Это для хлебопашца или ремесленника страшно, а для ученого… не очень.

Славуш, конечно, говорил убежденно, но Спаска слышала: он убеждает не ее, а самого себя. Повторяет слова Милуша.

– Славуш, я все равно буду с тобой, слышишь? Не надо меня отталкивать, пожалуйста. Я всю жизнь любила тебя, татка подтвердит.

Славуш вздохнул – а ему было трудно вздыхать – и сказал, сжав губы:

– Нет.

– Ну почему, почему?

– Потому что я этого не хочу. Я не хочу, чтобы ты возненавидела меня через год.

– Славуш, я всегда буду любить тебя, я не смогу тебя возненавидеть!

– Ты глупая маленькая девочка. Я хочу, чтобы ты была счастлива и родила своему отцу не меньше десятка внуков. Ты думаешь, мне очень хочется жить в непреходящей благодарности к тебе и твоей жертве? Нет, не хочется. И никогда больше не начинай об этом говорить. Ты многого не понимаешь. Пусть Милуш тебе объяснит, я не возьмусь.

Он задохнулся и некоторое время переводил дыхание. И в этот миг Спаска поняла, что в самом деле любит Славуша всем сердцем. Как бы она себя ни убеждала, а предложенная ею жертва была лишь жертвой, бременем, долгом. И входила она в комнату Славуша как в темницу… На этот раз настоящую темницу, уготованную ей на всю жизнь.

– Почему ты не сказала Милушу о том, что я чудотвор? – спросил Славуш, отдышавшись.

Спаска пожала плечами.

– Я испугалась, что он будет подозревать тебя. А я знаю, что ты никакой не шпион, что ты не предатель. Я ведь чувствую.

– Ну, Свитко ты поверила… Не почувствовала. Но я в самом деле предатель. Предатель своего мира, своего клана. Твой отец давно понял, кто я такой. И проверил – я ведь не чувствую желтых лучей. Помнишь, в храме, когда мы в первый раз приехали в Хстов? Я ведь не заметил, что зажгли солнечный камень… Я думал, ты догадаешься.

– Тебя по-настоящему зовут Прата? – спросила Спаска с испугом. Раньше она об этом не думала.

– Меня зовут Славуш. Это имя… оно сделало меня другим человеком. А Прата – тоже ненастоящее имя. Считай, что я не помню, как меня звали раньше.

– Славуш, а почему не догадался Милуш? Ведь он водил тебя в межмирье…

– Чудотворы похожи на колдунов. Нужно было научиться раскручивать вокруг себя ветер, только и всего. Чудотворы иначе выбрасывают энергию, и энергия эта чуть иная. Если ты не только переписывала мой учебник, но и читала его, я бы мог тебе объяснить, в чем состоит общее и в чем разница.

Спаска в испуге помотала головой.

– Я тут подумал… Надо научить тебя кидать «невидимые камни». Знаешь, кто придумал называть удар чудотвора «невидимым камнем»?

– Нет.

– Твой гвардеец. Давно, пять лет назад. Змай догадался, кто я такой, именно из-за этого случая – чудотворы велели Огненному Соколу меня отпустить. Милуш решил, что это из-за договора, который он подписал с чудотворами. А твой гвардеец рассказал Змаю о «невидимом камне». Так вот, тебе было бы неплохо этому научиться. Ты несешь столько силы в мир, а не можешь себя защитить…

– Почему же? Я могу послать вихрь…

– Вихрь – это распыление силы по сторонам. Ты не сможешь удерживать в себе столько энергии, чтобы защититься при помощи вихря. А для удара нужно гораздо меньше энергии. Для такого удара, который, например, убьет человека. Я бы всех колдунов этому научил… Но тогда мне придется признаться, что я чудотвор. Злой дух, отнимающий у людей сердца… Кто после этого будет мне верить?

– Славуш, ведь не все чудотворы отнимают у людей сердца. Отец не велел тебе говорить, но господин Красен, например, вывез нас из Хстова…

– Вот как? – Славуш удивился, хотел привстать, но поморщился, скрипнул зубами и опустился в подушки.

– Тебе больно? – испугалась Спаска.

– Уже не очень. Если не шевелиться. Не обращай внимания. Красен… Я всегда считал его добрым человеком. Мне было так стыдно его обманывать. Именно его. Явлена я обманывал с удовольствием. Явлен дурак. Я думал, Красен про меня давно догадался, но никому не сказал по своей доброте. А он, значит…

Ночью Верушка плакала. Спаска возвращалась в комнату под утро, Вечный Бродяга каждый день звал ее в межмирье. Баба Пава еще спала, и Верушка думала, что ее не слышат, – Спаска вошла тихо, чтобы никого не разбудить.

– Что ты, что с тобой? – спросила Спаска, обнимая сестру за плечо.

– Он даже не посмотрит на меня… Он такой красавец, зачем ему рябая девка? Да еще перезрелая…

– Это в деревне пятнадцать лет много. А меня отец не хочет раньше шестнадцати замуж отдавать. Ты не перезрелая, не бойся.

– Но ведь рябая, рябая! Даже деревенские не позарились!

– Сестричка, ты не плачь. Я завтра Милуша спрошу, он знает, как оспины сводить. Это трудно, конечно, и больно, их кислотой травят. Но можно, честное слово. А он, это кто?

– Ох, сестричка… Он так пел красиво… Я как увидала его, глаз не могла оторвать.

– Так он сам старый! – засмеялась Спаска. – Ты ему в дочки годишься!

– Ну, может, это и хорошо, что старый? – с робкой надеждой улыбнулась Верушка. – Какая ему разница, тринадцать мне или пятнадцать? Опять же, нагулялся уже, навоевался – пора гнездо вить…

– И платье мы на тебя городское перешьем, – радостно подхватила Спаска. – Пусть только попробует не посмотреть! Да он на лицо и не глянет, когда грудь твою увидит! Мамонька мне говорила… Мамонька – это… жена моего отца. Ну, не совсем, конечно, жена… У нее своих детишек нет, и она меня очень любит. Так вот, она говорила, что мужчины ничего не понимают в нашей красоте, они видят нас так, как нам хочется.

5 августа 427 года от н.э.с.

Получив в распоряжение энциклопедию Исподнего мира, Йера сперва боялся ее открыть – не верил, что в самом деле держит в руках эти книги. И на несколько минут снова усомнился в здравости своего рассудка.

Но через три дня сомнения выветрились из головы, и Йера чувствовал небывалый подъем и ясность мысли: энциклопедия позволяла осуществить его замысел как нельзя лучше. Рассказ об Исподнем мире, который он посетил мысленно, – это смешно. Статьи энциклопедии за подписью чудотворов, с фактами, ссылками и сносками, выглядят совсем иначе.

Невозможно уложить в одно короткое воззвание все то, что Йера хотел сказать и объяснить, хотя начал он именно с короткого воззвания.

«Опомнитесь! Не далек тот день, когда настанет предсказанная Танграусом эра нищеты, невежества и мрака. Вот-вот погаснут солнечные камни и остановятся магнитные, и нам придется добывать свой хлеб в поте лица. Вам нет дела до того, откуда берется наше богатство, вам удобно верить в сказки! Но скоро настанет время платить за спокойную, равнодушную сытость! Исподний мир – не абсолютное зло, как вам бы того хотелось. Исподний мир – это толпы голодных детей, которых вы обирали полтыщи лет, это нищета, голод, болезни и отсутствие солнца. Вы отняли у Исподнего мира солнце, чтобы зажечь в своих домах свет, а взамен объявили его обитателей абсолютным злом, несущим в наш мир только смерть. Но это неправда: наш мир убивает Исподний, а не наоборот. Наша сытость оплачена голодом Исподнего мира. Магнитные камни движутся кровью и потом Исподнего мира. Солнечные камни зажигает солнце Исподнего мира. Все – все, что мы имеем, мы отняли у людей Исподнего мира!»

Йера перечитывал написанное, находил его неудовлетворительным – или недостаточно убедительным, или слишком косноязычным – и перечеркивал, принимаясь писать заново. Выходило неубедительно, не хватало фактов. Но и надеяться на то, что кто-то станет читать трехтомный трактат об Исподнем мире, было глупо. Йера никогда не занимался журналистикой, напротив, ему приходилось писать документы сухим канцелярским языком протоколов, который у нормального человека вызывает не только сонливость и скуку, но и желание немедленно оставить чтение, чтобы не сломать ненароком голову о точные и однозначные формулировки законников.

Работа потребовала от него полной отдачи: Йера выстраивал систему доказательств – и существования Исподнего мира, и наличия у чудотворов энергетической модели двух миров, и возможности скорого падения свода. А главное – нежелания чудотворов, знающих о грядущей катастрофе, предупредить о ней остальных. Он собирался сделать серию связанных между собой статей, но пока не задумывался, как и где их опубликует, – надеялся на помощь Ветрена. Ну и доклад в Думе, разумеется, с приложением к нему множества убедительных доказательств.

Он даже раза два встретился с Ветреном, расспрашивая его о том, как правильно воздействовать на людей, но Ветрен не смог сказать об этом ничего вразумительного – он не осознавал основ своего таланта.

Изветен отрезвил Йеру, не оставив от душевного подъема ни следа.

– Судья, я ни в коем случае не хочу задеть ваше самолюбие… Но мне кажется, задача думской комиссии донести до людей не факты о существовании Исподнего мира, а информацию, которую вам успел сообщить Пущен. Совершенно все равно, что привело нас на грань катастрофы, – гораздо важней, как действовать перед лицом опасности.

Изветен был прав. И, в отличие от доктора Чаяна, не вызывал желания непременно доказать свою правоту. Потому его слова и были похожи на ведро ледяной воды, вылитой на горячую голову.

– Скажите, Изветен… Я в самом деле безумец? – спросил Йера, немного помолчав.

– Я ничего подобного не говорил. Каждым из нас управляют тайные желания. Тайные от нас самих. Града боится лавы на улицах Славлены и хочет, чтобы остальные боялись этого так же, как он. Для вас невыносимо чувство вины перед Исподним миром, и вы хотите, чтобы остальные тоже ощутили эту вину. Я не возражаю: Обитаемому миру было бы полезно разочароваться в основном постулате теоретического мистицизма. Но что толку разочароваться в нем перед смертью? И еще одно ваше тайное желание, судья, мешает вам думать о предположении Пущена: вы боитесь не только собственного безумия, вы боитесь новых обвинений в безумии. И это понятно. Вам страшно обнародовать информацию, полученную от морфиниста, не так ли?

– Наверное, вы правы, – согласился Йера. – Но что же мне делать? У меня даже нет составленного Пущеном документа, который я могу предъявить Думе! Только мое слово – а этого мало.

Даже Ветрену Йера побоялся сказать о выводах Пущена – ведь Ветрен не хотел верить в скорое крушение свода, делал вид, что не понимает намеков, или в самом деле их не понимал. А Йера между тем помнил, что эта информация смертельно опасна… Нет, он не боялся собственной смерти, он просто отдавал себе отчет, что ему так же легко заткнуть рот, как и Пущену. Деликатный Изветен не выдал «тайного желания» Йеры остаться в живых, не обвинил его в трусости.

– Предъявите Думе дневники моего отца! – встрял в разговор Горен. – Может быть, найдется кто-нибудь еще, кто повторит выводы Пущена. Не один же он такой умный!

– Он сказал, что сделать это может только какой-нибудь доктор герметичных наук. А это или чудотвор, который не станет делать выводов, или мрачун, которому никто не поверит, – вздохнул Йера.

– А почему бы вам не обратиться к профессору Важану, судья? – предложил Изветен. – Он наверняка разберется в прогнозах Югры Горена. И если не сам выступит экспертом, то подскажет человека, который сможет это сделать.

– Если бы я знал, как найти профессора Важана… – проворчал Йера, но мысль показалась ему здравой.

Несмотря на собственное мнение, Изветен не отказался помочь Йере в его задумке – логично и красочно уложить в несколько статей рассказ об Исподнем мире, – рассказ, которому поверят в Славлене. Он знал, он чувствовал, как правильно нужно расставить слова, чтобы они дошли до сердца читателя статьи. И если Ветрен произносил свои зажигательные речи, опираясь лишь на интуицию, то Изветен мог точно сказать, почему и как эти речи действуют на толпу. Горен, хотя журналистом только прикидывался, тем не менее обнаружил настоящий талант в этой области. И Йера теперь проводил в Надельном довольно много времени, ощущая если не счастье, то радость от небесполезности собственного существования.

В тот день, выезжая к Горену, Йера не в первый раз почувствовал, что за ним следят… Он совсем перестал бояться, что чудотворы обнаружат местопребывание Грады, – казалось, что им нет до него никакого дела. К тому же чудотворы скорей расспросили бы Дару – это проще и надежней, хотя авто всегда останавливалось в Завидном, не в Надельном. Йера не сомневался в преданности шофера, но отдавал себе отчет в том, что против чудотворов Дара ради него не пойдет – это не Сура, привязанный к нему словно к сыну. А значит, целью слежки (если таковая все же была) являлся не Горен, а он, Йера, – обладатель смертельно опасной информации о планах чудотворов.

Еще три дня назад Йера чувствовал на себе чей-то пристальный взгляд на выезде из дома, а теперь этот взгляд мерещился ему на краю Светлой Рощи. Однако сколько он ни оглядывался, так и не заметил ничего подозрительного.

Горен лежал в постели, у него дрожали губы, лицо было серым – и это особенно бросалось в глаза рядом с белоснежной салфеткой у него на лбу.

– Судья, я, конечно, негодяй… – выговорил он, слабенько улыбнувшись.

– Это я негодяй… – пробормотал себе под нос Изветен, сидевший рядом. – Я же давал слово больше этих экспериментов не повторять.

Йера обрадовался было, но, как выяснилось, преждевременно.

– Нет, судья. Града вспомнил совсем немного. В комнате отца он читал не дневник, а письмо. Замечу, адресованное вовсе не ему.

– А кому?

– Я не помню, – хмыкнул Града. – Я вспомнил только, как открыл конверт, он не был запечатан. Но я вспомню, если Изветен перестанет ныть и сокрушаться!

– Кроме страха, есть не так много естественных эмоций, способных вызвать потерю памяти. Стыд из их числа, – начал Изветен. – Читать чужие письма – это гнусность, о которой совестливый человек попытается забыть. Но у Грады нет совести.

– Мне было шестнадцать лет! И я был любопытным.

– Да, он тайком рылся в отцовских бумагах, не испытывая никакого стыда; читал чужие письма, подслушивал разговоры отца… Града, любопытство – очень слабое оправдание. Но я хотел сказать о другом. Вовсе не стыд причина того, что ты не помнишь этого эпизода. Я бы не стал утверждать наверняка, но, возможно, это чужое внушение. На фоне реактивного психоза такое внушение совершенно незаметно, потеря памяти никого не удивляет. Если бы не разрыв, не эпизод с теткой, передавшей просьбу пойти в плавильню, я бы чужого внушения не предположил.

– Тем более надо добиваться, чтобы я все вспомнил! Значит, это важное письмо, если кто-то хотел, чтобы я его забыл.

– Судья, он не понимает… Он не понимает, что это может свести его с ума, включить какую-нибудь установку, вроде той, что убила Югру. Он не понимает, что лекарство, которое я ему дал, страшней абсента и страшней опия.

– Я чувствую себя нормально! Совсем не так, как с похмелья.

– Ну да, оттого ты не можешь удержать стакан воды в руках и лицо у тебя имеет цвет свежей зелени.

– Зато какие сны мне снились, судья! – Града прищелкнул языком. – Это такая фантасмагория! Потом я нарисую, жаль только, у меня не получится передать движения. Мне снились реки, множество рек в пустоте. Нет, не рек, пожалуй потоков. Потоки солнечного света, потоки крови, лавы, потоки любви и ненависти… Они сливались в единую реку, которая текла из Храста в Славлену, против течения Лудоны, становились все туже и тоньше, а потом обращались в молнии… Это было потрясающе красиво и страшно.

– Вот что Града безоговорочно унаследовал от отца – это поэтическое видение мира, – пробормотал Изветен. – Вообще-то использованный мною состав вызывает кошмарные галлюцинации, и редко кто способен их описать, они обычно бесформенны.

– Вы будто смеетесь, Изветен, – обиженно ответил Горен. – И ладно бы надо мной…

– Да что ты! По-моему, я, напротив, тебя похвалил. Ты сейчас говорил точь-в-точь как твой отец.

– Да, судья, я дочитал вторую тетрадь! И более всего меня поразила последняя запись, я вам прочту. – Он полез под подушку и с трудом вытащил дневник трясущейся как у больного старика рукой. – Сейчас…

У него плохо получалось листать страницы.

– Изветен, прочтите вы. В глазах двоится…

– Хорошо, хорошо… Вот. «Ядрена мышь, как нелепо инодни сущее… Нарушение всеобщего естественного закона преодолено может быть посредством громовых махин, суть собирающих небесное электричество и направляющих сие через межмирие в любое место, кое человеку заблагорассудится. Но противуречие в том непреодолимое есть: само создание громовой махины уже не приведет к нарушению всеобщего естественного закона, а потому никакого смысла в сей махине не возникнет».

– Не это, Изветен! Это какая-та цитата, – с досадой поморщился Града. – Последнее, о Внерубежье!

– Погодите, – перебил их обоих Йера. – А эта цитата… Мышь… Она начинается с буквы «е» или «я»?

– Мышь начинается с буквы «я» и, видимо, происходит от слова «ядро», – улыбнулся Изветен. – Это цитата из Войты Белоглазого, автора уравнений Воена, если я правильно понял. Югра почитал его образцом для подражания и часто цитировал.

– Не может быть, чтобы Пущен этого не заметил…

– Меня кое-что здесь смущает и кроме мыши. А именно неверное употребление глагола «суть», – не очень уверенно добавил Изветен. – Возможно, Югра просто неверно воспроизвел цитату.

– Я думаю, надо обязательно указать на нее агентам. И, конечно, рассказать о сегодняшнем воспоминании Грады.

– А я думаю, без участия Пущена это расследование не имеет смысла… – вздохнул Изветен.

– И все же сообщение не будет лишним.

– Я бы на вашем месте все же обратился к профессору Важану. Вряд ли он что-то понимает в расследованиях, но в прикладном оккультизме ему равных нет…

Упоминание Важана напомнило о Йоке, в этот раз остро и болезненно. Йера вполне доверял теперь Змаю (и даже профессору Важану), не сомневался, что Йока под защитой, действует под руководством опытного наставника, что рядом с ним люди, которые лучше Йеры понимают происходящее – и желают Йоке добра. Мысль о том, что ему суждено прорвать границу миров ценой собственной жизни, Йера старался забыть, она была невыносима. Он понимал, что его сын должен спасти хотя бы часть этого мира, что эта жертва – величайший жребий из тех, что выпадает человеку, но продолжал надеяться на то, что Йока останется в живых. Понимал, что эта надежда труслива и ничем не оправдана, но не мог думать иначе.

– Судья, вам плохо? – спросил Изветен, тронув Йеру за руку.

– Нет-нет, я просто задумался… – ответил тот растерянно.

Невыносимая мысль о смерти Йоки – о том, что он, отец, добровольно отдал сына в руки этих людей, позволил ему рисковать жизнью, – в самом деле мутила его разум, приводила в иступленное состояние. Забыть, отбросить ее! Как это малодушно и безответственно! Малодушно и безответственно перед миром – защитить Йоку. Малодушно и безответственно перед Йокой – отдать его на заклание…

– Судья, посмотрите на меня, – велел Изветен. – Мне кажется, вам не стоит задумываться… Я мог бы помочь вам…

– Нет, – ответил Йера слишком резко. Йока останется в живых. Он прорвет границу миров и останется в живых. И незачем думать о другом исходе, иначе в самом деле можно сойти с ума.

– Как хотите… – покачал головой Изветен. – Так что́ вы скажете о профессоре Важане?

– Я знаю человека, который мог бы мне помочь найти профессора, но не хочу к нему обращаться, – задумчиво ответил Йера, имея в виду Инду Хладана. Он не сомневался, что Инда давно знает, где сейчас Йока, и внимательно за ним следит.