Текст книги ""Стоящие свыше"+ Отдельные романы. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Ольга Денисова

Стены и потолок вытягивали тепло, и вскоре к ноющей боли добавился озноб. Йока обхватил руками колени и уткнулся в них лицом. Ему казалось, что прошло уже много часов, никак не меньше двадцати, но в карцер – верней, в полуподвал – снаружи не проникало никаких звуков. И если темнота выдавливала глаза, то тишина тонким звенящим обручем стискивала голову. Иногда казалось, что этот обруч впивается в кожу, прорезает ее, и кровь течет по вискам, – Йока трогал голову и находил ссадину над виском, оставленную железными заклепками ремня. Пальцы гнулись плохо – на них запеклась кровь, и распухли они слишком сильно. Впрочем, не будет ничего удивительного, если выяснится, что они сломаны: каждый удар ремнем был ничуть не слабей, чем удар Важана указкой. Только, похоже, доктор Сватан не явится сюда, чтобы освободить его от школы на несколько дней, – «пока не прекратятся ночные боли»… Смешно… Йока не видел, чтобы из-за наказания кого-то освободили от работы больше чем на один день.

А потолок упрямо опускался на голову – правда, очень медленно и пока почти незаметно. Йока что-то читал о боязни замкнутых помещений, но эта боязнь тогда казалась ему смешной – как все болезни, которые лечат у доктора Грачена. И… вовсе не похоже это было на болезнь, потому что тяжелое перекрытие на самом деле могло осесть на потолок карцера и смять его стены.

Есть не хотелось, и было не до сна, хотя Вага говорил, что в карцере можно отлично выспаться. Йока перебрался в угол и снова уткнулся лбом в колени. А если сутки уже давно закончились, а про него забыли? Может быть, пока он был в карцере, на колонию напал Змай, перебил всех чудотворов и освободил ребят. А его просто не нашел… Что делать тогда? Может быть, надо постучать, позвать на помощь?

Мысли путались, холод ощущался уже не так остро, а если долго не двигаться, то пропадала и боль. Йока хотел подумать о чем-нибудь хорошем и начинал мечтать о появлении Змая, но мысли вновь и вновь сползали в стороны. Либо думалось об опускавшемся потолке – от этого по спине бежали мурашки и пересыхало во рту, – либо о происшедшем на поверке. И, вспоминая об этом, Йока уже не хотел, чтобы Змай освободил колонию непременно сегодня, потому что тогда ему расскажут о наказании – несомненно с сочувствующими вздохами. Пусть бы прошло какое-то время… Все забудут об этом… Рано или поздно забудут. Но не на следующий день. Лучше бы его оставили в карцере на неделю…

Ему снился кошмар – правдоподобный и осязаемый; он понимал, что спит и надо проснуться, но не мог разомкнуть веки. Потолок медленно опускался ему на голову, как ползун гидравлического пресса, и между полом и потолком оставалось все меньше места. Йока упирался в него руками изо всех сил, надеясь замедлить движение, но пресс легко сминал его сопротивление. Ноги подгибались, и от напряжения из ссадин сочилась сукровица – а то и кровь. А потолок уже касался макушки, и выпрямиться во весь рост не получалось… Йока хотел кричать, звать на помощь, но из горла шел лишь жалкий сип…

Несколько раз ему казалось, что он проснулся, открыл глаза, но это было самообманом, потому что потолок продолжал давить на руки и касаться макушки. Кошмар продолжался бесконечно, шел по кругу, Йока обливался холодным потом и чувствовал боль в распухших пальцах, упиравшихся в пупырчатую жесть, и тяжесть в согнувшихся от напряжения коленях, и прикосновение холодного металла к голове, и ломоту придавленной шеи…

Его разбудила судорога – от холода свело ногу. Йока скрючившись лежал поперек карцера, руками и ногами упираясь в стены. Тело затекло, и боль от первого же движения оглушила его сильнее судороги. Он раздумал растирать мышцу и просто потянул носок на себя – ногу отпустило, но боль во всем теле пульсировала, стучала в уши и останавливала дыхание. Наверное, нужно было двигаться, чтобы она успокоилась, – Йоке не раз случалось просыпаться утром после драки или чересчур интенсивной тренировки…

В горле першило и хотелось пить. Он сел, со свистом втягивая в себя воздух, и подождал, пока боль чуть-чуть успокоится. Но стоило встать, как с ним приключилась беда, которой он вовсе не ждал, хотя мог бы и предположить это заранее: ему нужно было отлить, и срочно. Первой мыслью было постучать в дверь – ведь должны же чудотворы знать, что за сутки человеку хочешь не хочешь, а надо выйти в туалет. Но он представил себе, как откроется дверь и чудотвор посмотрит на него свысока в ответ на эту унизительную просьбу… Нет, такого позора не пережить… Да и Вага говорил, что в дверь стучать не надо… Может быть, сутки вот-вот кончатся и надо просто немного потерпеть?

Йока решил терпеть и, конечно, выдержал недолго. Но ведь он не первый, кого сажают в карцер… Неужели придется мочиться прямо на пол? Это, наверное, было еще позорней, чем предстать перед чудотвором с унизительной просьбой… Йока едва не расплакался от стыда и бессилья. Может быть, в полу карцера есть какое-нибудь специальное отверстие для этого? Ведь не может же быть, чтобы такая естественная вещь была в карцере запрещена!

Он решил ощупать весь пол в поисках дырочки и методично начал от того угла, в котором сидел. Карцер оказался хоть и узким, но довольно длинным, и в углу у двери Йока вместо дырочки обнаружил ведро… Конечно, с его точки зрения это тоже было мерзостью, но всяко лучшей, чем ходить под себя. И теперь Йока обмирал от мысли, что было бы, случись ему захотеть чего-то посерьезней…

А потом он хотел пить. Сначала жажда не мучила его, просто нужно было избавиться от сухости во рту, но шло время, и пить хотелось все сильней. Йока собирался снова заснуть и даже лег на пол, но не смог устроиться – как он ни старался, в какую-нибудь особенно саднящую ссадину упирался пупырышек на полу.

Сутки давно должны были кончиться… Очень давно… Йока и представить себе не мог, в какую бесконечность способно вытянуться время. Нет, он не хотел выйти. Он боялся выйти, он не хотел никого видеть: ни презрительные, ни сочувствующие взгляды были ему не нужны. Он успел раз десять поклясться самому себе, что не будет больше бояться, что любую боль можно перетерпеть, что он на самом деле убьет Мечена, как только между ними не окажется чудотвора, и пусть его за это даже повесят (повешенье представлялось ему в ту минуту не таким страшным наказанием, как порка на плацу). Но стоило Йоке пошевелиться, и он понимал, что все это глупые мечты и бравада. Что ему больше никогда не хватит смелости открыто выступить против чудотворов. Жить с этой мыслью не хотелось, стыдно было жить с этой мыслью, и стыдно выходить из карцера.

Через несколько часов темнота превратилась в кошмар наяву, и этот кошмар опять водил Йоку по кругу: и невидимый в темноте потолок опускался на голову, и страшные ядовитые насекомые прятались в жестяных углах карцера, и жажда мучила так, что впору было стучать в дверь и требовать воды. И сутки не просто давно закончились – прошло уже несколько суток, и про него точно забыли. Может быть, наверху был пожар? И никто про него не вспомнил, и теперь он точно останется тут навсегда, и умрет здесь от жажды…

А потом Йоке пришло в голову, что в таком маленьком помещении скоро кончится воздух… И он даже чувствовал, как с каждой минутой все трудней и трудней становится дышать.

Иногда страх доводил Йоку до того, что он поднимался и шагал к двери, чтобы позвать кого-нибудь на помощь. Нет, он не постучал ни разу… Он боялся, что чудотворы посмеются над ним, над его страхами и слабостями, и это останавливало его.

А потом жажда заглушила все: и голод, и боль, и холод, и страх, и стыд. И когда в дверях повернулся ключ, Йока думал лишь о том, что теперь сможет наконец напиться.

К счастью, его сначала отвели в душ, и Йока не сомневался: стоит ему утолить жажду, как головокружение и слабость пройдут. Но он, конечно, ошибся. Прохладная вода обожгла ссадины словно кислотой, от боли затошнило, и Йока едва не расплакался, кусая губы. А потом боль сменилась ознобом, таким сильным, что невозможно было его унять. От холода сводило живот и дрожь бежала по телу волнами. Йока вытерся, едва не роняя полотенце из рук, и надеялся, что ему дадут одеться, но его отвели в медпункт голышом – там было еще холодней.

Врач – высокий и широкоплечий чудотвор – поставил его перед собой, осмотрел, а потом долго и жестко протирал ссадины салфетками, смоченными в чем-то едком и пахнущем больницей. Йока сжимал зубы, морщился, жмурил глаза – его снова тошнило, и кабинет сначала плыл перед глазами, а потом завертелся быстро-быстро… Такое с Йокой уже было, от хлебного вина…

Врач грубо дернул его за руку, не давая упасть.

– Его лихорадит, я дам ему пирамидон, и, думаю, к утру все пройдет. А завтра он еще и на солнышке отогреется. Передайте воспитателю, чтобы утром взглянул на него повнимательней.

– Ты понимаешь… – начал один из чудотворов многозначительно.

– Отлично понимаю. Он немного простыл, от этого здоровые мальчишки не умирают.

Порошок застрял в горле, и Йоку едва не стошнило, но врач дал ему кусочек хлеба – и, проглотив его, Йока понял, как сильно хочет есть.

В спальню его снова тащили, ухватив за локоть, и он снова спотыкался и путался в собственных ногах. Чистая одежда, которую он с трудом смог на себя натянуть, липла к растревоженным ссадинам и царапала воспаленные рубцы. Голова продолжала кружиться, и когда Йоку толкнули в спальню и захлопнули за ним дверь, он не думал о том, как и кому будет смотреть в глаза, а лишь старался не упасть, хватаясь руками за стену.

– Йелен! – тут же раздался крик из дальнего угла: Дмита Мален вскочил с кровати и кинулся ему навстречу.

Кто-то подхватил Йоку под локоть, не давая упасть. И не успел он дойти до кровати, как в спальню, оглядываясь по сторонам, зашел Вага Вратан, а с ним – девушка из старшей группы.

– Вага, смотри, ему же совсем плохо… – Мален чуть не плакал.

– У него от голода кружится голова, ну и замерз он немного. Может, чуть-чуть простыл. – Вратан вытащил из-под Йоки одеяло и закутал его плечи.

– У меня есть сухари. – Мален с готовностью откинул матрас.

Откуда-то появилась кружка с кипятком, и Йока, обжигаясь, отхлебнул глоток и жадно схрумкал сухарь.

– Теплее? – спросила девушка, ласково коснувшись Йокиных волос.

Он кивнул и смутился, даже покраснел. Вага сел напротив него, на кровать Малена.

– Йелен, а ты, оказывается, молодец…

Йока едва не поперхнулся следующим сухарем. И на этот раз покраснел совсем по другой причине, уверенный, что Вага всерьез воспринял его «геройство» на вчерашней поверке.

– На моей памяти все, кто в первый раз попал в карцер, кричали, плакали и молотили кулаками в дверь. – Вага подмигнул Йоке и улыбнулся.

– Ты же сам сказал, что стучать бесполезно… – Голос был хриплым, и Йока закашлялся.

– Я всем это говорю, но никто не слушает. Боишься теперь чудотворов?

Вага спросил это безо всякого вызова, даже наоборот – сочувствующе, доверительно. И Йока неожиданно для себя кивнул.

– Привыкнешь. В первый раз всегда страшно и стыдно, потом это пройдет.

– Йелен, а ведь Мечен тебя испугался, – вставил Мален, протягивая Йоке еще один сухарь. – Вот, смотри!

Он сунул руку под матрас, вытащил помятые листы рукописи и помахал ими перед Йокой.

– Он что, не стал ее забирать? – Йока всерьез удивился.

– Нет, он ее, конечно, забрал. Но Вага вытребовал ее обратно, и Мечен отдал, представляешь? Он отдал!

– Йелен, – на этот раз смутился Вага, – они на самом деле тебя боятся. Я не верил, что Мечен вернет рукопись. Я говорил какую-то чушь про голос крови, про законы чести, что ты мальчик из семьи аристократов и клятвы для тебя – не пустой звук… Знаешь, мне кажется, он телеграфировал в Тайничную башню, потому что отдал мне рукопись только утром и велел держать язык за зубами. Сказал, что это не его решение. Читать, конечно, Мален нам больше не будет, но сможет дописывать книгу…

Резюме отчета от 25 июня 427 года. Агентство В. Пущена

Полученная от Белена информация, которая касается сотрудничества Югры Горена с Тайничной башней, частично проверена.

Краткие выводы:

Один из возможных (и наиболее вероятный) мотив убийства Югры Горена – пресечь утечку информации, которой он располагал. Выяснить, что это была за информация и кому угрожает ее распространение, – трудно и дорого, но, возможно, именно она требуется для подтверждения выводов думской комиссии.

В этом случае следует отметить, что «откровения» Югры Горена не являлись той информацией, утечка которой кому-то угрожала. Если это предположение верно, бессмысленно искать заказчика убийства и тем более конкретного исполнителя.

Не следует исключать и корыстных мотивов (со стороны Збраны Горена, его жены и Грады Горена). Однако в этом случае возможность совершить убийство столь нетривиальным способом вызывает сомнения.

Версия параноидного или алкогольного психоза также не может быть полностью исключена. Но две последние версии менее вероятны. Человек, который работал в Ковчене, который располагал секретной информацией и к которому был приставлен психиатр-доносчик, вряд ли умрет от руки корыстного родственника или в связи с внезапным помешательством: вероятность этого в свете деятельности Югры Горена представляется надуманной случайностью, как смерть приговоренного к повешению от утопления.

Однако алкогольная и наркоманическая зависимости способствуют излишней болтливости и могут вызвать необходимость пресечь болтовню.

26 июня 427 года от н.э.с.

Арест Йоки связал Йеру Йелена по рукам и ногам. Дело Югры Горена, поиски магнетизера, спасение Горена-младшего – все это отодвинулось на второй план, перестало казаться значительным. Йера просматривал ежедневные отчеты Пущена, но не чувствовал ни интереса к ним, ни азарта.

Он уже составил доклад по итогам работы думской комиссии, где говорилось о том, что чудотворы не в состоянии удерживать свод и Враг, если он существует, создан не для крушения, а для спасения мира. Что в случае падения свода только прорыв границы миров может смягчить удар по Обитаемому миру. Йера не собирался сообщать Думе о том, что Враг – его приемный сын, иначе бы ему не поверили. Он думал представить в качестве Врага несчастное существо, найденное в лесу.

Да, выступление с этим докладом в Думе повлекло бы за собой отставку Йеры (если не обвинение в безумии), но Йера был готов пожертвовать карьерой. Да, неизбежно возникла бы паника – но не давка на вокзалах и не осада магазинов, а лишь волнения, которые вынудили бы чудотворов дать отчет Думе и прессе и заставили Думу и правительство взять под контроль подготовку к возможной катастрофе.

Если бы Йока был на свободе, Йера бы сделал этот доклад. Но он испугался – однажды приняв решение предать сына, он не хотел повторить этого во второй раз. О том, что Йока арестован, в Думе не знал никто – чудотворы позаботились о конфиденциальности этой информации. И, Йера не сомневался, сделали это лишь для того, чтобы можно было на него давить. Он сам рассказал об аресте сына лидеру фракции социал-демократов, поясняя это давлением со стороны чудотворов, но тот не стал даже слушать Йеру и поспешил свернуть разговор. То ли по Думе прошел слух о сумасшествии Йеры, то ли тема оказалась слишком скользкой – Йера пожалел, что сделал это.

Да, конечно, он сразу подал жалобу на незаконный арест, прошение об освобождении под залог до суда, о переводе из Брезенской колонии в Славленский следственный изолятор (где подростку гарантировались лучшие условия содержания), о разрешении свиданий и передач, – в общем, сделал все, что можно было сделать законным путем, для облегчения положения Йоки. Но, конечно, не ждал никакого результата.

Ему не оставалось ничего больше, как обратиться к консерваторам, – шаг для депутата фракции, которая в Верхней палате составляла меньшинство, был явно неэтичным. Но Йера искренне считал, что выбрали его в Думу не играть в грязные политические игры, а действовать в интересах избирателей. Он отправил письмо с просьбой о встрече лидеру консерваторов – господину Ветрену – с Дарой, не доверяя телеграфу. И тот откликнулся немедленно: Дара привез ответ с приглашением на ужин в городской особняк Ветрена.

Одновременно с возвращением Дары нарочный принес записку из агентства Пущена с приглашением получить устный отчет о проделанной работе. Йера не заезжал в агентство с тех пор, как передал Пущену бумаги, необходимые для освобождения Грады Горена, и испытал что-то похожее на чувство вины – конечно, судьба Йоки волновала его гораздо больше, но и о Горене забывать не стоило.

Пущен снова говорил с Йерой лично, а не через своего обходительного и неглупого помощника.

– Я сэкономил много ваших денег, судья, – вместо приветствия сказал Пущен, когда Йера зашел в его кабинет. – Мы нашли Ждану Изветена, и, к счастью, не в тюрьме. Он не очень рад предложенному сотрудничеству, но сотрудничать будет, ему некуда деваться. Судя по всему, он ждал ареста с тех пор, как вы начали рассказывать чудотворам об Энциклопедии Исподнего мира, потому поиски и заняли у нас столько времени. Изветен сам выразил желание выступить и врачом, и сиделкой для Грады Горена. Бесплатно. Если вас это устроит, конечно.

– А… – протянул Йера, вспомнив, как магнетизер избавил Горена от головной боли, – вполне.

– С Гореном вы можете встретиться сегодня после одиннадцати вечера. Или завтра утром, как вам удобней. Я бы попросил вас не записывать адрес, а запомнить. И не подъезжать к этому домику ближе чем на четверть лиги. Желательно, чтобы и ваш шофер не знал точного места. Впрочем, я не думаю, что чудотворы станут искать Горена слишком уж ревностно, им все равно, где он находится, им важно, чтобы он не шатался по пресс-конференциям и не кричал на каждом углу о скором крушении свода.

Агенты сняли домик для Горена в дачном поселке Надельное, по дороге из Славлены в Светлую Рощу, что Йера нашел очень предусмотрительным.

Дом одного из самых влиятельных консерваторов в Славлене стоял на берегу Лудоны, неподалеку от Академической школы, где учился Йока. И выходил на набережную не фасадом, а небольшим сквером за чугунной оградой меж гранитных столбов. Столбы славились резьбой по граниту особого сорта, который привезли из каменоломен за сводом около двухсот лет назад. Дом не был фамильным особняком Ветрена, тот купил его совсем недавно, разбогатев на производстве авто. Говорили, что дед Ветрена был простым колесником…

Ворота открывались при помощи магнитных камней, что было редкостью даже для очень богатых домов, – Дара, въезжая на подъездную аллею, восхищенно присвистнул.

В отличие от неброской роскоши жилища Инды Хладана, в особняке Ветрена все кричало о богатстве его владельца и неумении его жены управиться с этим богатством. Наверное, Ветрен и сам чувствовал себя неуютно в огромных залах особняка (да и превосходство происхождения Йеры признавал), поэтому принял его в мансарде с застекленной крышей, с небольшим зимним садиком и панорамным видом на Лудону. Стол на двоих был накрыт под ветвями лимонных деревьев, в углу журчал искусственный ручеек с водопадом.

– Я люблю бегущую воду, – начал Ветрен, приглашая Йеру за стол. – В моей загородной усадьбе я попытался создать такие же фонтаны, как у Важана, но пока мне удалось сделать только один, и довольно жалкий.

Йера насторожился: он слышал, что бегущая вода особенно привлекает мрачунов. Впрочем, ему самому нравилось монотонное, успокаивающее журчание ручейка за спиной.

– Насколько я понял, вы хотите поговорить о своем докладе по результатам работы думской комиссии?

Ветрен был сухощав и высок, немного нескладен, но лицо его располагало к себе – обаяние необходимо политику.

– И об этом тоже, – ответил Йера. – Скорей, я пришел по личному вопросу, за советом… Но этот вопрос, конечно, касается моего доклада. Если хотите, после ужина я бы дал прочитать вам тезисы доклада.

– Зачем оттягивать? Я могу прочесть их и сейчас, – улыбнулся Ветрен. – Я, скажу по секрету, привык читать за едой, хоть это и дурной тон. Но у нас же неофициальный дружеский ужин, а не светский прием…

– Да, конечно, – с улыбкой ответил Йера.

Тезисы доклада Ветрен просмотрел за минуту. Йера думал, что вникнуть в смысл при таком беглом просмотре невозможно, но он ошибся – его собеседник отметил все необходимые детали. И за эту короткую минуту выражение его лица изменилось с игриво-дружеского на серьезное и крайне удивленное. Йера уже пожалел и о своем визите, и о том, что дал посмотреть доклад.

– Да вы с ума сошли, судья… – пробормотал Ветрен, перелистнув последнюю страницу.

– Я думаю, к аналогичному выводу придут все, кто услышит мой доклад, – усмехнулся Йера.

– Нет, я не об этом… Я, конечно, выразился фигурально. А еще я бы многое отдал, чтобы этот доклад прозвучал с думской трибуны в присутствии прессы. Но я понимаю и ваши колебания, и ваши опасения. Надо быть очень и очень смелым человеком, чтобы это сделать. Вы отдаете себе отчет, что это, возможно, станет концом вашей карьеры?

– Да. Но дело не в этом. Меня связывают не опасения за карьеру.

– А что же?

– За этим я и пришел. – Йера опустил голову и помедлил. Не надо доверять всему, что говорят… Вполне возможно, этот человек только притворяется его союзником. Богатство и власть внук колесника мог получить и из рук чудотворов.

– Говорите. Этот разговор останется между нами. Или вы не доверяете слову нувориша?

– Мне нужно кому-то довериться. И выбор у меня небогат. Дело в том, что мой сын арестован по обвинению в мрачении. Мой… приемный сын. – Последние слова Йера выговорил с трудом.

– Он в самом деле мрачун? – по-деловому спросил Ветрен. – А впрочем, никакой разницы. Если кого-то нужно обвинить в мрачении, найдутся и эксперты, и свидетели… Пока эта информация не стала достоянием общественности, это не имеет значения. Итак, дело в том, что мальчик в руках у чудотворов, и вы не можете действовать по своему усмотрению. Правильно я вас понял?

– Совершенно правильно.

– В Верхней палате моя фракция составляет большинство. До четвертого июля времени не много, в следующую среду будет последнее закрытое заседание Думы перед каникулами… Я постараюсь подготовить предложение до среды.

– Какое… я прошу прощения… предложение?

– Об освобождении вашего сына, разумеется. О том, что его арестовали с целью давления на государственную Думу, на думскую комиссию…

– Но… мой сын в самом деле мрачун…

– Ну и что? Мрачунов много, а сын председателя думской комиссии один. Если он нуждается в изоляции, его необязательно содержать в учреждении тюремного типа, он может находиться под домашним арестом. В общем, судья, мы поборемся за свободу вашего мальчика. Мне потребуются все документы по его делу, а также условия его содержания в колонии. Если с ним там жестоко обращаются, это будет нашим козырем. И будем надеяться, что в четверг, с решением Верхней палаты, вы заберете сына домой, а в пятницу доложите о результатах работы комиссии.

Йера не поверил, что проблему можно решить так просто. Во всяком случае, Инда пытался представить положение вещей в гораздо более мрачном свете. Может, он блефовал? А может, блефует Ветрен? Если в среду, на закрытом заседании, его предложение не пройдет, в следующий раз поднять вопрос можно будет только в сентябре, а доклад, самое позднее, Йера должен сделать в пятницу.

Говорить с Ветреном об Исподнем мире Йера поостерегся…

Визит к Ветрену закончился задолго до одиннадцати вечера, коротать время в ресторации после плотного ужина было глупо, в театр к началу спектаклей Йера опоздал, а потому вернулся в свой кабинет в Думе, чтобы немного подправить доклад. Дара не удивился его желанию поработать, а вот остановка по дороге домой вызвала его недоумение. Конечно, отчитываться перед ним Йера не собирался, но найти достойного пояснения этой остановке не смог и чувствовал поэтому некоторую неудовлетворенность. Ему казалось, что за авто непременно следят люди чудотворов, – велел остановиться на обочине в соседнем поселке с говорящим названием Завидное, до Надельного оттуда было не более четверти лиги по прямой грунтовой дороге, и в агентстве указали ориентир для выхода на нее – сиротский приют Славленского попечительского сообщества.

Хотя ночь была светлой, в тени высоких сосновых рощ Йера прошел мимо ворот с нужной табличкой (ожидая, что приют располагается в большом и видимом издалека здании), поплутал немного по Завидному в поисках припозднившихся прохожих, вернулся и только после скрупулезных поисков обнаружил приют в скромном садике со скромной детской площадкой, похожий скорей на дачный участок, чем на казенное учреждение. Йера со светлой грустью подумал, что в этом, наверное, есть и заслуга Ясны: она не только жертвовала деньги попечительскому сообществу, она считала, что сирот надо растить за городом, делать приюты небольшими, похожими на семьи, а не на закрытые школы.

Оттуда и начиналась дорога в Надельное – Йера нашел ее живописной, а небольшую пешую прогулку счел полезной для здоровья.

Найденный агентством домик выглядел мило, ничем не выделялся из ряда таких же домиков, которые на лето снимают небогатые славленские семьи с детьми, прятался в вишневом саду, а от соседей был надежно скрыт живой изгородью, высокой крапивой и смородиновыми кустами по краю участка. Пожалуй, саду не хватало ухоженности, но Йера решил, что это к лучшему.

В домике было всего две комнаты и крошечная кухня, служившая и прихожей, – с примусом вместо дровяной плиты, без водопровода (вода стояла в двух ведрах под столом) и с лестницей, ведущей в мансарду. После крикливой роскоши особняка Ветрена все это показалось Йере еще более милым и уютным.

Его встретила молчаливая женщина средних лет, видимо нанятая агентством, и, сдержанно поздоровавшись, указала на дверь спальни.

Йера не узнал бы Горена, если бы увидел случайно. Во-первых, Горен был очень коротко пострижен, или, скорей, с неделю назад побрит – смешной ежик вместо романтической прически сильно изменил его лицо. Воспаленные глаза с отекшими веками – и черные синяки вокруг глаз, издали показавшиеся очками, бледная рыхлая кожа и опухшие, неестественно яркие губы… А главное – безумный взгляд, полный животного (без преувеличения) ужаса, желание бежать, кричать, сопротивляться.

Йера замер на пороге, а безобразные губы Горена вдруг растянулись в слабой, но от этого не менее страшной улыбке, и он сказал, сипло, еле слышно:

– А, судья… Это все-таки вы…

Йера не нашелся что ответить и опустил глаза – он чувствовал себя виноватым. Но Горен неожиданно сел на постели (а казалось, что он не сможет и шевельнуться), свесив вниз босые ноги. На нем была домашняя бумазейная пижама смешной детской расцветки – кораблики, рыбки и морские звезды. Однако смешно Йере вовсе не было, наоборот, пижама показалась ему издевкой над произошедшей с Гореном переменой.

– Садитесь, что встали. – Тот осторожно кашлянул, коснувшись рукой кадыка. – Мне говорить тяжело, а так я в порядке.

Йера оглядел спальню: это была светлая и просторная комната, с мягкой широкой кроватью, на которой громоздилась гора пуховых подушек. Напротив кровати стоял простой диван и два кресла, у окна – круглый стол с цветами в стеклянной вазочке. Комод, над ним – две полки с книгами, и круглая печка в углу.

– Мне сказали, что меня забирают из клиники для допроса… – сипло продолжил Горен, пока Йера искал место, где присесть. – Я, если честно, ожидал другого. А тут ничего так.

Йера наконец уселся на диван, но тут раздался стук в дверь кухни – Горен резко повернул голову, в глазах его снова появился ужас и желание бежать. Он так и смотрел на дверь не отрываясь, с ужасом в глазах, пока она не открылась и на пороге не появился Изветен. На этот раз он был одет вполне прилично, как обычный конторский служащий из Славлены, а не как деревенский знахарь. И в руках его был саквояж, а не ожидаемая Йерой перемётная сума…

– Вы уже здесь, судья? – улыбнулся магнетизер, лишь мельком глянув на Горена. – Я надеялся приехать раньше вас. Но от станции уж больно далеко идти.

Он походя поставил саквояж на комод и сел на кровать рядом с Гореном. Провел рукой по ежику волос, обнял за плечо. Горен сморщился от боли, но магнетизер потер его плечо сильнее:

– Ничего, ничего. Надо растирать, тогда быстрей пройдет. Нет, ну не сволочи ли, судья? Колоть камфору подкожно!

Голос его был спокойным, снисходительным и даже немного веселым. Он говорил что-то еще, бессмысленное, ничего не значащее, но лицо Горена постепенно менялось, исчезало напряжение и страх, а через минуту на глазах набухли слезы, и Горен разрыдался по-детски, размазывая слезы кулаками и рукавами смешной пижамы. Изветен поглядел на Йеру, улыбнулся и подмигнул.

– Вот так-то лучше… – пробормотал он, поглаживая Горена по плечу. – Совсем другое дело. Право, я даже не знаю, верят ли сами доктора в то, что их методы вызывают стойкое улучшение. Нет, я не сомневаюсь в современной психиатрии; возможно, кому-то это в самом деле помогает. Но лечить нервное расстройство так же, как психоз? Вы понимаете, судья, видимый результат они считают результатом! Если после десятка судорожных припадков пациент отказывается от своих слов и начинает утверждать, что не боится падения свода, – они говорят о стойком улучшении! Но им мало его слов – они переводят его в первый этаж, где ему приходится прилагать немало усилий, чтобы не выдать докторам страха. Кстати, комната в мансарде, по-видимому, отводится мне. Думаю, нам стоит поменяться.

– Да, – сквозь слезы горячо согласился Горен. – Спасибо.

– Он же не может спать внизу. Только не подумайте, что это схизофрения. Это нервное расстройство, фоби́я на медицинском языке.

– Я бы ни за что не отказался, ни за что… – прошептал Горен, размазывая слезы, – особенно в этот раз. Но они бы вообще никогда меня не выпустили. Они знают, что я поясничных проколов боюсь, они нарочно, нарочно… Я просил, а они нарочно…

– Замечу, судья, что действия докторов никак нельзя считать жестокими или незаконными – в некоторых случаях после инсулиновой комы поясничный прокол в самом деле необходим. Пациент в это время бывает крайне слаб не столько физически, сколько… душевно, у него подавлена воля, он плохо соображает, он только что с того света вернулся… Его мольбы и обещания в этот момент доктора считают нестойким улучшением, а потому к ним не прислушиваются.

Вспоминая образцовую Магнитогородскую каторжную тюрьму, Йера решил, что там Горену было бы гораздо лучше. Впрочем, поручиться за это он не мог. Прежде чем уйти, он спросил магнетизера, нужно ли что-нибудь передать Горену или привезти в следующий раз, но тот ответил, что сделанного пока вполне достаточно. Однако, подумав, все же попросил: