Текст книги ""Стоящие свыше"+ Отдельные романы. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Ольга Денисова

11 сентября 427 года от н.э.с. Исподний мир

С тех пор как доктор Назван поселился в Тихорецкой башне, Спаска уверилась в том, что Волче будет жить, и мучивший ее страх окончательно вытеснила поглотившая все ее существо жалость к нему: любовь – это боль и страх, и если отступает страх, его немедленно сменяет боль. А еще Спаске не давали покоя мысли, что она в жизни Волче – не самое главное. Даже отец говорил, что Волче ее никогда не разлюбит, раньше она не знала ревности, не могла себе представить, что он может взглянуть на другую женщину, – а теперь ревновала его к жизни, миру, Государю, и ревность эта тоже причиняла боль.

В ту ночь Спаске не спалось и почему-то страшно было уходить в свою спальню, и она, как всегда, сидела возле Волче, легонько, одним пальцем, гладила его лицо.

В башне пахло необычно и терпко – запах свежего смолистого дерева опалубки мешался с непривычным пока запахом залитого в нее три дня назад искусственного камня. Спаске нравился этот запах – наверное, потому, что рецепт искусственного камня передал Государю отец. Или потому, что возводимый кожух, серый и некрасивый, должен был защитить Волче, когда ветра Верхнего мира обрушатся на Хстов. Она знала, что искусственный камень застывает быстро, но прочным становится нескоро, – в замке об этом было много разговоров, и теперь про себя Спаска уговаривала «отцовский» камень застывать скорее.

Волче не спал, не говорил ничего – только смотрел на нее, и от его взгляда отступала мучившая Спаску ревность.

Она все же набралась смелости и спросила:

– Скажите, а если бы Государь захотел на мне жениться – вы бы меня ему отдали?

– Нет, – ответил Волче. Не думая ответил. Может быть, он и лгал, – но Спаска слишком сильно хотела ему верить. – Ты же не вещь, которую можно передавать с рук на руки.

Он сказал это и испугался. Подумал и испугался.

– А ты бы хотела быть Государыней?

– Нет. Мне кроме вас никто не нужен, вы не бойтесь. Это я бояться должна, что вы ради своего Государя и от меня можете отказаться, вы ради него от чего хотите откажетесь…

– Глупая девчонка… – Он улыбнулся.

– Почему?

– Потому что глупости говоришь.

– Я подумала недавно… Вы не думайте, я все понимаю. Татка такой же, и Славуш… Я понимаю, что я для вас – не самое главное. И знаете еще что? Если бы я была для вас самым-самым главным, вы были бы совсем другой человек. – Она помолчала и добавила: – Совсем не тот человек…

Он снова улыбнулся – но по-другому, еще лучше. И в этот миг что-то ударило Спаску изнутри. Нет, не изнутри – из межмирья. Это было похоже на зов Вечного Бродяги, но на этот раз он ее не звал – она точно знала, что Йока Йелен спит.

Спаска отстранилась от Волче и заглянула в межмирье. Огромные крылья силы, стоявшей за спиной отца, хлопали беспорядочно и яростно, будто хотели пробиться в один из миров. Восемь змеиных голов шипели зловеще, изготовившись к выпаду, когти скребли пустоту под собой – она была страшна, эта сила, страшна и неудержима.

«Бей их! Круши их храмы! Трави их ядом и рази молниями! Рви когтями! Ты – бог этого мира, докажи им, что ты бог!»

Равнодушные мясники на куски рубят раздутые трупы – черная смерть летит за стены города и шлепками прилипает к брусчатке… Политые кровью черные стены Черной крепости порастают мхом, и только тени бродят меж пустых домов; белые кости гниют в логе Змеючьего гребня – и только тени колышутся над ними, только тени…

Горит в огне крылатая колесница, один за одним вспыхивают увившие ее бумажные цветы, чернеют и съеживаются крылья деревянного коня. И горит привязанный к колеснице человек (вкус горелого мяса), и беззвучно дрожит воздух от его крика, трогая змеиную кожу…

Узкий стилет входит в угол глазницы ребенка и разрывает нити, делающие человека человеком, – превращает его в подобие чудотвора. За толстыми и высокими каменными стенами толпятся человекоподобные скоты – пускают слюни и пробуют на вкус собственные экскременты.

Льет дождь… Бесконечный дождь, превративший мир в болото. Чтобы злые духи, отнимающие у людей сердца, могли осветить свой мир солнечными камнями.

Эта сила – ненависть! – убьет отца! Спаска вспомнила, как упоительна ненависть, подкрепленная силой. Любовь – это боль и страх, ненависть – сладость, восторг и самозабвение. Настал ее час, и теперь отцу ее не удержать.

– О добрые духи… – ахнула Спаска, поднимаясь с коленей. – Сегодня… Сегодня! Надо сказать… Надо предупредить…

Стража явилась на ее зов немедленно, через несколько минут разбудили начальника – и он примчался, не одевшись толком, хлопая глазами спросонья.

– Нужно сказать Государю. Нужно сказать Милушу, – бормотала Спаска. – Сегодня. Сегодня Вечный Бродяга прорвет границу миров.

– О Предвечный, – покачал головой начальник стражи. – Как вовремя сделали нашу стенку!

Спаска ничего не сказала – она знала, чувствовала, что новая стенка оползет песком, когда в нее ударят вихри из Верхнего мира.

В Хстове знали о грядущем бедствии – Государь назвал его местью злых духов за разрушенные храмы, и стекавшиеся в город мнихи подтверждали его слова, только называли это карой Предвечного и его чудотворов. Стражники храбрились (как, наверное, и все армейцы) – война со злыми духами их не пугала и даже наоборот – поднимала в собственных глазах. Волче говорил Спаске (с восторгом, конечно), что Государь умеет убеждать и вдохновлять. Если бы новая стена не должна была оползти песком, Спаска отнеслась бы к его словам с бо́льшим уважением…

Ветра Верхнего мира закручиваются противосолонь, а вихри колдунов – посолонь. Пусть рухнет весь мир, не только стены Хстова, – лишь бы устояла Тихорецкая башня… А для этого мало вихрей всех колдунов Млчаны. Даже если Вечный Бродяга погибнет, прорывая границу миров, Спаска сможет брать энергию у других добрых духов, гораздо больше и быстрей, чем все остальные колдуны.

– Мне нужно туда, в лагерь Милуша… – сказала она начальнику стражи. – Обязательно нужно. Не прямо сейчас, но к рассвету.

Государь не усомнился в предупреждении Спаски (в отличие от Милуша), начальник стражи передал, что за Спаской скоро прибудет карета. Она переоделась в колдовскую рубаху – наверное, в этом не было необходимости, но так было привычней.

Она не сказала Волче, почему ей обязательно надо быть в лагере колдунов, а он решил, что она, как всегда, будет принимать силу Вечного Бродяги.

– Когда-нибудь… Когда-нибудь вы поправитесь, – говорила она ему на прощание, – и победите всех злых духов. Со своим Государем, конечно. И тогда я не буду кидать со стен невидимые камни. У меня отрастет коса, и мы с вами будем жить в своем доме. С нашими детьми. Ведь я разрушила храмы, значит мне можно будет жить спокойно. Правда же, вам это тоже нравится?

– Правда.

– Вы же не хотите, чтобы я кидала невидимые камни, правда?

– Не хочу.

Он сказал так, чтобы ей стало приятно. На самом деле он солгал – Спаска всегда чувствовала чужую ложь. Он подумал о пушках на подступах к замку Чернокнижника (Спаска ощутила прикосновение к холодному гладкому металлу), об их расчетливой практичности – и о том, что невидимые камни Спаски намного сильней бездымного пороха. Ну и пусть, пусть! Пусть он так подумал! Татка тоже заставлял ее учить естествознание. Потому что они не могут жить просто, по-человечески. Потому что этот мир им дороже всего остального… И если несколько часов назад мысли об их любви к миру вызывали жгучую ревность, то теперь Спаска подумала об этом с нежностью: отец говорил, что так правильно. А Волче обязательно нужно, чтобы все было правильно.

– Хотите. – Спаска улыбнулась. – Не нужно меня обманывать: хотите. Ладно, я иногда буду кидать невидимые камни, если вам так надо. Татка говорил, что если не изменять этот мир, он явится на порог твоего дома. И жить нашим детям попросту не придется.

– Да, я слышал. Если не изменять этот мир… Змай умеет сказать просто и в самую точку.

Думать об отце почему-то было больно. И почему-то вспоминались (нет, не вспоминались – представлялись, будто наяву) красные лучи, способные прожигать камень. И почему-то опять в голове стучало: нельзя грезить о мертвых, из этих грез нет выхода…

– Отец, наверное, останется там, в мире Йоки Йелена… Я так думаю… – сказала Спаска – самой себе сказала. И про себя знала, что заранее выдумала удобную и простую грезу, потому что у отца не было никакой причины оставаться в мире Йоки Йелена.

11 сентября 427 года от н.э.с. Утро

В Тайничной башне оставалось с десяток диспетчеров, поддерживающих связь с железными дорогами, распоряжающихся вездеходами и грузовыми авто, – остальные руководили эвакуацией на местах.

Лифт не работал, и Инде пришлось идти по лестнице пешком. И сначала он поднялся на верхнюю площадку, где двое молодых ребят поддерживали живой огонь.

– Где фотонный усилитель? – спросил у них Инда, понимая, что задает вопрос не по адресу.

Ребята пожимали плечами и переглядывались.

– Здесь стоял фотонный усилитель. Куда его перенесли? – в раздражении повторил вопрос Инда, считая его риторическим. Не добившись ответа, он бегом кинулся вниз, в апартаменты Приора.

Нет, тот не сидел в зимнем саду в окружении попугаев – Инда нашел его в центральной диспетчерской, у телеграфного аппарата.

– Где фотонный усилитель? – перво-наперво спросил он.

– Его забрал Длана, когда выезжал в Торфяной, – невозмутимо ответил Приор.

Инда выругался про себя и продолжил расспросы:

– Где Есен? Где Справлен?

– Они уехали вместе с Дланой.

– То есть в Тайничной башне нет ни руководителя службы управления погодой, ни первого энергетика? И кто управляет аккумуляторными подстанциями?

– Справлен оставил вместо себя помощника, ему выделили телеграфный аппарат – только для распоряжений Дланы.

– Мне нужен его код и, разумеется, приказ принимать и мои распоряжения. Вотан обрушит свод сегодня, – сказал Инда сквозь зубы. – Будьте готовы. А мне в вездеход пусть погрузят малый фотонный усилитель и переносной телеграфный аппарат.

Приор посмотрел на Инду так, будто давно знал о планах Вотана, – грустно посмотрел и грустно улыбнулся.

– Я так и думал. Но… но ведь выхода нет? – спросил он заискивающе.

– Выход есть. У меня в вездеходе лежит документация. И если мы доживем до послезавтра, я предам эти документы гласности. Да, и не верь, что мы не можем удерживать свод еще неделю. Можем.

Приор покачал головой и прикусил губу.

– Кстати, я настоятельно советую всем вам перебраться в Славлену, – заметил Инда. – Если свод рухнет, там будет безопасней.

– Нет смысла. Если свод рухнет, до Славлены Внерубежье доберется лишь на полчаса позже, чем сюда…

Обреченность в голосе Приора Инде совершенно не понравилась.

– Это тебе сказал Длана Вотан?

– Нет, но он намекал, что бегство из Тайничной башни будет выглядеть некрасиво, усилит панику…

– Я еще раз настоятельно посоветую вам уехать, но если вы идиоты, можете следовать совету Вотана, а не моему.

Хвала Предвечному, малый фотонный усилитель (которым Инда побоялся воспользоваться на празднике мрачунов) стоял на месте – его быстро отыскали и установили на платформе вездехода. А вот свободный телеграфный аппарат добывали долго – понятно, что управление эвакуацией занимало все средства связи. Инда дважды поднимался в центральную диспетчерскую и орал, что у него нет времени, – понимая при этом, что крики дело не ускорят. И не раздражение, как обычно, он испытывал, а страх, который с каждой минутой становился все сильней. Нет, за свою жизнь Инда не боялся, он боялся того, что ему предстоит сделать, – закрепленный на вездеходе фотонный усилитель превратил прожект в близкую тактическую цель. И боялся не сделать этого: не успеть, не решиться, передумать. А каждая секунда, утекавшая сквозь пальцы, уменьшала шансы на разговор с Важаном и Охранителем.

Приор выделил Инде водителя вездехода, но лучше бы он этого не делал – вынужденное бездействие не помогло уснуть, только усилило раздражение, волнение, страх.

На востоке занимался рассвет.

* * *

Йока проснулся так же легко, как и заснул. Кроме него, из присутствующих в палатке никто не ложился.

Змай сидел за раскладным столом напротив профессора, Цапа шумно выскребал ложкой банку тушенки, Черута разбирал наспех собранную одежду, тихий Мален, сложив руки перед собой, как в начальной школе, слушал разговор взрослых.

– Ты уже не хозяин этой силы, – тихо продолжал начатый разговор профессор. – Сегодня она видна и неинициированному подростку.

– Да и пусть ее, – отмахнулся Змай в некотором раздражении, которое обычно было ему не свойственно.

– Я недаром считаю происходящее ловушкой.

– Только потому, что все идет слишком гладко? – усмехнулся Змай.

– Нет, потому что все идет без нашего участия. Будто мы куклы, которых кто-то дергает за нитки. Тебе так не кажется?

– Меня дергает за нитки то, что стоит за моей спиной. Не отрицаю. Глупо отрицать. Но… Понимаешь, профессор, я видел все это когда-то… В подробностях. Я ведь сразу узнал Йоку Йелена. Я видел рассвет, видел восьмиглавого змея и красные лучи, срезавшие верхушки деревьев. Я тогда не понимал происходящего: змеи, даже восьмиглавые, – существа малоумные. Я видел, что со смертью змея разламывается скорлупа свода, – тогда я не знал, что это свод, и выглядело это так, будто змей крылом прорезает в скорлупе дыру, а ветер рвет ее края в стороны.

– Послушай… – кашлянул профессор. – Ты же понимаешь, это совершенно ни к чему. Чудотворы сами отключат питание свода, когда не смогут его держать. И чем позже это случится, тем лучше. Ты слышал? По дорогам идут люди, которых не успели вывезти в безопасные зоны, я не принимаю во внимание материальные ценности, которые сейчас грузят в поезда, но продовольствие – это важно, вчерашний поезд с мукой вряд ли выехал из Славлены, учитывая загруженность железных дорог. Окончание эвакуации – пятнадцатое сентября, и еще семь дней отводится на вывоз имущества. Но нет таких планов, которые исполнялись бы точь-в-точь.

– Ну что ты мне говоришь, профессор? – Змай слегка отвернулся и уставился в пол. – Я не школьник. Я все это понимаю. Но… Я чувствую, что никакой недели не будет. Чудотворы не могут больше держать свод. И наше счастье, что среди них есть Инда Хладан, который не позволит разрушить две трети Обитаемого мира в угоду их верхушке.

– Откуда ты знаешь, что чудотворы не могут держать свод? Я уверен, тебе об этом нашептала сила, стоящая за спиной.

Внерубежье. Вот кто сказал об этом Змаю. И сила за его спиной – часть Внерубежья, ну или субстанция, имеющая ту же природу, что Внерубежье. Энергия любви, переработанная и выброшенная, – обращенная в ненависть.

Ненависть – вот что превращает человека в змея…

– Это жребий, профессор. – Змай поднял глаза и посмотрел на Важана. – Неотвратимое будущее, которое увидел змей пятьсот лет назад. Неотвратимое. Ты видишь, как Йока Йелен идет к своему жребию? И этот жребий выбрал ему ты. У меня – свой жребий, и я тоже иду к нему.

– Йоке Йелену четырнадцать. Сколько лет тебе, я ответить затрудняюсь, но, думаю, существенно больше. Ты полтысячелетия держал эту силу на своих плечах, попробуй продержаться еще несколько дней.

– Да ладно тебе, профессор… Я же не собираюсь превращаться в змея и летать над Беспросветным лесом в надежде, что меня убьют фотонным усилителем. В самом деле, это было бы глупо с моей стороны.

– Мне кажется, довольно маленькой провокации, чтобы эта сила обрушилась на тебя из межмирья.

«Достаточно толчка одной мысли…» – будто услышал Йока.

– Ах вот ты о чем! – усмехнулся Змай. – Я в самом деле не пылкий юноша, которым был когда-то, чтобы на это хватило одной маленькой провокации. Не беспокойся, профессор, это исключено.

«Когда-нибудь тебе захочется стать сильней, чем ты есть. Быстрей, чем ты есть. Когда-нибудь тебе захочется убить того, кто сильней тебя», – стукнуло в голову Йоке.

– Я в этом не уверен. И прошу тебя быть осторожным. Наша цель – потянуть время. Всего несколько дней.

– Я понял, профессор. Всего несколько дней, – ответил Змай нарочито весело.

Несколько дней? Йока не сможет ждать несколько дней! До него только сейчас дошел смысл сказанного Важаном. Да нет же, нет! Никаких нескольких дней не будет! Оно само придет к нему – придет сегодня, совсем скоро! Сперва он задохнулся от этой мысли, но через секунду на него снова сошло спокойствие, уверенность и радость: это не зависит от профессора, Внерубежье ему не подчиняется.

Йока поднялся и спросил, где здесь туалет и умывальник.

Они повернули к нему головы и воззрились на него с раскрытыми ртами, будто желание умыться и справить нужду после сна – явление редкое и из ряда вон выходящее.

– Пошли, Йока Йелен. Я тебя провожу. – Змай поднялся с места.

– Не понимаю, что такого странного я спросил, – проворчал Йока.

– Ты помнишь, когда в последний раз умывался сам? – спросил Змай.

Йока почти не помнил последних дней, проведенных в лесном домике.

– Надеюсь, оправлялся я не по принуждению?

Еще не рассвело, но лагерь освещали лунные камни, разбросанные по лесу сколько хватало глаз, – солнечных камней Йока не увидел. И, несмотря на предрассветный час, зябкий и по-осеннему сырой, вокруг было суетно. Напряженно. Змай плелся сзади, зевал и ежился – но делал это неискренне: было очевидно, что он вовсе не хочет спать и ему совсем не холодно.

Йока вспомнил ручеек с чистой водой, из которого когда-то (сто лет назад) побоялся напиться. Змай сказал, что эту воду можно пить, она родниковая.

От ледяной воды заломило зубы, но Йоке она показалась на удивление вкусной – раньше он никогда чувствовал вкуса воды. И снова подумал, что напоследок жизнь дарит ему только хорошее, – без сожаления подумал, а, скорей, с благодарностью. Змай прихватил с собой зубной порошок и щетку (Йока об этом совсем забыл), Йока умылся и долго, уже безо всякой надобности, плескал в лицо чистой холодной водой – она не только освежала, а будто давала силу и спокойствие.

Из-за света лунных камней в лагере не видно было посветлевшее на востоке небо, а здесь, оглядевшись, Йока заметил рассвет, занимавшийся над мшистым болотом, что тянулось до горизонта. Он вспомнил, как едва не утонул в густой торфяной грязи, как оставил в ней сапоги…

– Я утоплю его в болоте, – сказал Йока.

Змай снова посмотрел на него косо, но ничего не сказал.

Они направились обратно к лагерю, не поднимаясь на самый верх каменного гребня, по его краю, и шли не быстро – Йоке не хотелось суеты и света, он недоумевал, зачем и мрачуны, и чудотворы поднялись в такую рань.

А в тот миг, когда они добрались до середины лагеря, в лицо неожиданно ударил свет – слепящий свет солнечных камней. Он был столь ярок (особенно после полумрака), что на глаза навернулись слезы и Йока прикрыл лицо локтем.

– Ну вот, а профессор считал, что все идет слишком гладко… – пробормотал Змай.

Свет притушили, но прожектора вспыхнули с другой стороны, осветив огромный грузовой вездеход и несколько чудотворов на его верхней платформе. Одного из них Йока сразу узнал: этот человек во второй раз возил его за свод – он и теперь был застегнут на все пуговицы и смотрел вокруг настороженными прищуренными глазами. Стоило, конечно, швырнуть ему в лицо удар мрачуна – самого сильного мрачуна Обитаемого мира, против которого не устоит и чудотвор, но Йока лишь снисходительно улыбнулся самому себе и этой мысли: мелко и глупо. И даже когда он разглядел укрепленный на платформе фотонный усилитель, снисходительность эта нисколько не ослабела – меньше всего Йока боялся умереть от луча фотонного усилителя.

Чудотвор, застегнутый на все пуговицы, поднес к губам рупор и заговорил:

– Фотонный усилитель включен и может уничтожить всех присутствующих здесь мрачунов за одну минуту. Но жертвы нам не нужны.

– Ух ты, Йока Йелен! – Змай будто воспрянул, распрямил плечи – сила, стоявшая за ним в межмирье, зашевелилась, зашипела, толкнула его между лопаток. – Какая неожиданная и долгожданная встреча… Я мечтал о ней пять лет, с тех пор как нашел неподалеку от Къира четыре сотни кинских мальчиков…

Боковым зрением Йока заметил профессора, выбежавшего из палатки (вроде бы с ним был и Цапа), но человек с рупором в руках заговорил снова:

– Не двигайтесь, профессор. И молчите. Или я убью вас. Ваша жизнь Обитаемому миру теперь не нужна. Господин Охранитель, ставлю вас в известность о том, что Инда Хладан арестован и его коварный план разоблачен. Граница миров будет прорвана в Исиде через десять дней. Я представляю здесь децемвират и Афранскую Тайничную башню, и по его распоряжению Йока Йелен должен немедленно подняться в наш вездеход и отправиться в окрестности Тайвы, в противном случае присутствующие здесь мрачуны будут убиты.

Йока посмеялся бы над самоуверенностью этого чудотвора: он не чувствовал жалости к мрачунам и только умом понимал, что не очень-то хочет стать виновником их смерти. Ему было все равно, где прорвать границу миров – в Исиде или здесь, – пугала только задержка в десять дней. Он снова подумал об ударе мрачуна, против которого не устоит и чудотвор, но словно в ответ на его мысли Змай взял его за руку и пробормотал:

– Не трать энергию, Йока Йелен. У него палец на спусковом крючке, от твоего удара он может дрогнуть.

– Господин Охранитель, вы совершенно правы, – продолжал чудотвор. – Замечу, в ваших интересах не оказывать сопротивления. Вы хотели прорыва границы миров – она состоится. В случае если Йока Йелен откажется следовать в Исид, у меня есть приказ его уничтожить, и я сделаю это с легкостью.

– Что, интересно, вы будете делать, если уничтожите Йоку Йелена?

– Мы сузим границы свода до минимума и подождем, пока три десятка гомункулов с аналогичными способностями будут способны к прорыву границы миров. Не надо думать, что мы в безвыходном положении. На это потребуется лет пятнадцать – хотите подождать?

«Достаточно толчка одной мысли».

– Да, я видел, что ты делал с детьми мрачунов на операционном столе. Я до сих пор жалею, что ты не наступил на хвост пестрому аспиду, который поджидал тебя в закоулках того бункера. Скажи-ка, это ты научил Надзирающих нехитрой операции, превращающей детишек Къира в скотов?

– Бросьте, господин Охранитель. Надзирающие с радостью переняли мой опыт, как и кинские военачальники, – а это люди вашего мира. Исподний мир всегда продавался, и продавался недорого. Как уличная девка.

«Бей их! Круши их храмы! Трави их ядом и рази молниями! Рви когтями! Ты – бог этого мира, докажи им, что ты бог!»

– Змай! – раздался голос Цапы. – Это и есть та маленькая провокация, о которой говорил профессор!

Движение чудотвора было едва заметным – фотонный усилитель повернулся на полградуса, красный луч вспыхнул на мгновенье, Йока услышал короткий крик и оглянулся.

– Я не шутил, господин Охранитель. Следующим будет профессор.

Цапа медленно оседал на землю, опрокидывая полог палатки, у него не было лица – черный кипящий провал. Он был мертв. Еще несколько секунд понадобилось Йоке на осознание того, что произошло, но когда вместе с осознанием в нем поднялась сила, способная снести с платформы чудотворов, Змай толкнул его на землю со словами:

– Не трать энергию, Йока Йелен.

Ненависть – вот что превращает человека в змея… И в словах этих была такая нечеловеческая ненависть, что Йока, которого не напугала смерть Цапы, на секунду ужаснулся. А Змай в несколько прыжков поднялся на вершину каменного гребня.

Достаточно толчка одной мысли, чтобы сгусток силы из межмирья лавиной обрушился на каменный гребень… Вскрикнул профессор, и Йока решил было, что чудотвор убил и его, но Важан с перекошенным лицом стоял и смотрел беспомощно, как на полнеба разворачиваются черные крылья, как поднимают ветер (и осенние листья с деревьев летят людям в лицо), как восемь змеиных голов на гибких шеях поворачиваются к платформе вездехода…

Змей поднялся над гребнем, и красный луч лишь чиркнул по его когтистым лапам, не причинив им серьезного вреда. Взвыли магнитные камни вездехода, тяжелая машина дрогнула и сдвинулась с места – Йока перекатился в сторону, потому что направлялся вездеход прямо на него. И его тут же подхватили чьи-то руки, оттаскивая вниз, в безопасное место, – несколько мрачунов подобрались к вездеходу спереди, и, Йока не сомневался, они готовы были закрыть его от красного луча своими телами… Но теперь фотонный усилитель смотрел в небо – туда, где в темноте растворился восьмиглавый змей. Он ушел на закат и слился с чернотой осенней ночи – красные лучи прореза́ли небо до самого горизонта, но не находили его. Кто-то развернул прожектора, но их свет утонул в темноте.

Прошло меньше полуминуты (все чудотворы, кроме застегнутого на все пуговицы, скрылись в люке вездехода), и в платформу ударили восемь молний – и только потом слышен стал шорох крыльев, поднялся ветер, пахнуло зверем – и Йока вспомнил, как на Буйном поле с ужасом закрывал голову руками, увидев летящее над ним чудовище.

Молнии, попавшие в платформу, не причинили чудотвору вреда – а по земле прошел электрический импульс, Йока впитал его инстинктивно, почти не заметив, и только потом догадался, что вездеход защищен громоотводами, энергия молний скатывается с платформы в землю. Фотонный усилитель пустил в пространство еще один красный луч, но не задел змея, стремительно взмывшего вверх, – на этот раз на восход, где его силуэт был хорошо виден над болотом, на фоне светлеющего неба.

Вездеход перекатился через край гребня и тоже устремился к болотам, и Йока не удивился, даже усмехнулся самому себе: Цапа был прав, но жертва его оказалась напрасной – Змай не послушал предупреждения. И наверное, надо было сбить чудотворов с платформы ударом мрачуна, но тогда обрушения свода пришлось бы ждать несколько дней… Йока равнодушно подумал, что он тоже чудовище – такое же чудовище, как развернувшийся навстречу вездеходу восьмиглавый змей. Превращенная в ненависть любовь – энергия Внерубежья – управляет и им, и Змаем; ей (и Йоке, и Змаю) нет дела до людей, бегущих по дорогам прочь от краев Обитаемого мира. Так же как до них нет дела чудотвору с фотонным усилителем в руках – он вовсе не стремится убить змея, он лишь изображает бой со змеем, а цель его совсем иная: еще несколько выстрелов, и рухнет свод.

Впрочем, умирать в когтях змея чудотвор не собирался, и стоило чудовищу приблизиться к вездеходу, начинал стрелять прицельно – и змей отступал, менял направление, взмывал в небо, чтобы снова зайти на крутой вираж над платформой. Широкие колеса удерживали вездеход на поверхности болота, лишь иногда, на поворотах, веером выбрасывая вверх мох и черную грязь.

Красный луч, обращенный в сторону каменного гребня, срезал несколько сосновых верхушек – они, горящие, с шумом упали на землю, подожгли один из шалашей и палатку чудотворов, огонь потянулся по кронам сосен.

А потом все увидели, как змей поднялся в самое небо (и на его чешуе мелькнуло восходящее солнце), как красный луч, мечущийся по сторонам, задел его перепончатое крыло, и, потеряв равновесие, чудовище перевернулось в воздухе. Йока мог поклясться, что видел, как его вскинутое, не задетое, крыло прочертило по горизонту огненную полосу, которую тут же заволокло смешанным с пламенем черным дымом.

Змей несколько раз перекувырнулся и грузно упал в болото, выплеснув вверх тяжелую бурую жижу. Ничто не шевелилось в душе Йоки, когда он смотрел на то, как бьется в агонии змеиное тело, как сплетаются в тугие узлы его гибкие шеи, как хвост беспорядочно хлещет по грязи… Йока поднимался – навстречу Внерубежью, которое двинулось в его сторону через узкий разрез в теле свода, все остальное не имело ровно никакого значения.

Чудотвор направил фотонный усилитель в землю, вытер пот со лба и рассмеялся – Йока не слышал его смеха и, наверное, разглядеть этого не мог, но почувствовал, что смеется этот человек вовсе не злорадно, вовсе не потому, что задуманное им так счастливо осуществилось, а от облегчения, от того, что для сражения со змеем, даже вооружившись фотонным усилителем, нужно немалое мужество… Йока подумал вдруг про Айду Очена, верней, про его славу Чудотвора-Спасителя, – этот чудотвор, в отличие от Айды Очена, заслужил славу победителя змея и непременно этим воспользуется. Вездеход развернулся и, в обход каменного гребня, направился на просеку.

Йока смотрел на восток: над горизонтом вместе с солнцем поднималась черная мгла, то ли пламя пробивалось сквозь нее, то ли солнечный свет. Йока, так же как Змай, в несколько прыжков взбежал на вершину гребня и, запрокинув голову, закричал, чтобы не задохнуться от восторга. Пожалуй, со стороны его вопль был похож на звериный – хриплый, нечленораздельный, клокочущий в глотке…

Он не слышал ропота окруживших гребень тысячи мрачунов – но ему казалось, что до ушей доносится рокот Внерубежья, вой ветров и гул пламени, скрип и стук падающих деревьев, вывернутых с корнем, тихое (и от того еще более страшное) шипение и бульканье огненной реки, грозовые раскаты и грохот дрожащей земли.

На гребень медленно, с одышкой поднялся профессор, остановился рядом с Йокой и неожиданно обнял его за плечо, прижал к себе.

– Все будет хорошо, Йелен… Все будет хорошо… Это сейчас тебе все равно – завтра ты посмотришь на это иначе. Психика у подростка гибкая – ты это переживешь, ты сможешь это забыть.

Йока поднял на него косой спокойный взгляд:

– Профессор, я знаю, что все будет хорошо. Не нужно меня успокаивать.

Но тот уже смотрел в другую сторону – и его лицо исказилось вдруг болезненной кривой улыбкой.

– Гляди, Йелен… Гляди… – сломавшимся хриплым голосом выговорил Важан, а потом, хорошенько вдохнув, крикнул тем, кто стоял внизу: – Кто-нибудь! Помогите же ему! Не стойте столбами!

По болоту в сторону гребня брел Змай, придерживая за локоть левую руку, отчего его шатало еще сильней; время от времени спотыкался о мшистые кочки, припадал на колени, но поднимался и плелся дальше.

Йока не почувствовал радости, но подумал, что должен обрадоваться. Профессор неправ только в одном: завтра у Йоки не будет. Йока выпил довольно мелких линейных молний, чтобы понять: настоящая, большая линейная молния не оставит его в живых. По меньшей мере та, которая позволит прорвать границу миров. И задача его вовсе не в том, чтобы выжить, а в том, чтобы прорвать границу миров до того, как умрет. Для этого нужно меньше секунды, но секунду надо прожить.

* * *

В лесу, на просеке, не было видно посветлевшего неба – но фары вездехода высветили впереди три ствола поваленных на дорогу деревьев. И, будь у Инды большой грузовой вездеход, он бы преодолел препятствие, но на малом, предназначенном для перевозки людей, перебраться через завал возможным не представлялось. Инда даже не стал ругаться (какой смысл?), даже не удивился тому, что стволы деревьев были спилены и нарочно уложены поперек просеки: наверняка Вотану кто-нибудь да сообщил, что Инда покинул Тайничную башню, вооружившись фотонным усилителем. Вездеход может идти по пересеченной местности, но никак не по лесу…