Текст книги ""Стоящие свыше"+ Отдельные романы. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Ольга Денисова

Гость огляделся и придвинул к себе кресло, стоявшее у стены.

– Я мало разбираюсь в зоологии и не верю в теорию эволюции, – сказал Красен.

– Напрасно, мне она нравится. Ладно, давай выпьем кофе, раз уж через пять минут сюда не ворвутся молодчики в грязных тяжелых сапогах. Перестаю любить людей в тяжелых сапогах, когда собираюсь стать змейкой или ящеркой.

Крапа дернул за веревку с колокольчиком на другой стороне стены. Может, старый лакей был не слишком расторопен, зато фанатично предан и дому, и его хозяину. И не поменял бы жизнь среди солнечных камней на золото. Крапу слуга считал столь продвинутым на пути Добра, что чудотворы снисходили в его дом и не оставляли его ни днем ни ночью. Крапа не заставил старика подниматься наверх, вышел на лестницу и приказал принести кофе на двоих.

– И как часто ты бываешь в моем доме? – спросил он, возвращаясь в кресло.

– А что мне здесь делать? Ты не беседуешь здесь со своими осведомителями, не принимаешь гостей из Особого легиона, а твои бумаги мне малоинтересны. Я и сегодня зашел только для того, чтобы посмотреть тебе в глаза. После того как узнал о сегодняшних переговорах во дворце Стоящего Свыше.

– И что ты увидел в моих глазах?

– Ты дипломат, что я мог в них увидеть? Но, знаешь, мне доставляет удовольствие пугать чудотворов. Это даже приятней, чем их убивать. Вкус страха бывает очень разным. Если человек мечется, потеряв голову, вкус его страха подобен едкой горечи, он раздражает змею, приводит ее в ярость. И оно понятно: кому охота ползать с отдавленным хвостом? А вкус твоего страха был неимоверно приятен, он завораживал, но не успокаивал. И если можно говорить, что змея в такие минуты наслаждается властью, то это одно из самых рискованных ее наслаждений. Она его смакует. Вот вкус страха Огненного Сокола похож на прикосновение к раскаленной игле языком – от него лучше бежать. Есть люди, которые в минуту опасности начинают быстро и хладнокровно соображать. Они обычно любят опасности.

– Ты заглянул и к Огненному Соколу? – улыбнулся Крапа.

– Зачем? Он же не чудотвор. Интересный тип, не лишенный принципов, не чуждый благородства, в отличие от чудотворов. И при этом не знающий сострадания. Меня удивляет, как его быстрый и совершенный ум легко договаривается с совестью. Ведь он искренне верит, что служит Добру. Когда он был юн, я пробовал с ним говорить об устройстве двух миров. Возможно, он мне и поверил, но это не отвратило его от карьеры в гвардии. Ему нужно кому-то служить, он не способен к рефлексии.

– А Государь? Его мировоззрение поменялось, когда ты поговорил с ним об устройстве двух миров?

– Государь – моя самая большая удача. И, возможно, самая большая ошибка. Знаешь, он совсем не боится змей. Я был его сказкой и его сказочником. Он вырос с мыслью о том, что чудотворы – это злые духи, отнимающие у людей сердца. Я знал, что в решительный миг он выступит против Храма в открытую. Он похож на Вереско Хстовского даже внешне, и я подозреваю, что в нем течет кровь Белой Совы, а не Белого Оленя.

– Я видел портрет Вереско Хстовского и не нахожу сходства… – в замешательстве пробормотал Красен. Вообще-то Вереско Хстовский на этом портрете имел весьма отталкивающий вид.

– Сохранился только один его портрет, где ему далеко за пятьдесят, уже со шрамом. Ранение в лицо очень исказило его черты, отсюда кривой рот и разные глаза. К тому времени он заматерел, расплылся и стал совсем не похож на красивого тонкокостного мальчика, каким был в юности.

– Ты так хорошо изучил биографию Вереско? В замке остались какие-то архивы с рисунками?

– Я хорошо его знал. Лет с семнадцати примерно.

– Насколько мне известно, Вереско Хстовский родился примерно в девяносто пятом году до начала эры Света… – сказал Крапа, холодея.

– В девяносто шестом.

Он лжет… Он нарочно лжет, чтобы придать собственной персоне значительности. С семнадцати лет? Крапа прикинул в уме – с семьдесят девятого года? Незадолго до гибели Айды Очена. Убитого змеем… А змея он только что видел в межмирье.

Дверь распахнулась от ловкого пинка ногой – кофе принесла домоправительница. Крапа сам стал именовать служанку домоправительницей, уж больно горда была и основательна. Высокая, тощая, она смотрела на Крапу чуть ли не свысока, хотя знала свое место и выражала мнение лишь позой и плотно сжатыми губами. Больше прислуги Крапа не держал.

Домоправительница поставила серебряный поднос на столик перед камином, зажгла свечи на каминной полке и сунула лучинку под давно подготовленные дрова.

– Спасибо, – кивнул ей Крапа.

Она, как всегда, окинула его холодным взглядом и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. В ее спальне над кроватью простиралась длань Предвечного, а в углу стоял лик Чудотвора-Спасителя, и домоправительница не ложилась спать, не простояв перед ним на коленях положенной четверти часа, – Крапа чувствовал льющуюся сквозь стены энергию ее любви. Искренней любви. Потому что неискренняя любовь силы не имела.

Гость первым пересел поближе к огню и кофе. А Крапа подумал, что если он не солгал (вдруг), то мог бы существенно дополнить и Энциклопедию Исподнего мира, и архивы Тайничной башни. Крапа по крупицам собирал историю Млчаны, и в особенности историю Цитадели, библиотека которой сгорела во время эпидемии, не оставив никаких летописных свидетельств.

– Какая милая светская беседа у нас с тобой получается, – сказал гость, отхлебывая кофе. – Я слышал, чудотворы дали добро на убийство Государя?

– Твои осведомители неправильно поняли мои слова. Я сказал лишь, что чудотворы не смогут предотвратить это убийство.

– До чего же ты хитрый жук, Крапа Красен. Ты, наверное, знаешь: я люблю убивать чудотворов. Из всех чудотворов мне не хотелось бы убить только двоих: тебя и Инду Хладана.

– Вот как? Почему именно Инду Хладана? – Крапа не спросил о себе, потому что из всех чудотворов именно Хладан заслуживал смерти – с точки зрения интересов Исподнего мира.

– Я не знаю. Он мне интересен. И… я чувствую в нем что-то такое. Кстати, передай ему вот что: змей не может повредить свод при всем желании. Свод – поле, проницаемое для живого.

– Да? И Откровение Танграуса не сбудется? – осклабился Крапа.

– Сбудется, конечно. Но непрочный щит взрежут отнюдь не крылья нетопыря. Инда знает, что́ может привести к ослаблению поля настолько, что в Обитаемый мир хлынет лава.

И внезапно Крапа подумал, что этот человек (или не человек?) не должен умереть. Это была бы слишком большая потеря для обоих миров.

– Обязательно передам. Но, думаю, ты до этого не доживешь.

– Вот как? – усмехнулся гость. – Не сомневаюсь, что чудотворы поставили своей целью меня уничтожить. Не мытьем, так катаньем.

– Да, и если чудотворы ставят перед собой какую-то цель, они не останавливаются, пока ее не достигнут. Мы уничтожим тебя, даже если для этого придется утопить в крови всю Млчану. А уж замок Чернокнижника и подавно.

– Ах вот как? – Гость довольно улыбнулся. – Ты предлагаешь мне сдаться добровольно? Или я, или сотни тысяч невинных жертв? Я правильно тебя понял? Чудотворы мастера заключать сделки. А знают ли чудотворы, что тот, кто убьет змея, сам станет змеем? Что на мое место тут же встанет преемник?

– Кто? Меткий стрелок, который застрелит тебя из лука, едва завидит на стене замка?

Огненный Сокол уже предложил лучника, у него в бригаде, разумеется, был стрелок. И разумеется, один из лучших в Млчане, – наверняка именно он должен был стрелять и в Государя. Крапа, конечно, понимал, что прикидываться дурачком, выбалтывающим противнику свои намерения, долго не получится. Но пусть гость думает, что Крапа хочет его напугать.

– А почему нет? Или меткий стрелок не порождение этого мира? Вся разница только в том, что я держу в узде ту силу, которая стоит за моей спиной, а у моего преемника не будет времени этому научиться. Но хода истории это не изменит. Потому что Откровение Танграуса – неотвратимое будущее вашего мира.

Прата Сребрян… Если передать Инде Хладану эти слова, он сразу же подумает о том, что змея должен убить тот, кто порожден не этим миром. А передать ему эти слова придется. Во-первых, это может его отрезвить и толкнуть на поиск других, менее радикальных решений. А во-вторых… Если этому человеку суждено умереть, то пусть свод лучше стоит на месте.

– Тогда это сделает чудотвор.

– Я не знаю ни одного чудотвора, который умеет стрелять из лука, – усмехнулся гость.

Крапа задумался, прежде чем сказать следующую фразу. И дело не в том, что он побоялся выдать себя и свои намерения, – ведь даже в пылу спора (а этот спор пылким вовсе не был) дипломат должен думать над каждым своим словом. Он понял, что с головой выдаст Прату Сребряна. И вместо того чтобы сказать «А я такого чудотвора знаю», он произнес обтекаемое:

– Это можно сделать и ножом.

Вот так. Пусть знает, что ему и в замке следует опасаться нападения из-за угла.

* * *

Баба Пава намеревалась сидеть в комнате всю ночь (как просидела весь день), но Волчок выставил ее вон и закрыл обе двери на засов. Они со Спаской сидели у открытого окна, глядя на болота, – бок о бок. И когда гасли сумерки, ему казалось, что впереди бесконечная ночь. Он держал ее руки в своих, и мял их, и прижимал к лицу, касался губами. Он перебирал ее остриженные волосы и вдыхал их травяной запах, согревал ее на своей груди и поглаживал по хрупкой спине. Ее прикосновения были несмелыми, словно она боялась обжечься – как он боялся ненароком оцарапать ее ладонью. Он рассказывал ей о детстве, лавре и немного о гвардии, она – о родной деревне, об отце и жизни в замке. Он не стал говорить о том, что ему ответил Змай, а она не спросила. В окно с болот тянуло холодком, слышны были крики ночных птиц и лягушачий хор, и не успел Волчок оглянуться, как чернота ночи начала стремительно сереть: пасмурный рассвет набирал силу, скоротечное время неслось вперед, и Волчку казалось, он слышит грохот колес, и стук копыт, и посвист возничего, который торопит лошадей, гонит время вперед все быстрей и быстрей. И не боится, что дорога, по которой летит время, ведет к обрыву.

Волчок прижал ее к себе, обхватив обеими руками. Удивительное махонькое и нежное существо… Такое хрупкое, такое уязвимое, что, кажется, сожми чуть посильнее – и сомнется, как цветок. Дохни чуть горячее – и растает, как снежинка, дунь – и развеется, как парок над горячей кружкой.

– А вы можете, когда посылаете голубя, и мне написать письмо?

– Голуби не для этого. Каждая записка с голубем – риск. Знаешь, зачем Огненный Сокол возит с собой своего Рыжика? Чтобы перехватывать голубей.

Она послушно вздохнула.

– А можно я вам письмо напишу? Кто-нибудь из замка в Хстов поедет, и я попрошу Зоричу передать.

– Только не называй меня по имени. А лучше дай Милушу прочитать, перед тем как отправить.

– Нет, я не смогу Милушу такое дать. Разве можно! – Она повернулась боком и потерлась щекой о его грудь. – Я еще подумала… Если мне нельзя из замка выходить, а вы будете тут рядом где-нибудь… Я могла бы выйти к вам. Ну хоть на минутку…

– Нет.

– Ну пожалуйста…

– Нет. Тебе нельзя выходить из замка даже на минутку. И мне нельзя к замку подходить.

– Неужели вы сможете пройти мимо и не взглянуть на меня?

– Ну только если я буду совсем близко, – улыбнулся Волчок. – И смогу незаметно пройти в замок.

Рассвет сменило утро – летнее, зеленое, теплое. Давно прошла пора завтрака, и баба Пава похрапывала под дверью: устала, наверное, подглядывать в щелку и прислушиваться. И каждая минута казалась последней, и мучительными стали объятья, и все внутри металось между счастьем и болью скорого расставания, и невозможно было выпустить ее из рук, оставить хоть на миг, но нужно было это сделать… Они уже не тратили время на слова: Волчок целовал ее лицо, и она отвечала ему торопливыми и короткими поцелуями. И иногда замирала, глядя в его глаза. И он тоже смотрел на нее, как будто хотел навсегда насмотреться…

Послышалась короткая возня под дверью и сонный удивленный возглас бабы Павы, кто-то дернул дверь, а потом забарабанил в нее кулаком.

– Волче, открывай немедленно! – раздался голос Змая.

– Татка приехал… – Спаска прикусила губу, а Волчок поднялся на ноги.

– Немедленно открывай, я сказал! – Змай снова шарахнул кулаком в дверь. – Какого лиха вы там делаете?

Волчок отодвинул засов и не успел ее толкнуть, как она распахнулась. Змай решительно шагнул через порог, но, оглядев Волчка, остановился и вытер пот со лба:

– Уф… А я-то думал…

– Татка, ты что, сердишься? – Спаска вышла ему навстречу.

– Уже нет. – Змай прошел в комнату и, кинув на пол увесистую сумку, сел за стол. Баба Пава хотела войти вслед за ним, но Волчок лишь глянул на нее, и она прикрыла дверь снаружи.

– Татка, я никогда не видела, как ты сердишься! – рассмеялась Спаска.

– Да я бы его убил… Если что… – проворчал Змай.

– Ты плохо думаешь о своей дочери. – Волчок сел напротив.

– Разве? – усмехнулся Змай. – Мне казалось, она настолько тебе доверяет, что не задумываясь сделает все, о чем ты попросишь.

– А я, по-твоему, только и ищу подходящего случая, чтобы предать ее доверие? – Волчок вдруг разозлился. – Да пошел ты!..

– А то я не знаю, как легко потерять голову! Наедине с девушкой, запершись на засовы…

– Я, в отличие от тебя, головы никогда не теряю. И в Хстове не кричу при встрече: «Здорово, Змай, давно не виделись».

– А я что, назвал тебя по имени?.. – спохватился Змай.

– Ты проорал его на весь замок.

– Едрить твою бабушку… Я не хотел…

– Да ну? А может, наоборот, решил от меня избавиться?

– Чушь не городи. Я сам с тобой разберусь, мне для этого Огненный Сокол не понадобится. Кстати, об Огненном Соколе: он вчера тебя искал. Кроха, принеси нам поесть чего-нибудь, а?

– Хорошо, – согласилась Спаска, и Змай продолжил, когда она вышла:

– Любица сказала, что ты уехал в Горький Мох, сватать ее племянницу. Там подтвердят, конечно, но лучше бы до этого не доводить. Огненный Сокол велел тебе передать, чтобы ты не возвращался на заставу, а явился в «Сыч и Сом» завтра к десяти утра. Сдается мне, он тебя вытащит из бригады штрафников. И очень вовремя.

– Что-то случилось? – Волчок с тоской подумал о встрече с Огненным Соколом. На заставе служить было гораздо проще.

– Да. Для начала чудотворы дали добро на осаду замка. И на самом деле у меня к тебе серьезное дело, гораздо более важное, чем твои шуры-муры с моей дочерью. Головы он не теряет… А кто избил горбуна при всем честном народе?

– Горбун убивал детей. Я жалею, что не изрубил его в куски.

– Да ладно, это я к слову. Слушай меня: я никогда раньше о невозможном тебя не просил, а теперь попрошу. Чудотворы передали Храму оружие – бездымный порох. Его будут называть оружейным хло́пком. Мне нужно знать, где его будут делать и где хранить. Иначе замок за один день сровняют с землей. И это будет не самое страшное – того и гляди от Хстова камня на камне не останется.

– Все зависит от того, где я буду служить. Если на заставе, это невозможно.

– Сделай невозможное, Волче. Из этого оружейного хлопка будут делать разрывные снаряды. Представь себе, что бочка с порохом влетает в это окно и взрывается, – вот что такое этот оружейный хлопок. И стрелять они будут с расстояния в тысячу локтей, их не достанут ни лучники, ни наши пушки. А три их пушки за час уничтожат замок: им не надо остывать по полчаса, скорострельность примерно один выстрел в минуту. Мы даже не успеем вывести отсюда женщин и детей. Десяток выстрелов, и упадет стена. Еще три – и рухнет Укромная.

– Я попробую.

– Если тебе придется выдать себя – уходи в замок. Эти сведения стоят того, чтобы считать твое дело в гвардии законченным. Кстати, в сумке – гвардейская форма. Не новая. Сапоги я взял побольше. Во-первых, боялся, что будут жать, во-вторых, нужно хоть одно отличие от тех примет, которые теперь знает Огненный Сокол.

– Нельзя носить сапоги не по размеру, стучать будут. Это сразу заметно.

– Наматывай портянки потолще, – пожал плечами Змай. – И подковки прибей – никто стука не услышит.

– Понимаешь, если Огненный Сокол хоть раз уличит меня во лжи, он никогда мне больше не поверит.

– Право, не будет же он тебя разувать? – фыркнул Змай.

– Знаешь, когда я болел тифом, он раздевать меня не стал, но рубаху порвал до подола. Проверял, есть ли сыпь.

– Вот как… Я не знал.

– Именно так. Хотел сказать тебе спасибо за вычищенную саблю – ее он проверил тоже. И булавку, конечно…

– Твоя золотая булавка мне надоела хуже горькой редьки – я сделал сразу четыре. Две будут у Зорича, если снова потеряешь – возьми у него.

2–3 июня 427 года от н.э.с.

Мрачуны перекачивают энергию в Исподний мир… Йера Йелен снова удивился самому себе: как он раньше не додумался до столь очевидной вещи? Впрочем, это было очевидно только за рамками основного постулата теоретического мистицизма. А существовал ли в теоретическом мистицизме этот постулат? Или он придуман для таких, как Йера, непосвященных?

Страшная картина предстала перед ним, логичная, как таблица умножения: от начала эры света чудотворы уничтожали тех, кто должен был обеспечить равновесие в двух мирах. И результат этого уничтожения – то, что происходит за сводом.

С каким сарказмом профессор Камен говорил: «Даже не нарушая основных постулатов теоретического мистицизма, можно предположить, что генерируемая чудотворами энергия не находит выхода и скапливается за сводом». А генерируемая ли? Если призраки получают энергию от мрачунов, то откуда ее берут чудотворы? И нет ли в Исподнем мире других призраков, сродни мрачунам, которые отдают энергию чудотворам? И тогда… тогда в Исподнем мире происходит прямо противоположное, и появление сказочника-оборотня приобретает совсем другой смысл, и прорыв границы миров уже не представляется бессмысленным злом, хотя и остается катастрофой.

Йера на минуту представил, что будет, если эта информация выльется на страницы газет. Крушение основ! Уничтожение государств! Открытая конфронтация с чудотворами и ответная реакция: этот мир не может существовать без их энергии. Демократия превратится в диктатуру, диктатуру чудотворов. Когда им нечего будет скрывать, они задавят Обитаемый мир шантажом. Счастливый благополучный мир превратится в мир страха, неуверенности и ожидания конца.

Так может быть, чудотворы правы, не раскрывая миру своих секретов? Они якобы продолжают преследовать мрачунов, но смертные казни случаются все реже и реже, в тюрьмах заключенные имеют человеческие условия для жизни, могут брать энергию из-за свода и беспрепятственно отдавать ее своим призракам.

И… вот для чего им нужен Йока! Сбрасывать энергию в Исподний мир! Не уничтожить Врага, а использовать на благо Обитаемого мира – разве это не достойная цель?

Пошатнувшийся под ногами Йеры мир постепенно снова обретал прочный фундамент. Чудотворы знают, что делают. Они исправляют допущенные ранее ошибки, ведь в начале эры света никто не слышал о законе сохранения энергии. И делают они это так, чтобы люди Обитаемого мира жили спокойно и счастливо, разве это не правильно?

И тогда понятно, почему мрачунов продолжают преследовать: мрачуны не могут согласиться с абсолютной властью чудотворов, они как раз были бы рады обнародовать информацию о грядущей катастрофе, они были бы рады и прорвать границу миров, лишь бы лишить чудотворов власти. По какой тонкой грани проходят иногда политические решения! Казалось бы, надо позволить мрачунам жить спокойно (например, в удаленных от людей поселениях, где призраки не потревожат людей), но это очень быстро приведет к их усилению, объединению, и тогда они смогут бороться с чудотворами за власть.

Йера был новым человеком в большой политике и, конечно, сделал для себя немало неприятных (если не сказать шокирующих) открытий, но одно понял довольно ясно: отстаивая интересы избирателей, совсем необязательно доносить до них, как именно ты это делаешь. Возможно, многие политические лидеры знали о том, о чем Йера только что догадался, ведь это было не так сложно. Но… продолжали помалкивать. Кто-то из тех же соображений, что и Йера, кто-то – из страха перед чудотворами.

Выстроенная в голове модель была уютной, удобной, давала ощущение уверенности, пока Йера не вспомнил о расчете, по которому свод простоит не сто, а лишь десять лет. И то, что он увидел за сводом, заставляло поверить в этот расчет. «Хлынет огонь в леса…» Что за строчки шли дальше? «В страхе дрогнут творящие чудеса…»

Согласно тексту Откровения, сначала рухнет свод, и только потом будет прорвана граница миров… И чудотворы ничего не смогут с этим сделать. Они проиграют!

Холодный пот выступил на лбу от этой мысли. Знать об этом и не предупредить людей – это бесчеловечно. Сохранять видимость спокойствия, играть в политические игры, печатать в газетах оптимистичные заявления и делать вид, что миру ничто не угрожает, – это предательство! Полагаться на авось в такой ситуации – чудовищная безответственность. А впрочем, почему безответственность? Не могут же чудотворы открыто признать свое бессилие!

И что в таком случае может он, Йера Йелен? Если катастрофа неизбежна, нужно готовиться к катастрофе! Нужно строить убежища, возводить на пути лавы защитные сооружения, создавать запасы продовольствия, питьевой воды и медикаментов.

Да, это вызовет панику, разрушит привычный уклад, приведет к политическому коллапсу – но это спасет человеческие жизни. Йера представил себе, что начнется, объяви он во всеуслышание о неизбежности катастрофы. Богатые и знатные не станут дожидаться подтверждения или опровержения этой гипотезы, а кинутся углублять подвалы и набивать их консервами. А что сделают люди победней? Особенно живущие не в отдельных домах, а в многоквартирных муравейниках на окраинах Славлены? Что будет с городом Магнитным, если лава, торя дорогу по мягкой породе, зальет их подвалы?

Не пора ли чудотворам посмотреть правде в глаза?

Он сам послал Инде телеграмму с просьбой о встрече и даже подумывал о том, что вместо телеграммы следовало передать записку с шофером, но решил, что это было бы слишком официально. Инда ответил тут же – приглашением на ужин.

Дом чудотвора только казался скромным – на самом же деле не уступал в роскоши особняку Важана. Только роскошь эта не бросалась в глаза, в ней не было излишеств. Из прислуги Инда держал только дворецкого, садовника и молодого секретаря, но секретарь распрощался с Йерой, едва успев поздороваться, а присутствие дворецкого не ощущалось: он лишь поприветствовал Йеру на входе и проводил в столовую, где уже был накрыт стол на двоих. Столовая, в отличие от других домов, нисколько не напоминала парадную залу, напротив, была совсем небольшой и уютной комнатой. И Йера сперва удивлялся странному свету, который словно наполнял пространство вокруг, не давал теней и, казалось, заставлял светиться все вокруг, пока не понял: потолок и верхняя часть стен были выложены пластинами из солнечного камня. Роскошь, доступная лишь чудотворам…

– Я рад тебя видеть, друг мой, – сказал Инда и улыбнулся так искренне, что невозможно было не улыбнуться в ответ. Голос его в маленькой комнате прозвучал приглушенно, располагая к доверительной беседе.

– Да, я тоже… – кашлянув, ответил Йера. Получилось немного фальшиво.

Ужин, как и особняк, только казался скромным, на деле же состоял из изысканнейших блюд и дорогих многолетних вин. Чудотворы богаты. Они не могут не быть богатыми, ведь весь Обитаемый мир платит им за свет солнечных камней. И, надо отдать им должное, власть – абсолютная власть над миром – не развращает их. Так красивая женщина без заносчивости принимает комплименты и объяснения в любви, в то время как дурнушка глупо кокетничает и хихикает от неуверенности в своих чарах.

– Я слышал, ты познакомился с профессором Каменом? – начал Инда, едва усевшись за стол.

– Да. Он преподавал моему сыну естествознание.

– Все преподаватели до единого, которых Важан пригласил к твоему сыну, были мрачунами. И что они лепили – и продолжают лепить – из Йоки, можно догадаться. Я боюсь, твой сын под таким влиянием действительно рано или поздно превратится во Врага.

– Где он сейчас? – тут же спросил Йера, едва не забыв, зачем сюда пришел. И не стал уточнять, во что может превратиться Йока под влиянием чудотворов.

– А этого, мой друг, никто не знает. Кроме мрачунов. Его украли у нас из-под носа. При попытке остановить мрачунов погибло два чудотвора. Их убил небезызвестный тебе сказочник. Впрочем, ему не впервой убивать чудотворов.

В этом Йера не нашел ничего удивительного. Если чудотворы методично на протяжении пяти столетий уничтожали мрачунов, кто-то из мрачунов непременно начнет убивать чудотворов.

– У меня есть и еще одно неприятное известие, – продолжил Инда. – Мальчишке предъявили копию документа об усыновлении.

Йера сначала похолодел, а потом почувствовал, как капельки пота катятся с висков на шею. Он забыл о том, что Йока – Враг, который уничтожит этот мир. Забыл о том, что собирался предать его ради спокойствия и процветания этого мира… Какая жестокость! Какая чудовищная черствость – лишить ребенка самой светлой, самой нужной в жизни иллюзии, по сути – веры в родительскую любовь! Он отодвинул от себя тарелку и сложил на нее приборы: после этого кусок не полез бы в горло. Но дворецкий тарелку забрать не поспешил.

– И… как… – Йера проглотил ком в горле: от жалости к своему (да, своему!) ребенку он с трудом удержался от слез. В то время Йера не думал о том, что Йока оттолкнет его теперь, не простит обмана, перестанет считать отцом, и как раз тогда, когда более всего нуждается в отце! Он думал о Ясне, о ее нервном расстройстве – о том, как больно Йоке было узнать, что она не родная ему мать. Мальчик любил ее так искренне, так наивно и безыскусно искал ее внимания, так верил в ответную любовь!

За три недели Ясна ни разу не спросила, где Йока и что с ним. Не потому, что не хотела о нем вспоминать или выбросила его из головы, нет. Она словно боялась о нем заговорить, боялась заглянуть в будущее даже на один день. Ее нервное расстройство быстро прошло, и со стороны казалось, что все в полном порядке, но Йера видел, как иногда останавливается ее взгляд, например, за ужином, когда она видит пустующее Йокино место за столом.

– Я думаю, он это переживет, – проворчал Инда. – Дело не в этом. Дело в том, для чего они это сделали. Они не могли этого не сделать.

– Да, именно об этом я хотел поговорить. – Йера взялся за вилку с ножом только для того, чтобы придать себе уверенности.

– О чем?

– Я собираюсь сделать заявление на завтрашнем заседании Думы о том, что крушение свода возможно и даже весьма вероятно.

– Ты сошел с ума? – Настала очередь Инды отложить приборы.

– Нет. Я считаю, что это заявление поможет подготовиться к катастрофе и уменьшить число жертв.

– Йера, ты не в своем уме… – Инда натянуто засмеялся. – Какая катастрофа? Свод простоит еще сто лет. Но дело даже не в этом. Ты представляешь, к чему это приведет?

– Да, Инда. Паника. Пустые лавки и магазины. Взлет цен на продовольствие, давка на рынках и на вокзалах, осада складов, остановка крупных предприятий и прочие неприятности. Но это все равно меньшее из зол.

– Нет, Йера. Ты ошибаешься. Это приведет к другому: тебя снимут с поста председателя комиссии, вышвырнут из Думы и отправят в клинику доктора Грачена.

– Да, и об этом я хотел поговорить тоже. О том, что не только исполнительная, но и законодательная власть – марионетки в руках чудотворов.

– А тебе бы хотелось иного? – Инда криво усмехнулся.

– Мне бы хотелось, чтобы о крушении свода людям сообщила не Дума, а Тайничная башня.

– Я не уполномочен вести переговоры такого уровня. Попробуй поговорить об этом с Гроссмейстером Тайничных башен, может быть, он тебя послушает.

– Инда, я не шучу. Что́ чудотворы делают для предотвращения катастрофы, я уже понял, достаточно было просмотреть финансовую отчетность Магнитогородской тюрьмы. Но что чудотворы сделали для спасения людей в случае наступления катастрофы? Или вам нет дела до человеческих жизней?

– Ты наивен, как ребенок. Никакой катастрофы не будет.

– Я своими глазами видел лаву, подступившую вплотную к своду.

– Ну и что? Я тоже ее видел. – Инда невозмутимо вернулся к еде. – Кстати, как продвигается работа думской комиссии? По-моему, настало время объявить о результатах.

– Ты имеешь в виду то несчастное существо, найденное в лесу? Некоторые члены комиссии возражают. Этот полузверь с низким потенциалом мрачуна никак не может быть Врагом, способным прорвать границу миров.

– Вот и отлично. Мрачуны попытались создать Врага, но вместо сильного мрачуна получили никчемного получеловека, неопасного и заслуживающего не казни, а лечения у доктора Грачена. Впрочем, я бы настоял на казни – вдруг способности к прорыву границы миров лишь дремлют на дне его угасающего разума и проснутся в любую минуту?

Он смеялся! Более того, он считал, что вправе отдавать Йере распоряжения! Словно знание Йеры о месте чудотворов в этом мире развязало Инде руки, а не устыдило!

– Казнить эту невинную тварь – все равно что повесить грудного младенца. Это… неэтично. – Йера покрепче сжал в руках приборы – он был не готов к подобным играм и с трудом сдерживал гнев.

– Иногда для предотвращения паники можно повесить и грудного младенца. – Инда был невозмутим и продолжал есть как ни в чем не бывало.

– Консерваторы настаивают на доследовании. Их не убедили рисунки на валунах.

– Еще бы! Ведь такие, как Важан, кормят консерваторов с руки. Именно поэтому казнь – лучший выход из ситуации. Это и успокоит толпу, и положит конец ненужным слухам.

– Я всегда считал приговор невиновному самым страшным просчетом в карьере судьи, как для хирурга смерть больного на операционном столе. Каждый имеет право на ошибку, но судья, выносящий ложный приговор, все равно что хирург, который нарочно зарежет больного во время операции. Убийца.

Инда расхохотался:

– Милый мой, о чем ты говоришь? О какой этике ты рассуждаешь? Неужели ты, как и Ясна, ненавидишь своего приемного сына и надеешься от него избавиться? Я возьму эту мысль на заметку, это был бы интересный штрих к портрету депутата Верхней думной палаты. О, найдется немало журналистов, готовых писать длинные и слезные очерки о твоем изощренном цинизме!

– Ты угрожаешь мне?

– Я? Йера, мне смешно! Ты не просто наивен – ты глуп, если до сих пор не понимаешь главного.

– И в чем же состоит это главное? В том, что я – лишь кукла, ослушавшаяся кукловода? – Йера почувствовал: еще немного, и он повысит голос, не выдержит закипавшего в груди гнева. И разговор закончится безобразной ссорой.

– Это тебе тоже полезно помнить, но главное все же не в этом. Главное в том, что чудотворы без тебя знают, что делать. В том, что лучшие умы Обитаемого мира не первый год бьются над задачами, которые ты третьего дня соизволил осознать. Ты похож на младшеклассника, вздумавшего доказать Великую теорему, еще не освоив толком арифметики. Не суйся не в свое дело, Йера! И все будет хорошо – и для тебя, и для Обитаемого мира.