Текст книги ""Стоящие свыше"+ Отдельные романы. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Ольга Денисова

19 мая 427 года от н.э.с. Утро

– Четвертого апреля четыреста двадцать второго года колдуны обеспечили колоссальный сброс энергии. Эта акция нужна была обоим мирам. И все негативные последствия этой акции – на совести кураторов Млчаны. На вашей совести, Красен. – Инда не хотел никого обвинять, но с каждым словом Красена все больше и больше ужасался развернувшейся перед ним картине. Это – преддверие краха.

– А я и не снимаю с себя ответственности. Однако не наши недоработки привели к недовольству Храма, а наша стратегия, которую разрабатывают не кураторы, а аналитики.

– Ладно, ладно… Я кинул камень в ваш огород, вы – в мой, – невесело усмехнулся Инда. – Давайте дальше, по порядку.

– Подготовкой к переговорам с Чернокнижником занимался Явлен, он же и принимал участие в самой встрече. В отличие от храмовников, Чернокнижник неплохо представляет себе энергетическую модель двух миров, это один из образованнейших людей своего мира. Я сомневался, что он вообще захочет встретиться с нами, тем более в Хстове, – я бы на его месте подобное приглашение расценил как ловушку. То ли у него есть хороший осведомитель в самых высоких кругах, то ли он просто рискнул и не проиграл.

– Осведомитель в высоких кругах… Это возможно.

– А еще наши договоренности чуть не сорвались из-за опытов Исида.

– Вы знаете об опытах Исида? – Инда был удивлен. Он сам услышал о них не более двух месяцев назад, а узнал, в чем они состоят, только во время последней поездки.

– Да, Прата Сребрян докладывал об этом и мне, и в Тайничную башню – на праздник четырех четверок из Кины привезли это несчастное существо, которое стало жертвой ламиктандрийских ученых. Не подумайте, что я сентиментален, но и Прата Сребрян, и я, и даже Явлен – мы были поражены жестокостью этих опытов. Мне потом довелось увидеть так называемых «кинских мальчиков», уже в Лицце, и я до сих пор не могу забыть этих существ, у меня и сейчас мороз бежит по коже… И если бы Чернокнижник в ответ на известия из Кины разорвал соглашение с нами, я бы не удивился. Да, мне бы пришлось отдать распоряжение стрелять в колдунов на Лысой горке, но я бы понял их желание отомстить. Кстати, зачастую именно желание мстить приводит к нападениям колдунов на глупых духов.

Инда посмотрел в глаза куратору Млчаны и вдруг подумал, что тот бы не отдал распоряжения стрелять… Нет, Красена нельзя назвать предателем, он хорошо выполняет свою работу, вряд ли он хоть что-нибудь делает в ущерб чудотворам и Обитаемому миру, но… Он не жалеет людей Исподнего мира – он им сочувствует. Он более защитник Исподнего мира, чем своего собственного. И в свете расчетов сказочника это не так уж плохо…

– Скажите, а как Чернокнижник относится к змеям? – Инда спросил об этом наудачу – и снова угадал.

– Вы что-то слышали о Чернокнижнике? – удивился Красен. – Раньше я считал, что молва напрасно приписывает Чернокнижнику любовь к змеям, но впоследствии убедился, что он сам создает подобные слухи – видимо, для поддержания определенной репутации. Кстати, на переговоры третьего марта он явился с огромной змеей на шее, которая при ближайшем рассмотрении оказалась безобидным желтобрюхим полозом: змеей крупной, агрессивной, но неядовитой. Вообще-то змею приручить нельзя, но Явлен сказал, что Чернокнижник обращался с ней мастерски.

Инда прищурился: желтобрюхий полоз на шее самого знатного колдуна Млчаны… Значит, сказочник в самом деле не проходимец.

– Говорят, что Чернокнижник на ночь кладет в свою постель ядовитую змею, и я бы первый посмеялся над этими слухами, но однажды мне довелось убедиться, что это не просто выдумка. Во время выполнения одной из операций двое гвардейцев в землянке Чернокнижника действительно столкнулись с ядовитой змеей. И, по их описанию, это был вовсе не безобидный желтобрюх, а кинский пестрый аспид – змея смертельно опасная.

Вряд ли хоть один здравомыслящий человек, будь он трижды заклинателем змей, положит аспида себе в постель. Или заснет в одной комнате с такой тварью, если она не заперта в надежном месте. Значит, и здесь оборотень…

– Может, гвардейцы это выдумали нарочно?

– Нет, одному из этих гвардейцев можно безусловно доверять. Кроме того, Чернокнижник держит в замке гадючий питомник для сбора яда, и эти слухи более похожи на правду, хотя я их не проверял. Змеиный яд – одно из средств, которое лечит колдунов от воздействия солнечных камней.

Превратиться в гадюку, чтобы Чернокнижник мог взять у той яд для изготовления лекарства? Инда несколько секунд обдумывал предположение, а потом не выдержал и расхохотался. И смеялся долго, не в силах остановиться – над самим собой, над нелепым предположением, над тем, кто называет себя богом Исподнего мира… Красен посмотрел на него с недоумением, Инда же не смог выговорить ни слова, стряхивая слезинки с глаз. Это нервы, бессонная ночь, пережитое накануне напряжение… А мысль шла дальше: кобра – пестрый аспид. Операция гвардейцев. Нет, вряд ли оборотень служит личным телохранителем у Чернокнижника. Чернокнижнику был предназначен желтобрюхий полоз, бутафория, по сути.

Красен налил воды из графина в стакан и протянул Инде через столик, Инда кивнул и сделал несколько глотков, едва не поперхнувшись.

– Спасибо, – наконец выговорил он. – Не обращайте внимания. А что за операцию выполняли гвардейцы, когда наткнулись на аспида?

– Это сама по себе интересная и заслуживающая вашего внимания история. На празднике четырех четверок мы впервые увидели девочку-колдунью небывалой силы. Ей было лет восемь, но она сумела собрать энергию с десятка мрачунов за один раз…

Инда вскинул глаза: вот оно…

– Скажите, а она случайно не танцевала мрачунам, прежде чем взять их энергию?

– Да, именно. Нас с Явленом это тоже удивило.

– Красен, это действительно очень важно. Не пропускайте ни одной детали. Я должен знать об этой девочке все, что знаете вы. И даже больше.

– Признаться, когда я увидел ее впервые, я уже тогда подумал, что эту девочку Чернокнижник собирается сделать приемником Врага… И время ее рождения, и необычайные способности, и тайна, которой она окружена… Но дело в том, что Чернокнижник не верит в Вечного Бродягу.

– Вот как? Я думал, все колдуны Исподнего мира ждут появления Вечного Бродяги…

– Напротив. Легенда о Вечном Бродяге, который прорвет границу миров и вернет солнце, – не более чем легенда, одна из множества легенд. К ней относятся менее серьезно, чем у нас к откровению Танграуса. Чернокнижник же ученый больше, чем фантазер. Да и в способностях политика ему отказать нельзя, а ни один политик не будет строить стратегию на сомнительном постулате о некоем спасителе, который придет и разрубит все узлы разом.

– Но девочка с необычайными способностями все же существует. Вы что-то сказали о тайне, которая ее окружает?

– Да. Она живет в замке уже шесть лет, но Прата Сребрян до сих пор не знает ни ее имени, ни места ее рождения, ни ее родителей. В замке девочку зовут крохой, Чернокнижник сам занимается ее обучением, к ней приставлена пожилая нянька, преданная девочке, как собака. Замок девочка покидает только в сопровождении Чернокнижника, хотя… у нас есть основания полагать, что недавно она довольно долгое время прожила в Хстове, но никаких доказательств этому нет.

– Это нужно выяснить, Красен… Место рождения, имена родителей. Вы же понимаете, способности такого рода не появляются случайно, они наследуются. Если возможности Праты Сребряна ограничены и этой информации нельзя получить в замке Чернокнижника, попытайтесь действовать снаружи. Посмотрите на потомков выдающихся колдунов, у вас наверняка они есть на заметке. Это должно быть пересечение двух очень сильных родов, и необязательно в первом поколении.

– Учет рождений и смертей ведется в крупных городах, на Выморочных землях Храм учитывает только «дымы» – объекты налогообложения.

– Пошлите шпионов в деревни Выморочных земель. Пусть собирают сплетни.

– Что ж, это возможно… Но потребует времени. На Выморочных землях не любят чужаков.

Инда задумался ненадолго.

– Скажите, Красен, а почему вы до сих пор этого не сделали? Неужели никого из ваших начальников это не интересовало?

– Отчего же. Я докладывал о девочке в Тайничную башню, еще в 422 году. Правда, с некоторым опозданием – недели через две после праздника на Лысой горке.

– И что?

– Мне мягко дали понять, что овчинка не стоит выделки, и намекнули, чтобы я интересовался не девочками-колдуньями, а Государем и храмовниками.

– И кто же, простите, конкретно делал эти намеки? – насторожился Инда.

– Куратор службы здоровья, член капитула и центумвирата.

– Вотан? – Инда почему-то не удивился.

А в голове защелкали события и даты. Через две недели после праздника… Именно тогда Вотан подписал отчет чудотворов о посещении Йоки Йелена. Пожалуй, перехватить кураторство над Йокой – не главная цель мозговеда… А что тогда?

– Рассказывайте о девочке, Красен. Все, что вам известно, – вздохнул Инда.

25–26 апреля 422 года от н.э.с.

Волчок твердо решил, что уйдет из гвардии, еще по пути в Хстов. Такое солнце светило – яркое, весеннее, теплое… И не хотелось выполнять приказы не раздумывая.

Но, добравшись до казармы, Волчок испугался. Огненный Сокол никому не рассказал о злосчастном ведре, а мог. Ведь как посмотреть: паскудную штуку выкинул Волчок, подлую. За это не только из гвардии могли выбросить с позорной казнью, за это и на костер отправить могли. И если сейчас заявить об уходе из гвардии, то… Не один Огненный Сокол знал о провале в землянке Чернокнижника, и нашлись бы люди, которые захотели бы спросить Волчка, не из жалости ли ко Злу он хочет бросить службу. А как спрашивают в подвалах башни Правосудия, Волчок знал не понаслышке. И он решил немного подождать.

За поход на Лысую горку (один из всей бригады) он получил столько золота, что смог купить лошадь в хозяйство отца. И еще осталось. Гвардейцы постарше советовали не тратиться зря, а снять комнату получше, но Волчок упорно пропивал деньги в кабаках, вспоминая о том, что Огненный Сокол продал пятерых колдунов в замок Белого Быка.

В тот день – один из первых пасмурных дней после колдовства на Лысой горке – вахта закончилась в шесть вечера, и Волчок успел набраться задолго до заката. Заботливый хозяин кабака помог ему надеть плащ и довел до порога, живо интересуясь, доберется ли Волчок до казарм. Снова моросил дождь, и от этого хотелось выть – злобно и отчаянно.

– Татка, принеси мне солнца! – рявкнул Волчок в полный голос на пороге кабака.

Хозяин отскочил в сторону и потянулся рукой к длани Предвечного на груди. Волчок повернулся в его сторону и осклабился:

– Что, испугался, скотина? Не бойся. Я никому не скажу, что ты знаешь эту песню. А откуда ты ее знаешь? Почему я ее не знал, а ты знаешь?

Хозяин кабака поспешил скрыться внутри и захлопнуть дверь за спиной Волчка. Волчок только посмеялся и сошел на мостовую. Наверное, ноги долго носили его по городу, потому что перед дверью в кабак «Семь козлов» он оказался уже в сумерках. Мысль напугать еще одного хозяина кабака показалась Волчку забавной, поэтому он, распахнув дверь на всю ширину, выкрикнул с хохотом:

– Татка, принеси мне солнца!

Хозяин только на секунду вскинул взгляд и продолжил считать деньги, разложенные на залавке. В кабаке никого не было.

Волчок плюхнулся за стол и обхватил голову руками.

– Ну? – рявкнул он через минуту. – Чего ты там вошкаешься? Я золотом плачу́, понял? Зо-ло-том!

– Тебе кваску или рассолу? – невозмутимо спросил хозяин.

– Да ты… Да как ты смеешь!

– Если пожрать – это напротив, в «Пескарь и ерш». Кстати, советую – там вкусно кормят. И переночевать оставят, если идти не сможешь.

От мысли о еде с души воротило, но слово «переночевать» показалось вдруг сладким и желанным. Не хотелось в казарму, до тошноты не хотелось. Волчок еле-еле выбрался из-за стола и уснул бы в луже возле кабака, если бы не мальчишка, которого свистнул хозяин.

«Пескарь и Ерш» оказался махоньким трактирчиком, Волчок вломился туда с грохотом, едва не опрокинул стол, сдернув с него скатерть. Проорал какую-то скабрезность и вдруг натолкнулся глазами на хозяйку – пышную женщину средних лет, все еще красивую и очень похожую на мамку. Злость прошла, кураж куда-то исчез – стало грустно вдруг и холодно.

– Мамонька… – позвал Волчок тихо. – Дай мне поесть чего-нибудь.

– Садись, сынок, – ответила женщина с усмешкой. – Сейчас принесу.

Проснулся Волчок поздним утром, в чистой постели, на перине, в окружении пуховых подушек. И с удивлением заметил, что разделся перед сном. Но, когда увидел свою одежду добросовестно сложенной на сундуке, не поверил своим глазам. И начищенные сапоги стояли у двери, а над ними на гвозде висел плащ. Вряд ли бы он стал чистить сапоги на ночь глядя, и уж точно не приготовил бы на утро кувшин с холодным квасом – тот нашелся на табуретке у изголовья.

Комната была маленькой, но уютной. С изразцовой печью в углу, бронзовым подсвечником на квадратном столе перед окном, креслом, сундуком и начищенным до блеска умывальником в форме рыбы. Умывальник Волчку особенно понравился.

Он спустился в трактир не сразу – не хотелось уходить – и на лестнице лицом к лицу столкнулся с хозяйкой.

– Что, проснулся? Сынок. – Она рассмеялась.

– С добрым утром, – ответил Волчок и добавил: – Мамонька.

– Садись за стол, сейчас еще оладушек напеку. Тебе со сметанкой или с медом?

– С медом… можно…

А в трактире за столом сидел Змай. В штанах, но босиком и в нижней рубахе – будто только что встал с постели. Рот у него был набит оладьями, поэтому он кивнул напротив себя, приглашая сесть. Волчок испугался вдруг чего-то, посмотрел по сторонам, но сел, продолжая оглядываться.

– А зря ты это ведро опрокинул, – начал Змай, проглотив оладьи. Даже не поздоровался! – Человек в Особом легионе, да еще и при самом Знатуше, мне бы очень пригодился.

– Откуда ты знаешь про ведро?

– Какая разница? Со змеей, конечно, лучше бы получилось. Шуму было бы гораздо больше. Но ты же о змее не знал, поэтому спасибо.

– Считай, что я спасал Градко. – Волчок вскинул глаза – смерти Градко он вовсе не желал.

– Вряд ли бы он умер от укуса этой змеи. Здоровый мужик. Поболел бы с месяц-другой. А бойцы у Знатуша проверенные, он бы ни на секунду не задержался, успел бы уйти. А не успел – значит, не судьба. На войне как на войне.

– А что, разве колдуны знали, что мы на Змеючьем гребне?

– Конечно знали. С самого начала было понятно, что колдовать придется под прицелом. Мы не ожидали только лазутчиков в лагере, хотя можно было и догадаться. Славуш ведь встретил Огненного Сокола, хорошо его запомнил.

– Славуш? Это лазутчик, которого мы поймали у поворота к замку? – удивился Волчок.

– Ну да. Разведчик. Я не понял только, почему Знатуш позволил ему уйти. Сомневаюсь, что его мог обмануть пятнадцатилетний пацан.

– Ему велел этот… Дертский… То есть не дертский, конечно… Господин Красен.

– Вот как? Чудотворы пожалели юношу? – Змай подался вперед. – Мне это кажется сомнительным…

Значит, все же чудотворы…

– Нет. Наверное, не пожалели, – ответил Волчок. И рассказал про невидимый камень и про то, как господин Красен велел о нем забыть.

Хозяйка трактира, шелестя множеством юбок, подплыла к столу и поставила перед Волчком широкую тарелку с оладьями, щедро смазанными медом.

– Кушай, сынок. Щас еще молочка принесу.

– Эй, а мне можно молочка? – спросил Змай.

– И тебе, и тебе, мое золотце. – Хозяйка поцеловала его в висок. – И молочка, и пирожка с курочкой.

Она уплыла обратно в кухню, а Змай откинулся на спину стула и пробормотал себе под нос:

– Невидимый камень, значит? Никогда бы не подумал… Не говори никому об этом, ладно?

– Что, подаришь мне еще одну книжку? – усмехнулся Волчок.

– А ты хочешь книжку? – засмеялся Змай. – Слушай, а эти… господа… Они с вами в Хстов вернулись или на Змеючьем гребне остались?

– Остались. Я еще удивился: что им там делать, если все колдуны разошлись? – Волчок наворачивал оладьи – горячие и пышные.

– Это тоже интересно… Значит, портал все же действует.

– Какой портал?

– Не обращай внимания. Это я так, о своем. Как идет служба? Не за страх, а за совесть? Весело, я смотрю.

– Я не хочу служить в гвардии, – сказал Волчок и потупился. – Я уйду.

– Погоди. Не руби с плеча. Я составлю тебе протекцию – будешь служить где-нибудь в канцелярии. Писать умеешь?

Волчок покачал головой.

– Научишься. И с хлебным вином кончай.

Змай приподнялся, услышав шлепки босых ног на лестнице, и в трактир вбежала кроха – в той же белой рубашке с оборками, с растрепанными волосами. В руках она прятала свою серебряную подвеску, но даже сквозь плотно сжатые пальцы наружу пробивалось молочно-белое свечение.

– Татка! Татка! Смотри! – то ли с испугом, то ли с радостью крикнула кроха, но тут же осеклась, увидев Волчка, насупилась и попятилась, покрепче прижав подвеску к себе.

Лицо Змая изменилось до неузнаваемости. Он побледнел, рот его приоткрылся, брови встали домиком – показалось, что на глазах его мелькнули слезы.

– Не бойся… – сказал он чужим, дрогнувшим голосом, выходя из-за стола. – Это и есть Волче-сын-Славич, который опрокинул ведро, когда тебя хотели украсть гвардейцы.

Стул с грохотом повалился на пол – Змай задел его, но даже не заметил.

Девочка взглянула на Волчка посмелей. И в этот миг Волчок подумал, что правильно сделал. Стоило опрокинуть ведро только для того, чтобы это чудное дитя его не боялось. Змай же опустился перед дочерью на одно колено и обеими руками разжал ее пальцы.

26 апреля 422 года от н.э.с. Исподний мир

На праздник четырех четверок в замок прибыли и гости из Кины – закутанные в плащи, со смуглыми, сухими лицами. Отец сказал, что смуглой кожа делается от солнца. Приехали они к Милушу, прослышав о том, что он умеет лечить колдунов от яда желтых лучей. Они привезли с собой парня лет четырнадцати, но Милуш, едва взглянув на него, сказал, что его болезнь с желтыми лучами никак не связана.

Больной из Кины вообще не был колдуном. Никто из его родственников тоже не был колдуном. Он родился в маленькой деревеньке, и семья его была такой бедной, что мальчика продали торговцу детьми из большого города. Что с ним было дальше, никто не знает, но неожиданно он вернулся в деревню. Он вернулся колдуном. Нет, не деревенским колдуном, которого слушают даже старики, который лечит болезни и читает книги. Единственное, чему он научился, – нести силу из Верхнего мира. То, чему научиться нельзя, с чем можно только родиться. Но даже это он делал не так, как колдуны: он не умел поднимать ветров и гнать облака, он выплескивал силу комками, которые были подобны пушечным ядрам, и эти ядра разили всех, кто оказывался рядом. Прежде чем его односельчане позвали колдуна из соседней деревни, парень убил трех своих братьев.

И при этом он был совсем, совершенно, полностью безумен. Он не умел говорить, с трудом удерживал равновесие и при ходьбе широко и неловко расставлял ноги, взгляд его ничего не выражал и не мог удержаться на собеседнике, зато легко и надолго проникал в межмирье. Он с удовольствием ел сырое мясо или дождевых червей, не умел пользоваться ложкой, пускал слюну и не вытирал нос.

Милуш, только взглянув на него, сказал, что это не следствие падучей, которая может разрушить разум. Колдун, отравленный желтыми лучами, становится безумным и умирает, если не выходит в межмирье, а здесь дело обстоит иначе: безумие позволяет парню выходить в межмирье.

Отец же, услышав рассказ о комках силы, сравнил их с «ударами чудотвора». Он многое знал о чудотворах, и Спаска тогда не задумывалась, откуда он это знает. Взрослые в ее окружении знали не только больше нее, но и больше других. Например, Милуш – о ядовитых желтых лучах, а Свитко – о травах.

Никто сразу и не понял, что́ кроется за сравнением отца, и даже подумывали о том, что нужно убить безумца, пока он не покалечил кого-нибудь в замке. И тогда отец объяснил: удар чудотвора – это оружие. И мальчик этот все равно что пушка, которая хороша на крепостной стене, но бессмысленна и опасна в трактире. После этого отец сразу засобирался в Кину, не желая дожидаться, пока Милуш исследует неведомую и грозную способность безумца. Однако Милуш все же уговорил его немного повременить: добираться до Кины нужно было не меньше месяца, а то и больше, а ждать – всего недели две-три.

Спаска и не надеялась поехать вместе с отцом, но в этот раз он решил взять ее с собой. Милуш сказал, что отец сумасшедший, а не просто легкомысленный и безответственный. Но отпустил с ними Славуша. Свитко ехал в Кину лечиться от чахотки, Милуш же вызвался их проводить – у него были дела в Хстове.

Еще до отъезда Милуш понял, что сделало кинского мальчика и безумцем, и колдуном: для пробуждения способностей колдуна был поврежден его мозг, и Милуш сказал, что в Кине нет и не может быть лекарей, которые столь хорошо изучили строение мозга колдунов. И даже если бы изучили, никогда не додумались бы, как это сделать, не вскрывая черепную коробку.

– Если быть точным, – объяснял Милуш, – этот мальчик не колдун, а чудотвор. И неизвестные лекари изучали строение мозга не колдунов, а чудотворов. И я делаю вывод, что знание это пришло из мира чудотворов. В отличие от колдуна, который может принять энергию только от доброго духа, и чудотворы, и эти покалеченные дети собирают свободную энергию, уже преобразованную добрыми духами, но по тем или иным причинам не посланную в наш мир. Кроме того, энергию эту могут выбрасывать в пространство и обычные люди, как это происходит в наших Храмах.

– Ничего удивительного, – пожал плечами отец. – Верхний мир нуждается в сбросе отработанной энергии. Им мало того, что добрые духи передают колдунам.

– Если чудотворы считают, что у них накопилось слишком много силы, мы поможем им от нее избавиться, – мрачно добавил Милуш. – Если они считают, что добрые духи отдают недостаточно много энергии, мы можем брать ее и у других духов. Их мир дорого заплатит за наших покалеченных детей.

– Не лезь в бутылку, – возразил Свитко. – Чудотворы могут раздавить твой замок и все твои начинания вместе с ним одной осадой. В конце концов, полученная энергия остается здесь, нашему миру это тоже выгодно. Рано или поздно эта энергия обернется ветром, который принесет в Кину дождь.

– Только за этот дождь наш мир заплатит пролитой кровью, – недобро усмехнулся Милуш, и отец его поддержал:

– Во-первых, это превращает наших детей в скотов, во-вторых, эти дети становятся скотами, чтобы убивать себе подобных – и тоже наших людей, людей нашего мира, а не мира чудотворов.

До трактира «Пескарь и Ерш» добрались поздно ночью, а утром Спаска проснулась и увидела, что у нее на груди светится лунный камень: это было настоящее волшебство, и за волшебством таилось что-то важное. От камня словно исходило тепло (хотя горел он холодным светом), и Спаска обмирала от счастья – от предчувствия счастья. Он будто высветил клочок мира духов, обычно скрытого мраком.

Да, это был волшебный, солнечный мир, чем-то похожий на хрустальный дворец. Впрочем, увидела Спаска совсем немного: огромное прозрачное окно, совсем прозрачное, словно из хрусталя. И в это окно падал солнечный свет, поэтому в комнате было светлей, чем летним днем под открытым небом. Наверное, именно такие большие и светлые комнаты были в хрустальном дворце. На стенах краснели нарисованные маки, а пол застилал пушистый ковер. Там находилось что-то еще, но Спаска плохо разглядела остальное, а если и разглядела, то не могла бы описать это словами. В противоположном от окна углу стояла низкая кровать с резной спинкой, и на кровати лежал мальчик – темноволосый и очень бледный. Лучше бы Спаска не видела этого, потому что сразу стало ясно: мальчик тяжело, смертельно болен. Грудная горячка, от нее многие умирали. Кашель, сначала сухой, а потом кровавый…

Сила выходила из мальчика вместе с толчками кашля, и именно она заставляла светиться колдовской камень. Сила умирающего доброго духа… Волшебство оказалось печальным.

Спаска не ожидала увидеть в трактире гвардейца и сперва испугалась того, что сделала, – назвала отца таткой, показала колдовской камень… Но через секунду вспомнила: это был тот самый гвардеец, который не хотел служить в гвардии, которого из-за нее не взяли в Особый легион. Она еще при первой встрече заметила, что у него добрые и честные глаза. И печальные. И очень хотела встретиться с ним снова, чтобы сказать спасибо.

Но отец, увидев свет лунного камня, неожиданно обрадовался до слез – Спаска и не подозревала, что это маленькое волшебство умирающего доброго духа так поразит его. И она не посмела его разочаровать, рассказать, что́ увидела в мире духов.

Отец тут же велел тетушке Любице одеть Спаску поскорее (как всегда, в одежду мальчика), и они едва ли не бегом отправились к Милушу, который вместе со Свитко и Славушем остановился в местечке побогаче, чем «Пескарь и Ерш».

– Татка, а духи умирают? – спросила Спаска по дороге.

– Да. Реже, чем люди, но умирают.

Она замолчала. И уже не столько смерть мальчика – доброго духа – пугала ее, сколько необходимость рассказать об этом отцу.

Отец поднял Милуша с постели – тот зевал и ругался, сидя на широченной кровати. Тяжелые плотные занавески, расшитые золотыми нитями, не пропускали в его роскошную комнату свет, поэтому камень на груди Спаски светился удивительно ярко. Свитко смотрел на это с удивлением и помалкивал.

– Ну и что? – спросил Милуш с кислым лицом, поглядев на отца.

– Милуш, это может быть только Вечный Бродяга, только он!

Тот не разделял восторга отца:

– Это может быть какой угодно другой сильный дух. Странно только, что он зажег камень на груди у ребенка.

– Да нет же! – Отец расхаживал по полутемной комнате. – Посмотри, как дрожит свет! Так зажигает лунные камни только неопытный, совсем молодой колдун.

– Вечному Бродяге, если он, конечно, жив, сейчас около восьми лет. Он не может зажечь камень, он еще не видит межмирья!

– Он чувствует границу миров! – отрезал отец.

– Змай, тебе просто очень хочется так думать. А между тем твои умозаключения писаны вилами на воде. Я бы на твоем месте подумал о другом: почему дух, кем бы он ни был, выбрал камень девочки, а не мой и не Свитко. Я тоже сильный колдун, и мой добрый дух мне не уступает.

– Подумай, как колдун выбирает себе доброго духа. – Отец снова взял камень в руки и пристально на него посмотрел. – Или как дух выбирает колдуна. Ведь после нескольких опытов они безошибочно находят друг друга и иногда не расстаются до самой смерти. Как ты выбирал своего духа?

– Это всегда происходит интуитивно, это чутье чужого потенциала. Это, если хочешь знать, высшая сила, что держит мир в равновесии.

– Так почему же ты не допускаешь мысли, что эта высшая сила направляет Вечного Бродягу?

– Не надо так буквально понимать мои слова о высшей силе. Это не Предвечный, который берет нас за руки и ведет навстречу друг другу. Я нашел своего доброго духа после пяти лет восхождений в верхний мир. А ты, Свитко?

Тот пожал плечами:

– Я уже не помню. Но не меньше трех лет прошло, это точно.

– Ну, о высших силах я знаю не меньше твоего. – Отец взглянул на Милуша исподлобья.

– Поэтому меня и удивляют твои легкомысленные выводы. Сила равновесия – она не сводит нас вместе, она порождает нас. Так с чего ты взял, что можешь взять на себя ее задачи? Что у тебя это получится не хуже, чем у нее?

Спаска могла бы объяснить Милушу почему. Потому что эта сила стоит за плечами отца, потому что он – ее орудие. Но ее никто не спрашивал.

– Вечный Бродяга – тоже мое… порождение. В некотором роде.

– Ну, про девочку я бы сказал более определенно. – Милуш даже не улыбнулся. – Все же есть разница между порождением мыслью и…

Он покосился на Спаску и осекся.

Ей не хотелось, чтобы радость отца сменилась разочарованием. Но, наверное, это было важно, раз они так горячо спорили.

– Это действительно мальчик, – сказала она. – Примерно лет восьми. Он умирает от грудной горячки.

– Где? Где ты видела его? – Отец присел перед ней на корточки и посмотрел снизу вверх, схватив за руку.

– В комнате… – ответила Спаска.

– А где была эта комната, в каком доме? Что ты видела рядом?

– Там было очень светлое, прозрачное окно. Очень большое. И маки.

– Маки? Во дворе? В поле?

– На стенках. Нарисованные. И еще ненастоящая лошадь, маленькая, с собаку размером.

– Пони?

– Я не знаю. Она стояла на гнутой доске.

– О, добрые духи! – Отец поднялся. – Это деревянная лошадка, игрушка. Десятки тысяч мальчиков верхнего мира имеют деревянных лошадок. Кроха, а снаружи? Не в комнате, а в окне ты что-нибудь видела?

Она покачала головой. Отец нисколько не огорчился от того, что мальчик умирает.

– Какой он был?

– Очень бледный. Он кашлял. У него кровать с резной спинкой, я могу нарисовать…

– Я не смогу обойти все детские в Славлене даже за сто лет… Ну хоть что-нибудь! Дерево, наружная стена, балкон?

– Я была внутри… – Спаска подумала, что напрасно поспешила покинуть комнату мальчика. – Я стояла спиной к окну. Он умирает…

– В Славлене редко умирают от грудной горячки, кроха. И, судя по всему, мальчик живет в обеспеченной семье. Резная спинка, лошадка, большое окно…

– Прозрачное, – добавила Спаска.

– Там все окна прозрачные… – задумчиво произнес отец. – Нужен мрачун. Мрачун почувствует излучение энергии и определит место. Послушай, ты же видела, что окно прозрачное, что за ним было? Что ты видела за этой прозрачностью?

– Солнце. Там светило солнце. – Она грустно улыбнулась.

– Там всегда светит солнце…

– Змай, у ребенка могут быть не только видения, но и фантазии, – сказал Милуш. – А при столь тонкой душевной организации дитя может путать одно с другим.

Отца вовсе не расстроило недоверие Милуша. И когда через сутки лунный камень на груди Спаски погас, она очень хотела верить: это оттого, что мальчик выздоровел, а не умер.