Текст книги ""Стоящие свыше"+ Отдельные романы. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Ольга Денисова

– Да, Йока Йелен, выглядишь ты плохо. А я даже не смогу держать тебя под руку. Ты сможешь пройти несколько шагов?

– Не знаю. Я попробую.

– Ты уж постарайся. А теперь я открою тебе маленькую тайну: ты можешь видеть границу миров.

– Я это понял. Я видел ее за сводом, в прошлый раз.

– Если ты ее видишь, значит, ты можешь сквозь нее пройти. Как я. Только мне для этого надо обернуться змейкой или черепашкой. Попробуем?

– Погоди… – Йока все понял и от горечи сжал губы. – Змай, разве я могу уйти отсюда один?

– Даже не знаю. Думаю, тебе придется.

– Змай, но… Но ты ведь можешь освободить всех… Я ведь… Я ведь ради этого не сбрасывал энергию танцующей девочке – чтобы ты понял и пришел. И освободил всех. Я… я только ради этого… Я…

Слезы снова побежали по щекам. Все было напрасно?

– Перестань реветь, Йока Йелен. Я об этом уже говорил. Поднимайся. Ты попробовал освободить всех, и что из этого вышло?

– Ты… тебе наплевать на наш мир… Ты думаешь только о том, чтобы прорвать границу миров! – сипел Йока сквозь слезы.

– Я этого и не отрицаю. Поднимайся.

– Я не могу бросить их здесь…

– Значит так, героический парень Йока Йелен… Ты бросишь их здесь. В первый раз перейти границу миров трудно. Даже чудотворов поначалу лихорадит…

– Чудотворы могут переходить границу миров? – У Йоки от удивления высохли слезы.

– Не так, как мы с тобой. Но могут. И переходят. Поднимайся.

– Змай, ну как ты не понимаешь! Я не могу уйти один! Это будет нечестно, неправильно.

– Твои детские капризы очень дорого нам обходятся. И не только нам с профессором, но и твои друзьям. Ты уже освобождал колонию, тебе этого не хватило?

– Это не детские капризы… – не очень уверенно пролепетал Йока.

– Поднимайся. Это именно детские капризы. Йока Йелен, профессор тебе это как-то раз уже объяснял. Я так хорошо объяснять не умею. Но, по-моему, пора самому догадаться.

Если Змай отказался спасать свою дочь, чтобы спасти Йоку, то, наверное, он прав и теперь. Йока много раз убеждался в этом. Он уже подставил Стриженого Песочника, и Малена, и других…

Голова закружилась так, что Йока едва не упал. Змай крепко взял его за локоть.

– Расфокусируй взгляд. Я не знаю, как ты увидел границу в тот раз, попробуй вспомнить сам.

– Я… я помню… – пролепетал Йока. Его тошнило. Стенка карцера дергалась перед глазами, двоилась – взгляд и так был расфокусирован, но Йока не видел за этим ничего. – Мне плохо, Змай… Я не могу…

– Через «не могу». И как только ты ее увидишь – шагай. Она вязкая, неприятная. Но проницаемая.

Все, что было дальше, походило на сон и помнилось плохо. Граница была не вязкая, а липкая, она присасывалась к телу и причиняла невыносимую боль. Она не хотела отпускать Йоку, как паутина не отпускает муху. Он барахтался в ней, словно в ночном кошмаре. Он рвался то туда, то обратно, и видел смутный свет Исподнего мира – как со дна омута. И чернота карцера была этим дном. Ощутив под ногами мягкий мокрый мох, Йока упал в него ничком, продолжая думать, что это видения, продолжение кошмара.

* * *

Йера выехал в Брезен в три часа ночи, чтобы к восьми утра добраться до колонии. Дорога казалась ему чересчур долгой, и он торопил Дару, прекрасно зная, что тот гонит авто непозволительно быстро. Ящики с конфетами, пирожными и прочими гостинцами Ясны сильно его смущали: он предполагал, что едет сражаться за сына с администрацией колонии, и вовсе не хотел выглядеть в глазах чудотворов идиотом.

В семь они уже были в Брезене, еще некоторое время потратили на поиск дороги к колонии и прибыли к ее воротам, опутанным колючей проволокой, в половине восьмого утра. Особенное впечатление на Йеру произвели вооруженные чудотворы на вышках: неужели они в случае чего будут стрелять в детей?

На плацу перед воротами никого из воспитанников не было, но Йера разглядел их вдали, с противоположной стороны забора. Ветрен упоминал, что дети в колонии работают на формовке торфяных кирпичей, но Йера не думал, что начинается работа в столь ранний час.

Дара нажал на клаксон, и из будки возле ворот нехотя вышел чудотвор в форменной куртке.

– Я хотел бы встретиться с директором колонии, – начал Йера, выйдя из авто.

– Профессора Мечена сегодня не будет, по четвергам он в университете, – зевая, ответил чудотвор.

– А господин Страстан? Куратор колонии?

– Он вообще приезжает раз в месяц, здесь вы его не застанете. Я полагаю, вы приехали за сыном?

– Откуда вы знаете? – опешил Йера.

– До нас тоже доходят славленские газеты, господин Йелен. – Чудотвор снова зевнул.

– И кто уполномочен решить вопрос о моем сыне?

– Сейчас я выясню. Мы не ждали вашего приезда в такую рань.

– Будьте так добры… – едко пробормотал Йера, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Чудотвор не торопясь пересек плац и скрылся в здании с надписью «Администрация». Шли минуты, а он не появлялся и не появлялся. И Йера уже хотел попросить Дару просигналить, когда сзади к воротам неслышно подъехало еще одно авто. И, наверное, Йера не удивился, увидев в нем Инду Хладана.

– Йера, а я надеялся тебя обогнать… – Инда с улыбкой вышел из авто. – Наверное, ты сильно спешил.

– Да, я спешил, – холодно ответил Йера.

– Напрасно. Тебе стоило сначала прочесть утренние газеты. А там есть подробный отчет, какие преступления вменяются в вину твоему сыну, а также характеристика из школы, интервью с его друзьями и учителями. Кроме того, в колонии он тоже зарекомендовал себя как злостный нарушитель дисциплины. В общем, журналисты не пожалели черной краски на портрет твоего сына – это отъявленный мерзавец, привыкший пользоваться служебным положением и богатством отца. Да, и об использовании служебного положения в личных целях газеты тоже написали несколько поучительных очерков.

– Это ничего не меняет. У меня на руках не только решение Думы, но и распоряжение Верховного судьи, и Высочайшее повеление об освобождении Йоки.

– Хочешь, я скажу тебе, куда ты их можешь засунуть? – расхохотался Инда. – Йера, ты в самом деле так наивен? Освободить мрачуна нельзя даже по Высочайшему повелению, тебе ли этого не знать! Единственное, что могло бы тебе помочь, это общественное мнение, которое формирует пресса. Но пресса формирует уже совсем иное мнение, поэтому приехал ты зря.

– Инда, я знаю законы не хуже тебя. Высочайшее повеление действительно призывает лишь к акту доброй воли со стороны чудотворов, но постановление Верховного судьи обязательно для исполнения даже в случае обвинения в мрачении. По крайней мере, до суда.

– Не спорю. Но пока сюда не прибудут судебные исполнители Верховного судьи, никто и пальцем не шевельнет. А вдруг ты подделал подпись? Вдруг ты таким образом хочешь организовать побег опасного мрачуна? Я не видел, как Верховный судья подписывал этот документ. Никто не видел.

– Не говори ерунды. Я немедленно отправлю телеграмму Верховному судье, и через полчаса из Брезена прибудут судебные исполнители.

– Сомневаюсь, что они поспешат. Йера, приезжай в понедельник. Честное слово, я сам буду очень рад возвращению Йоки домой. Но в понедельник, Йера.

В эту минуту из здания администрации вышел чудотвор, первым встретивший Йеру у ворот. Верней, не вышел – выбежал. И по пути делал Инде какие-то непонятные знаки.

Инду пропустили на территорию колонии, а Йера так и остался стоять у ворот. И прошло не меньше получаса, не помогли ни настойчивые сигналы авто, ни стук по дребезжащим створкам – никто у ворот не появлялся.

Когда же Инда наконец вернулся, лицо у него было совсем другим.

– Ты хотел сделать доклад в Думе? – спросил он с издевкой. – Делай. Завтра, как и собирался.

– Для этого мне не требуется великодушное разрешение чудотворов. Я бы сделал его в любом случае, – ответил Йера с достоинством.

– Доклад был лишь поводом для освобождения Йоки? Я правильно тебя понял?

– Можешь считать и так.

– Твой сын бежал. Сегодня ночью. Можешь мне поверить, на этот раз я не лгу. Это сильно осложняет и его, и мое положение. Ты же понимаешь, что исчезнуть бесследно и провести всю оставшуюся жизнь в бегах – не самое лучшее начало для перспективного молодого человека. Рано или поздно его поймают, и тогда будет очень трудно выбивать для него привилегии и льготы. А я только-только сумел добиться особого положения для мрачуна Йоки Йелена…

– Ты снова пытаешься меня обмануть.

– Ты можешь проверить мои слова, вызвав сюда людей для обыска колонии. Вместе с судебными исполнителями, разумеется. Но так ли тебе это нужно?

– Йоку могли спрятать не здесь. И я не верю ни одному твоему слову.

– Хорошо. Сделаем иначе. Или я объявляю о побеге твоего сына из колонии, что может очень и очень негативно повлиять на его будущее, или ты делаешь вид, что твой сын добрался до дома в добром здравии и находится под домашним арестом. Если мы его поймаем, а мы его обязательно поймаем, то водворим под домашний арест до суда, как и положено по постановлению Верховного судьи. Это я тебе обещаю. Если же он вернется домой сам, а это вполне возможно, ты просто известишь меня об этом, только и всего. А уже потом будем решать вопросы о его будущем. Ну как? По-моему, это очень выгодное предложение, и надо быть дураком, чтобы от него отказаться.

– Я должен подумать.

– Да, и гостинцы от Ясны оставим здесь, я лично прослежу, чтобы их раздали воспитанникам.

* * *

– Это оборотень! – Инда не стеснялся в выражениях, не боялся кричать и даже топать ногами. – Мальчишка не мог сам до этого догадаться.

– Инда, он видел границу миров, это же очевидно. – Приор напрасно ходил из угла в угол кабинета.

– Это вовсе не очевидно! У него нет опыта.

– Ему нужен был всего лишь толчок.

– Да, и кто-то его подтолкнул. Как ты думаешь, кто мог это сделать? Кто еще мог его подтолкнуть, когда мальчишка сидел в закрытом карцере с единственной отдушиной?

Неужели всем остальным не понятно, что трюк со смертью «сказочника» – просто мистификация? Неужели обгорелый труп гада для них что-то значит?

– Инда, оборотень был мертв, когда его сжигали. У него не билось сердце, его тело остыло.

– Я не верю.

– Инда, он превратился в гада на глазах тысячи людей…

– Да ну? Как он мог во что-то превратиться, если был мертв? И что мешало ему обернуться ящеркой и уйти через дыры в хворосте?

– Тело гада не сгорело полностью. И потом, никакая ящерка не выжила бы в таком пламени…

– Иногда я думаю, что слишком умен для того, чтобы с кем-то спорить. – Инда устало опустился в кресло и закинул ногу на ногу. – В любом случае мальчишка ушел через Исподний мир. В ближайшие три-четыре дня он не сможет перейти границу миров еще раз. Искать его бесполезно, надо выманивать или его, или оборотня.

– Хорошо. Нет никакой разницы, что заставило его уйти в Исподний мир. – Приор снисходительно кивнул. – Оборотень его подтолкнул или он сам догадался… Что ты хочешь предложить?

– Никакой разницы? Ты это серьезно? – Инда даже приподнялся в кресле. – Я с самого начала сомневался в смерти «сказочника». Я с самого начала был против Брезенской колонии, если ты помнишь. Мальчишку надо было спрятать. Но теперь говорить об этом бессмысленно.

– Если он сам догадался перейти границу миров, нам бы не очень помогло твое предложение его спрятать.

– Если бы он сам догадался перейти границу миров, он бы подох от голода в чужом смрадном мире, где ничего не стоит заразиться лихорадкой, утонуть в болоте, заблудиться, встретить голодных зверей… Он не сумасшедший. И он еще ребенок. Он бы не решился сделать это самостоятельно.

Инда вышел от Приора раздраженным и – полным надежды. Доклад чудотворов о происшедшем за сводом вселил в него оптимизм. Мальчик, который берет в руки шаровые молнии и выпивает их силу, может гораздо больше, чем ожидалось. Найти его – дело времени, и времени недолгого. Если Приор хочет верить в смерть оборотня, пусть верит. Но он не имеет права в ней не сомневаться – а значит, не станет препятствовать планам Инды. Если Вечный Бродяга в Исподнем мире, то рядом со своим Охранителем. Значит, Охранителя надо убрать хотя бы на некоторое время.

План Инды любой чудотвор назвал бы безумным, но попытаться стоило. Да, конечно, Особый легион по приказу чудотворов и без Инды перевернет Исподний мир в поисках Йоки Йелена – только за поддержку в войне против замка Сизого Нетопыря и собственного Государя. Да, сотня ищеек сегодня же пойдет по его следу – но эта сотня не знает главного. Она не знает, что́ за сказку сочинил Охранитель… Которая издана большим тиражом и под псевдонимом. Никто никогда не поверит. Верить в невероятное – вот в чем козырь Инды Хладана. Вот за что его ценят в Афране – и не только в Афране.

Иногда Инда считал, что его место в клинике доктора Грачена. Его мысль не подчинялась привычной логике – и между тем всегда оказывалась логичной. Предположить немыслимое, положиться на гипотезу как на факт – и не проиграть. Кто, как не сумасшедший, способен на такое? В раскрепощении ума всегда есть запашок безумия.

Но ведь он узнал Охранителя! Узнал едва ли не с первого взгляда. Стоило только заглянуть в глаза человека со шрамом от ожога в форме трехлучевой звезды, и безумная мысль поразила Инду: такой ожог может оставить лишь фотонный усилитель. А дальше нетрудно было сопоставить все остальное: перелом левой руки (крыла!), плохо действующую правую; и вылезавший из-под воротника рубахи еще один след от ожога… Нет, в ту минуту Инда и не думал искать логику – логические объяснения давались ему с большим трудом, он ненавидел доказывать то, что чувствует. Это потом оборотень показал, что́ стоит за его спиной в межмирье, потом! Но тогда, при первой встрече, Инда просто догадался.

Вот и теперь – он бы никому не смог доказать, что логово оборотня в Исподнем мире находится возле заброшенного триста лет назад портала. Логически эта версия была, что называется, писана вилами по воде. Но портал забросили из-за агрессивности ядовитых змей, обитающих в его окрестностях.

Как бы Инда ни полагался на свое чутье, прежде чем отправиться к заброшенному порталу, он телеграфом запросил из архива копии дневников и писем Драго Достославлена. Материалы эти были закрыты без указания ступени посвящения, архивариус попросил личного разрешения Приора – а Инда вовсе не хотел объяснять, зачем поднимает секретные документы пятисотлетней давности. Столь незначительное препятствие раздражило его, и вместо разрешения Приора он затребовал документы прямо через Афран. Старший архивариус Славленской Тайничной башни привез их лично, всего через полчаса.

Инда воспользовался его любезным предложением помочь: Драго Достославлен, видимо, считал себя не лишенным литературного таланта и был на редкость плодовит. Пошленькая любовная лирика и безвкусные оды мешались в дневниках с деловыми записями и слащавыми воспоминаниями о молодости.

Они с архивариусом по диагонали просматривали рукописные копии, выполненные великолепным почерком неизвестного каллиграфа, откладывая в сторону ничего не значащую писанину, как вдруг архивариус поднял голову:

– Взгляни, ты ищешь не это?

Инда перехватил исчирканный листок – тот, кто снимал копию, посчитал своим долгом воспроизвести черновую запись в точности. Датировалась она октябрем семьдесят девятого года до начала эры света.

«ТЕМНОЙ ночью беда

Прокрадется ХОЛОДНОЮ тенью.

Шорох шелка во тьме

Не разбудит НЕЧУТКУЮ стражу».

Инда хорошо знал историю. Может быть, значительно лучше, чем профессор Важан (потому что имел доступ к документам, которые Важану и во сне не могли присниться), но со столь важным историческим фактом столкнулся впервые. Это пророчество Танграуса датировалось январем семьдесят восьмого года, и Инда, как всякий школьник, учил его когда-то наизусть…

Он долго разглядывал список с черновика, а потом расхохотался. Даже вытер набежавшую слезу. Вот почему дневники Драго Достославлена засекречены, и засекречены давно, до введения иерархии посвящения чудотворов! Потому что доказать идентичность автора откровений Танграуса и этого бездарного писаки ничего не стоит. Мало вынуть из дневников странички черновиков «откровений», надо уничтожить все «литературное наследие» Драго Достославлена. Бедняга… Его имя не осталось в веках, его труды пылятся в архивах и доступны лишь избранным циникам.

– Нет, я ищу не это. Я ищу упоминания о том, где на самом деле находился дом Айды Очена. В Исподнем мире, разумеется. И мне бы не хотелось, чтобы эта информация вышла из моей гостиной, в противном случае этим заинтересуется Афран…

– Я не был бы старшим архивариусом… – Тот улыбнулся.

Резюме отчета от 2 июля 427 года. Агентство В. Пущена

Анализ сохранившихся записей Югры Горена позволил найти кодовое слово, открывающее банковскую ячейку (мы считаем неэтичным сообщить его кому-либо кроме Грады Горена, однако не можем на этом настаивать).

Кроме того, в записях нами была выявлена интересная закономерность: стихи и краткие прозаические зарисовки, начинающиеся местоимением «Я», дают указание на определенные географические точки в северной и восточной областях Обитаемого мира.

«Я вспомнил розовую мраморную гору

Среди лесов. Свечой горел закат…»

«Я не увижу северных морей…»

«Я ездил недавно в Брезен, где случайно встретился с моим однокашником по университету…»

«Я стоял на краю пустыни

Я смотрел на колонны Тайвы…»

И некоторые другие. В отдельности друг от друга эти записи ничем не примечательны, однако если через указанные точки провести ломаную линию, она получается почти параллельной границе свода (карта с отмеченными точками прилагается).

Нет никаких сомнений, что это не случайные записи и не случайное совпадение. Более того, нам представляется весьма вероятным, что именно эти сведения Югра Горен не имел права разглашать, но по какой-то причине посчитал нужным отразить в дневнике столь нетривиальным способом.

3 июля 427 года от н.э.с. Исподний мир

Наверное, Змай нес его на руках, потому что Йока не смог бы пройти и трех шагов. Он смутно помнил лодку, и это была странная лодка: узкая и короткая, словно сделанная из одного куска дерева. Все время шел мелкий дождь, и Йоке казалось, будто он возле метеостанции, рядом со сводом. Жесткая шерстяная ткань плаща, в который он был завернут, колола кожу – до слез.

А потом было забытье, сквозь которое проступала боль. Мален сидел рядом и говорил – как всегда, слишком серьезно и пафосно:

– Ты ведь обещал, что меня никто больше не ударит. Ты поклялся. Разве Вечный Бродяга имеет право нарушить клятву? Я думаю, нет.

Танцующая девочка вытирала пот у него со лба – холодный пот. Йоке все время было холодно. А Вага Вратан только смотрел: укоризненно и презрительно. Но и без слов было понятно, о чем он думает. Иногда к Йоке подступали чудотворы – он сжимался в комок от страха, потому что его пугало даже легкое прикосновение к ранам. А если кто-то его ударит – он точно сразу же умрет… Но рядом оказывалась танцующая девочка, и Йока боялся, что чудотворы попытаются обидеть ее, – и этого допустить было нельзя. Лучше умереть. Она была… прекрасна. Йока никогда так близко не видел настолько восхитительного существа. Каждая ее черточка, на которую падал глаз, приводила его в трепет. У нее была прозрачная кожа, и Йоке казалось, что вся она светится нежным молочно-белым светом, словно лунный камень. Ее маленькие руки с розовыми пальчиками иногда прикасались к нему – мягкие, теплые, – и он задыхался от этих прикосновений. Она ходила босиком, и он не мог отвести глаз от ее щиколоток. Она смотрела на него задумчивыми синими глазами… Ее прямое платье с вышивкой иногда натягивалось на груди… Когда она поворачивала голову, Йока мечтал стать художником, чтобы запечатлеть линию ее щеки – утонченно-бледной. Ее губы были горячими.

И он обещал ей, что никто никогда ее не обидит, но в разговор тут же вступал Мален, напоминая о данной и невыполненной клятве. И Малена, и танцующую девочку уводили чудотворы, и Йока рвался с постели, чтобы им помешать, но его крепко держал Змай.

* * *

Отец принес Вечного Бродягу на рассвете, остановился на крыльце с ним на руках и не мог переступить через порог – от усталости.

– Ты не поверишь, кроха, больше двадцати лиг за сутки… Есть хочу. И спать. Стели постель мальчишке; я, конечно, мох кое-где приложил, но все равно надо бы ссадины обработать.

Отец повторял, что первый переход через границу миров всегда вызывает горячку, но был непривычно озабочен, спрашивал Спаску о целебных травах, поминутно клал руку парню на лоб и не велел оставлять одного. А потом, вместо того чтобы лечь отдохнуть, стоял в дверях, опираясь плечом о косяк, и смотрел на Спаску.

– А знаешь, я ведь мечтал об этом. Когда-то, – сказал он неожиданно.

– О чем? – спросила она.

– Я мечтал, что на этой самой постели будет лежать пугало Верхнего мира. «Выблядок из росомашьего брюха». Внучки у меня, правда, нет, но зато есть дочка… То ли я мечтал об этом, то ли мне и в самом деле было откровение. Я думал, что буду стоять вот так, подпирая косяк, и смотреть на него. Я думал, что буду хитрым и циничным. Я думал, что смогу ненавидеть его так же, как Верхний мир, что смогу наплевать на его жизнь. Я хотел сделать его предателем. С одним отличием: он не сможет убить меня за это… Никчемный я человек…

– Почему?

– Потому что. Потому что я так и не научился пользоваться людьми как инструментами. А жаль. Поэтому я никогда не буду управлять миром.

– Ты хочешь управлять миром?

– Не знаю. Наверное, уже не хочу. Когда-то хотел. Я думал, каким прекрасным мог бы стать мир, возьмись я за его управление! А вместо этого… Нет, кроха, прекрасный мир возможен только в сказках. Или это будет… неправильный мир.

Спаска подумала, что мир Хрустального дворца и есть тот самый прекрасный мир. И ей даже захотелось сказать отцу о том, что он уже много лет управляет этим замечательным миром.

– Почему же он обязательно будет неправильным?

– Потому что за все надо платить. Потому что если где-то хорошо, то где-то обязательно плохо. Ты видела, как прекрасен Верхний мир? И что? Он слишком прекрасен, чтобы все это не закончилось катастрофой. Есть такая волшебная штука – равновесие. И вместо того чтобы строить прекрасный мир, я готов умереть за эту волшебную штуку.

– А что такое «катастрофа»?

Отец вздохнул и не ответил, лишь проворчал, отрываясь от косяка:

– Надо же было ждать столько лет, чтобы, дождавшись, падать с ног и мечтать только о миске с кашей и мягкой постели…

– Каша в печке. Достать?

– Я сам.

Когда он ел, у него дрожали руки. Он посмеивался, что сил не осталось даже на то, чтобы поднять ложку. А Спаске показалось, что на том месте, где только что стоял отец, стоит другой человек – с узким лицом. От улыбки глаза его превращались в щелочки, но лицо не казалось беззащитным, как это бывает у других людей.

Вечный Бродяга был похож на царевича. Гораздо крепче четырнадцатилетних ребятишек из школы Милуша, выше и сильней. Кожа у него была удивительного золотистого цвета. Тем безобразней на ней выделялись вспухшие черно-красные рубцы и грязные кровоточащие ссадины. Конечно, они не были сколько-нибудь опасными и зажили бы дней за пять, но Спаска все равно жалела его: он же совсем еще мальчик – наверное, для него это серьезное испытание.

Он бредил в горячке, иногда пытался подняться, но Спаска легко удерживала его в постели. Он то открывал глаза и глядел на нее безумным взглядом, то жмурился. Шептал что-то, звал отца и каких-то еще людей с именами, как у чудотворов. Спаска легко понимала его язык, недаром училась этому у Славуша столько лет. Иногда Вечный Бродяга говорил и с ней. Шептал, что ее кожа излучает свет, подобно лунному камню. Он говорил: я хотел бы стать художником только для того, чтобы тебя рисовать. Он повторял: ты прекрасна… Голос у него совсем охрип, он мог только шептать, а Спаске было немного смешно от его высокопарности и от того, как нелепо звучат взрослые слова в устах мальчишки.

И, глядя на Вечного Бродягу, она особенно сильно скучала по Волче. Он никогда не скажет ей таких слов, и теперь понятно почему: потому что слова всегда смешны. Потому что они лишние. Даже самые искренние, они все равно фальшивы. И глаза его, и руки говорят лучше слов. Спаска успела написать Волче с десяток писем – сидя за столом под солнечными камнями, перед помутневшим огромным зеркалом. Иногда через плечо ей заглядывал призрак Чудотвора-Спасителя, но быстро отходил в сторону, разочарованный. Наверное, его не интересовали наивные письма влюбленной девочки.

Спаска боялась отойти от Вечного Бродяги надолго, поэтому не могла сесть за стол. Да и отцу помешали бы свечи. Поэтому она достала письмо Волче и просто смотрела на строки, написанные его рукой, – стихотворение она давно выучила наизусть. Сама мысль о том, что он прикасался к этому листку бумаги, уже согревала.

Отец проснулся не позже полудня.

– Кроха, я так думаю, Вечный Бродяга не умрет, пока ты испечешь пирожков… – сказал он, позевывая, когда проходил мимо. – А то мне что-то опять есть хочется. И так изо дня в день…

– Татка, с чем ты хочешь пирожков?

– Со свежей рыбой.

– Татка, здесь же нет рыбы, одни головастики, – засмеялась Спаска.

– С головастиками не хочу. Делай с клюквой, что ли…

– Я щавель видела тут недалеко…

– Хрен редьки не слаще. Делай со щавелем.

Спаска еще не до конца привыкла к тому, что отец жив и здоров, и иногда от разговоров с ним на нее волной накатывало счастье – просто от того, что он говорит с ней, что он рядом, что с ним все хорошо.

Она уже замесила тесто, когда он пришел к ней на кухню и сел за стол.

– Кроха, у меня к тебе дело такое… Ты не подумай обо мне плохо… А тебе что, совсем не нравится Йока Йелен?

Отец называл Вечного Бродягу Йокой Йеленом.

– Татка, да он же мальчик совсем… – улыбнулась Спаска.

– Разве? А мне казалось, что он тебя на полгода старше. И потом, это с годами пройдет.

– Когда это пройдет, я уже состарюсь! Он смешной такой… Он такие слова мне говорит… Что хочет быть художником, чтобы меня рисовать.

– Не вижу ничего смешного. Ничем не хуже, чем стихи про любовь в ладанке у тебя на груди, – фыркнул отец.

– Татка, ты ничего в этом не понимаешь.

– Я? Ничего не понимаю? Действительно, где уж мне… Ну ты погляди, какой раскрасавец-парень! Неужели так трудно на несколько дней в него влюбиться?

– На несколько дней? Может, ты и умеешь влюбляться на несколько дней, поэтому мамонька и зовет тебя кобелиной…

– Да? Так и зовет?

– А ты что, никогда не слышал? – рассмеялась Спаска.

– Да только это я от нее и слышу… Но зачем тебе-то об этом знать? А как же уважение к отцу?

Руки у Спаски были в тесте, а то бы она непременно обняла отца за шею.

– Таточка, я все равно тебя очень люблю. Как бы она тебя ни называла. И я тебя очень даже уважаю, честное слово.

– Понимаешь, кроха… Ты еще только родилась, а я уже подумал: дочь – это как у Айды Очена. У него тоже была дочь. Вот я сижу здесь, в его доме, я теперь хозяин этого дома… А на той же самой кровати… лежит Вечный Бродяга, и тоже в бреду…

– Тоже – это как кто? – спросила Спаска, затаив дыхание.

– Неважно. Вот я и подумал: а здорово было бы, если бы ты в него влюбилась. Ну или хотя бы сделала вид. Ну или хотя бы не смеялась и не отталкивала его. Знаешь, мальчики в этом возрасте очень ранимые существа… А Йока Йелен – вдвойне. Он, между прочим, тоже настоящий герой, ничем не хуже твоего Волче.

– Татка, а зачем? Зачем влюбляться?

– Погляди, какая красивая сказка получилась бы… Он бы прорвал границу миров, чтобы вы всегда были вместе.

– Ты опять смеешься?

– Только отчасти. Мне кажется, любовь – это такой толчок, который снимает все вопросы. Равновесие – отвлеченное понятие, что-то вроде параллельных прямых или четырехмерного пространства. Как мечта о всеобщем счастье – пустые слова на самом деле. Другое дело любовь. Прорвать границу миров ради равновесия – это непонятно, а ради любимой девушки – гораздо проще. Йока Йелен еще мал, чтобы совершать поступки ради отвлеченных понятий.

– Он умрет, если прорвет границу миров? – спросила Спаска.

– Ты уже спрашивала. Скажем так: он будет всерьез рисковать жизнью. И, очень возможно, умрет. Но он все равно ее прорвет. Я хочу, чтобы он сделал это без сожаления.

– Знаешь, я этого не понимаю и не пойму. Но если ты так хочешь, я не буду его отталкивать.

– Кроха, в конце концов, совершенно все равно, как ты относишься к Йоке Йелену. Главное, чтобы он был в тебя влюблен. А Йока Йелен не переживет неразделенной любви, он для этого слишком гордый. Ну хотя бы не смейся над ним, ладно?

Спаска прыснула:

– Ладно, ладно… Я не буду смеяться.

– Он хороший парень, ты не думай.

И отец долго рассказывал о Вечном Бродяге – наверное, приукрашивая действительность, но совсем немного. Спаска почему-то сразу понимала, когда он сочиняет, а когда говорит чистую правду. Она успела наварить каши на сале и поставила на плиту похлебку из солонины со щавелем, пока поднималось тесто, а отец все рассказывал и рассказывал. И слушать его было так хорошо, и готовить ему еду, и просто быть рядом.