Текст книги ""Стоящие свыше"+ Отдельные романы. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Ольга Денисова

14 августа 427 года от н.э.с.

Люди Пущена еще раз отметили в отчете, что никакой слежки за Йерой нет. И разъяснили, что следить за авто можно только из авто.

Но теперь Йера почувствовал слежку не в авто, а в Надельном, по дороге к домику Горена. Вечер пятницы – со станции шли дачники и дачницы, и не было никаких оснований считать кого-то из них соглядатаем. Изветен назвал подозрения Йеры манией преследования, но добавил с усмешкой: «Если у вас паранойя, это не значит, что вас не хотят убить». И теперь Йера никак не мог решить: слежка ему чудится или не чудится? Может быть, у него в самом деле мания преследования? Эти мысли приводили его в отчаянье. Он никогда не понимал, что такое интуиция! Он не чувствовал взглядов и никогда не слышал «внутреннего голоса»! А теперь чей-то взгляд жег спину, словно луч фотонного усилителя…

Горен в своих видениях следил за Йокой, и Йера не сомневался, что его видения – чистая правда. То, что он верит сумасшедшему Граде вопреки скепсису Изветена, тоже приводило Йеру в смятение.

Заходя во двор, Йера отметил, что позади него идут несколько человек: супружеская пара, одинокая усталая дачница и женщина с двумя детьми. Женщина с детьми свернула к своей калитке, остальные прошли мимо Йеры, приостановившегося за кустами смороды.

Горен встретил его новым сообщением – и радостным оно не было.

– Внерубежье не подпускает его к себе. Мальчика. Он не может приблизиться к своду, не может брать энергию. Я же говорил, оно играет с ним. Оно показывает ему свою власть, а он в это не верит.

– Ты не сказал, что мальчик пострадал, попал в жерло смерча… – напомнил Изветен.

Града, видимо, не хотел этого говорить – ведь Изветен не знал, кем мальчик приходится Йере, – и с досадой сжал губы.

– Это неважно, Изветен!

– Это важно. Ты снова дополняешь факты домыслами. Судья, он видел, что мальчик был ранен, но почему-то решил, что в постели его держит Внерубежье, а не болезнь.

– Потому что в постели его держит Внерубежье, Изветен! А вовсе не болезнь. Судья, с мальчиком все в порядке, он пострадал не так уж сильно, больше испугался.

– А это ты с чего взял? – спросил Изветен.

– Я знаю, – ответил Горен упрямо.

Йера решил, что Горен соврал, чтобы его успокоить. И снова накатил страх за Йоку (Йера даже думал, не поехать ли в Брезен, не начать ли искать Йоку на границе свода!), и снова мысли пошли по замкнутому кругу, и снова Изветен спрашивал о том, здоров ли Йера, и предложил выйти на свежий воздух:

– Давайте перейдем на террасу и попьем чайку.

Магнетизер поднялся.

Темнело – в августе темнеет непривычно рано… Уже на террасе, за милым круглым столом с клетчатой скатертью, Горен добавил:

– Знаете, о чем я подумал? Но это точно мои домыслы… Я вспомнил первое свое видение, с шаровой молнией. Где молния толкнула не только мальчика, но и девочку… Сейчас мальчик хотел передать ей гораздо больше энергии, он собирался втянуть в себя смерч. Мне кажется, это было опасно для девочки, потому Внерубежье его наказало.

– Это точно твои домыслы, – кивнул Изветен.

– Конечно, – неожиданно согласился Горен.

– Судья, вы не говорили со своим знакомым чудотвором? – неожиданно переменил тему магнетизер.

Йера с досадой поморщился. Наверное, он был согласен с Изветеном, но никак не мог перешагнуть через себя, не хотел видеть Инду и слушать его издевательские шутки.

– Я… постараюсь это сделать в ближайшие дни, – ответил он, опустив глаза. Будто оправдывался перед магнетизером.

Йера сидел боком к перилам террасы и вздрогнул, когда внизу, во дворике, хрустнула ветка. Это мания преследования… Так невозможно больше жить!

– Изветен, вы слышали? – спросил Йера, уверенный, что тот снова отшутится.

– Что?

– Ветка хрустнула.

– Да, слышал. Это ежи. У нас под домом живут три ежа.

– Они появляются, когда темнеет, – подтвердил Горен. – Я ставлю им молоко, и они приходят к блюдцу.

Словно в ответ на его слова снизу послышалось отчетливое фырканье.

– К блюдцу еще приходит соседский кот, и ежи на него шипят, – улыбнулся Изветен.

Йера с тоской подумал о том, что он все-таки ненормальный: терраса хорошо освещена, и снизу, из темноты, их всех отлично и видно, и слышно. На свет солнечного камня летели мохнатые ночные бабочки и стучали крыльями по абажуру.

Изветен был задумчив, а Горен взялся зачитать обработанную им статью, Йера начал успокаиваться под его монотонный голос.

И тут снизу, прямо из-под террасы, раздался душераздирающий женский крик.

– Помогите! Мама, мамочка, помогите же кто-нибудь!

Йера вскочил с места, Изветен перегнулся через перила, безнадежно стараясь рассмотреть двор, а Горен с грохотом опрокинул стул и недолго думая сиганул через перила… Магнетизер не успел ухватить его за рубаху, только крикнул вслед:

– Обалдел?

Крик – теперь нечленораздельный, – не смолкал, и вряд ли Града услышал вопрос Изветена, но, судя по всему, приземлился удачно. Крик сменился стонами, всхлипами и неразборчивыми причитаниями, а потом вспыхнул солнечный камень над крыльцом и раздался хохот Грады.

Йера мгновенно узнал одинокую усталую дачницу, которая шла за ним по тропинке, – ее желтую панаму в красный горох трудно было забыть. И сначала Йера испугался – значит, его все-таки выследили… Значит, люди Пущена ошиблись…

– Не крысы. Это были не крысы – это ежи, – бросив смеяться, сказал Горен.

– Они шипели! – всхлипнула дачница-лазутчица.

– Крысы пищат, а не шипят. Пойдем, не реви.

И только когда Града фамильярно обнял дачницу за плечо, Йера понял, что за панамой (верней, под тенью полей панамы) не разглядел главного…

– А знаете, судья, я был прав… – задумчиво пробормотал Изветен. – Если у вас паранойя, это не значит, что вас не хотят убить.

– Что вы хотите этим сказать? – не понял Йера.

– За вами все-таки следили.

Раздались шаги на лестнице со скрипучими ступеньками, и вскоре дверь в мансарду распахнулась.

– Изветен, вы, по-моему, незнакомы. – Града втолкнул девушку в комнату. – Это Звонка, я про нее рассказывал.

Теперь она нисколько не напоминала эманципантку, и присущего ей темперамента тоже не обнаружила – стояла, ссутулившись, заплаканная, испуганная, и жмурилась от яркого света.

– Ну что с ней теперь сделаешь-то? – пожал плечами Града и вздохнул. – Ешьте ее с кашей…

Магнетизер улыбнулся самой доброй улыбкой, какой только располагал, и взял бедняжку за руку.

– Барышня, не бойтесь. Никто с кашей вас не съест. Пойдемте к столу. Вы озябли?

Она кивнула и беззвучно расплакалась.

– Града, принеси чашку, пока греется кипяток. – Изветен посмотрел на него и покачал головой. – Разве так нужно обращаться с девушкой? Вот что значит расти без матери, судья, – никакого преклонения, трепета, уважения… Садитесь, барышня. Возьмите монпансье – и сразу не захочется плакать.

Магнетизер накрыл плечи девочки шерстяным пледом и незаметно снял с нее ужасную панаму.

– Небесное создание… – вздохнул он, подвигая ей стул.

Горен вернулся с чашкой поразительно быстро и заявил, усаживаясь за стол:

– Изветен, я ревнив.

– Да ты балбес, Града, я ей в дедушки гожусь… – хмыкнул магнетизер. – Куда уж мне через перила, да со второго этажа…

Звонка следила за Йерой почти три недели – после того как обошла все частные лечебницы в Славлене и окрестностях. У нее, конечно же, не было авто, сначала она добиралась поездом до Светлой Рощи, потом – до Завидного, и каждый раз встречала Йеру все ближе и ближе к Надельному. Йера восхитился ее упорством, а Изветен все бормотал себе под нос: «Бедняжка, после этих мытарств пережить такой ужас…».

– Какой ужас, вы о чем? – спросил Горен.

– Как какой? Встретиться с крысами в темном дворе, конечно!

– Это были ежи, Изветен!

– Града, неважно, кто это был, – наши страхи для нас гораздо важней реальности. Я же уступил тебе комнату в мансарде…

15 августа 427 года от н.э.с.

– Иди спать, Дмита, – сказал Ничта, войдя в спальню Йелена.

Мален был верным другом – дежурил тут целыми днями. Читал Йелену вслух, развлекал разговорами. А тот почти не вставал с постели с того дня, как оказался в центре воронки. Его одержимость сменилась апатией, он лежал неподвижно и разглядывал потолок, вяло и невпопад отвечал на вопросы и, казалось, не понимал происходящего. Но слышал уже лучше, да и Черута говорил, что его жизни точно ничто не угрожает.

– Йелен, как ты себя чувствуешь? – спросил Важан, присаживаясь на стул возле его постели.

– Нормально, – ответил тот равнодушно.

– У тебя что-то болит?

– Мне больно дышать.

Дыхание его в самом деле было поверхностным, но Черута говорил, что это из-за сломанных ребер, что с легкими все в порядке. Однако стоило Йелену подняться и пройти несколько шагов, как он задыхался, у него темнело в глазах и кружилась голова – не только от нехватки воздуха, но, по-видимому, из-за повреждений внутреннего уха.

Каждый вечер он рвался за свод, и даже если Охранитель помогал ему туда добраться, Йелен все равно не мог выйти в межмирье, не мог расфокусировать взгляд, не мог пить энергию – его тошнило до рвоты, а сломанные ребра и одышка делали его страдания невыносимыми. Никто не чинил ему препятствий, хотя профессор иногда подумывал о том, чтобы запретить Йелену чересчур мучительные эксперименты, и запретить с единственной целью: тогда парень будет винить во всем своих наставников, а не себя самого и свою слабость. Впрочем, Ничта не считал такого рода игры полезными для душевного равновесия: самообман – это не конструктивно.

Профессор опасался чего-то похожего на наркоманическую ломку, уверенный, что Йелен теперь не сможет обходиться без ежедневного вливания энергии Внерубежья, но он ошибся: если речь и шла о ломке, то только душевной, нервической. И выражалась она, как ни странно, в апатии, заторможенности – неподвижный взгляд Йелена пугал профессора, как совсем недавно его пугала одержимость мальчишки.

На вопросы он отвечал нехотя, равнодушно, односложно – не жаловался, а констатировал факты. Йелен с легкостью говорил с учителем о своих победах и даже готов был поделиться сомнениями, но не мог смириться с поражением, даже маленьким, вынужденным отступлением. А ведь несколько дней назад казалось, что Йелену вообще не нужен наставник… На пути побед наставник никому не нужен. Ничта знал, что́ требуется сильному ученику, как подтолкнуть его вперед и вверх, как заставить добиться высоких результатов, – но совершенно не умел поддержать упавшего духом, разуверившегося в себе подростка.

– Йелен, газовая эмболия – гораздо более опасная штука, нежели считает Черута. Ты в самом деле был на волосок от смерти, от перепада давлений у тебя вскипела кровь и разорвались альвеолы. Ты знаешь, что такое альвеолы?

– Раньше вы не спрашивали, считали, что я должен догадываться сам… – проворчал Йелен.

Ничта пропустил замечание мимо ушей.

– Альвеолы – это легочные пузырьки. Относительно давления окружающего воздуха давление внутри них резко возросло, и часть из них разорвалась. Поэтому теперь тебе тяжело дышать. Но это скоро пройдет. А вот пузырьки воздуха, которые попали в кровь, могли вызвать появление сгустков крови. Возможно, ты плохо себя чувствуешь именно из-за того, что тромбы закупоривают какой-нибудь важный сосуд.

Он старался говорить с участием – насколько умел, конечно. Он хотел показать, что его беспокойство непритворно. Впрочем, оно в самом деле притворным не было.

– Мне совершенно все равно, почему я плохо себя чувствую. – Йелен презрительно изогнул губы. – Я плохо себя чувствую не из-за ваших дурацких альвеол и не из-за дурацких пузырьков в дурацких сосудах…

Сказанное понравилось профессору больше, чем все предыдущее, – несмотря на то, что говорил Йелен более чем спокойно.

– А из-за чего же, по твоему мнению?

– Из-за того, что я хотел выпить воронку и не смог. Не смог, понимаете? – Голос Йелена был тихим и ровным, но Ничта почувствовал вдруг, что в душе у мальчишки закипают страсти, – и апатия служила щитом, прикрывшим его от собственных страстей. Так ли нужно было рушить этот щит?

Сказать сейчас, что его предупреждали об опасности, было бы неэтично…

– Это не последняя воронка, которую тебе не выпить, – в тон ему ответил Ничта. – Не вижу причин для душевных терзаний.

– А с чего вы взяли, что меня что-то терзает? – Губы Йелена снова изогнулись. – Верней, да, терзает. То, что я не могу выйти за свод. Но более ничего, уверяю.

Он говорил так, будто отвечал выученный урок. Так, будто из-за ерунды препирался с учителем в классе.

– Йелен, то, что с тобой произошло, лишь неосторожность, некоторая переоценка сил. Тебе не нужно вбирать в себя всю энергию Внерубежья, твоя победа над ним состоит не в этом.

– Победа? – Парень вдруг оскалился. – О какой победе вы говорите? Я не могу его победить, оно сильней меня. Оно меня убьет.

Ничта зажмурился на секунду, так страшно прозвучали эти слова. Если бы Йелен их выкрикнул, прошипел сквозь зубы, вложил в них хоть какое-то чувство – злость, страх или отчаянье, например! Тогда было бы ясно, что его нужно лишь утешить, попытаться убедить в обратном, – и он бы с радостью поверил в это обратное. Но Йелену не требовались разубеждения, а потому его слова прозвучали как обвинение. Обвинение его, Ничты Важана, в том, что он создал гомункула, обреченного на смерть, и теперь толкает его к смерти.

– Вечно подростки бросаются из крайности в крайность, – хмыкнул профессор. – Третьего дня ты мнил себя абсолютно непобедимым, теперь ты считаешь себя абсолютно побежденным. Одно маленькое поражение на пути побед – и ты готов сложить оружие.

– К сожалению, я не могу сложить оружие. Я зависим от энергии Внерубежья и не в силах от нее отказаться.

И это тоже было обвинением.

– Йелен, помнишь наш разговор об альтруизме и ответственности? Я создал тебя таким, какой ты есть. И я вполне осознаю, на какой риск тебя толкаю. Извиняться перед тобой я не намерен, зарекаться я не стану, но могу пообещать тебе совершенно определенно: я приложу все усилия, чтобы ты остался в живых.

Мальчишка отшатнулся, его глаза заметались – от равнодушия не осталось следа.

– Профессор, вы чего? Вы решили, что я вас в чем-то виню? Да вы-то тут при чем! Это оно! Оно догадалось, что я ему угрожаю, что я могу его убить, и оно мне этого не позволит!

Столь эмоциональный выкрик потребовал от Йелена дышать глубже, он зажмурился от боли и задышал часто и сбивчиво.

– Погоди. Не горячись. Я же говорил – из крайности в крайность. Внерубежье не умеет ни думать, ни чувствовать. Оно неживое, оно действует по физическим законам. Ты для него – лазейка в Исподний мир, как дырочка в надувном мяче, через которую бьет крепкая струйка воздуха.

– Умеет! – Йелен приподнялся на локтях. – Оно… живое. Я слышу его. И Спаска тоже слышала его, спросите у Змая.

– Йелен, это фантазия. И твоя, и Спаскина. Не спорю, в любом природном явлении можно разглядеть черты разумности, одушевленности. Наши далекие предки недаром очеловечивали природу.

– Профессор, скажите, а вы совсем не верите в абсолютное зло? – тихо спросил он, будто поразившись внезапной догадке.

– Абсолюта вообще не может существовать, это противоречит здравому смыслу, – привычно фыркнул профессор. – И зло – категория морали, она не применима к явлениям природы. Я бы сказал, она вообще не применима к явлениям, только к поступкам. И только в рамках взаимоотношений людей.

– Но… А что если Внерубежье и есть то самое абсолютное зло?

– Нет, Йелен. Не надо считать злом то, что всего лишь враждебно некоторой группе людей на ограниченном временном промежутке.

– А знаете, профессор, Йока Йелен в чем-то прав, – со двора неожиданно раздался голос Змая, а потом тот откинул занавеску с открытого окна и заглянул в спальню. – Хотя из всех присутствующих именно мне особенно противны философствования на тему добра и зла.

– Так в чем же он прав? – Ничта тяжело повернулся к окну всем корпусом.

– Это воплощенное зло чудотворов. Накопленное и воплощенное. Это как раз тот случай, когда людские деяния становятся явлениями природы и оборачиваются против людей. Болото Исподнего мира тоже воплощенное зло чудотворов. Оккультизм же рассматривает понятие эгрегора, не вижу никаких препятствий для рассмотрения Внерубежья как некоего эгрегора, основу которого составляет зло в человеческом понимании.

– Оккультизм рассматривает эгрегор лишь в рамках антропософии. Эгрегор есть порождение человека и немыслим вне человека.

– А Йока Йелен что, не человек, что ли? Я хочу сказать, что его собственный эгрегор, эгрегор Вечного Бродяги, – замечу, изначально созданный автором второго Откровения Танграуса и доведенный до воплощения вами, профессор, – вполне может вступать во взаимодействие с эгрегором Внерубежья.

– Я не вполне понимаю, к чему ты клонишь… – усмехнулся профессор.

– А, к чему клоню? Даже не знаю: то ли Йоке Йелену приятно сражаться с абсолютным злом, то ли наоборот – страшно выступить против абсолютного зла. Так что у меня никаких личных мотивов – только собственное мнение.

– Мне не страшно. И не приятно, – проворчал Йелен. – Вы прекрасно знаете, профессор, что если оно не убьет меня сейчас, то сделает это потом, когда я попробую прорвать границу миров. Оно убьет меня молнией.

В его словах не было детского отчаянья, Йелен снова был спокоен, и от этого спокойствия Ничту передернуло. В отличие от Цапы, он редко видел сходство Йелена с Мирной, но в этот миг оно бросилось в глаза. «Многие женщины умирают родами, Ничта, многие соглашаются на рассечение чрева ради жизни своих детей». Нет, не ради жизни своего ребенка Мирна пошла на смерть. А ради чего? За что умерла старая Сретенка, спасая жизнь крошечному мальчику, вынутому ею из чрева росомахи? За что обрекла на одиночество и безумие своего родного внука? Ради того чтобы Йелен мог умереть, прорвав границу миров.

– Я никогда не скрывал от тебя смертельной опасности, исходящей от молнии, – сказал Ничта, подумав. – Одно дело – зависимость от энергии Внерубежья, совсем другое – прорыв границы миров. Ты не солдат, у меня нет права заставить тебя идти на смерть. И несмотря на жертвы, которые окружали твое рождение, я и не думал утверждать, что твоя жизнь тебе не принадлежит. Ты сам будешь решать, согласен ли рисковать жизнью.

– Вы не понимаете… – пробормотал Йелен сквозь зубы. – У меня нет выбора.

Не страх – смертная тоска сквозила в словах мальчишки.

15 августа 427 года от н.э.с. Исподний мир

Этот сон был полон мутных видений: топот ног и копыт, зов болота, скрежет камня и железа, скрип колес. Голоса, далекие и близкие, но непонятные. Боль и тошнота. Чужие руки на теле. И ледяной, парализующий ужас. От этого сна хотелось очнуться, но тело не слушалось, веки не поднимались, горло не могло издать ни звука, даже мизинцем пошевелить и то не получалось.

В этом сне Спаска забыла, кто она и как ее зовут. Долго не могла открыть глаза, слушая грохот колес и мягкий быстрый цокот множества подков. Она не могла и не хотела вспоминать, что такое карета и лошадь. Что такое окно, в которое льется свет. Что такое пол и потолок. Почему она сидит, а не лежит. Почему так сильно тошнит, почему свет из окна режет глаза. Почему так больно рукам за спиной. Кто эти люди, сидящие вокруг нее.

– Я взял все, что возле зеркала лежало.

– Это можешь выбросить, это ее сестра носила. И это тоже.

– А это?

Свет из окна осветил чужие руки, насквозь прошел через сиреневый камень в форме человеческого сердца, закованного в золотой ромб. Вдовий камень… И еще до того, как вспомнить, что этот камень называют вдовьим, Спаска закричала:

– Нет, нет, не смейте, не трогайте! Отдайте мне, отдайте сейчас же!

– Это подарок? – К ней повернулся человек, лицо которого было удивительно знакомо. Он был похож на Волче. Чем-то. Тем, что умел лгать и оставаться хладнокровным, если нужно. Волче. Спаска еще не вспомнила своего имени, но его имя, наверное, даже и не забывала.

– Отдайте… – тихо повторила Спаска и закусила губу.

– Это отец тебе подарил? – как ни в чем не бывало спросил этот человек.

– Нет, не отец.

– А кто? Жених?

– Отдайте…

– Я слышал, он служит в гвардии. Может, я его знаю?

Муравуш. Этого человека звали Муравуш. Он убил Верушку. И бабу Паву. И Бурого Грача. И теперь хотел услышать имя Волче. Он не отдаст подвеску, что бы Спаска ни сделала. Милуш прав – она глупая девчонка. И есть только один способ не быть обманутой, не сказать лишнего: молчать. Не говорить вообще ничего. Ни слова. О чем бы ее ни спросили, что бы ни пообещали. Чем бы ни пугали.

– Ну? Что молчишь? – Муравуш снова повернулся в сторону Спаски.

– А платье какое? – спросил гвардеец, державший в руке подвеску.

– Сам не видишь, что ли? – огрызнулся Муравуш. – И колдовской камень тоже ее.

– Рубаху класть? – Гвардеец убрал подвеску в сумку под ногами и расправил рубаху, в которой Спаска спала. Она с ужасом опустила глаза – на ней была надета серая арестантская рубашка. И больше ничего. Они раздевали ее донага, пока она не могла пошевелиться.

– Клади и рубаху. Тогда платье, наверное, не надо, а то подумают, что мы обворовали ее сундук.

– Серьги возьми. Раз она их на ночь не снимает, значит из сундука мы их украсть не могли.

Муравуш кивнул, взял Спаску за мочку уха и вдруг… Боль была короткой и резкой, Спаска вскрикнула от неожиданности – он разорвал ей мочку, чтобы забрать сережку. И только потом боль стала разливаться в стороны, все шире и шире, острей и острей… Кровь часто закапала на плечо. И Спаска едва не расплакалась. И вскрикнула, когда Муравуш сжал пальцами второе ухо.

– Так ка́к, знаю я твоего гвардейца? – Он потянул сережку вниз.

Дыхание оборвалось, страх исчез, будто его и не было. Боль притупилась. Никогда. Никогда они не услышат от нее этого имени, никогда!

– Ну? – Муравуш потянул сильнее.

Спаска прикрыла глаза и сжала отекшие пальцы в кулаки. Он этого не видел – руки были связаны за спиной. И боль уже не показалась такой ужасной. Это бывает. От волнения. Когда Волче ранили, он тоже не чувствовал боли.

Камень! Он стал сиреневым! Он стал сиреневым. Он стал сиреневым… Только об этом думала Спаска, а боль стучала в такт сердцу с обеих сторон, и на оба плеча капала кровь, только не так быстро, как в самом начале. Когда Волче ранили, тоже было не много крови – такое бывает. От волнения.

– Не вздумай стереть кровь, – сказал Муравуш своему товарищу, протягивая сережки. – Заверни во что-нибудь.

– Жаль, косы нет. Было бы лучше всего, – ответил на это его товарищ.

– Ничего, что есть, то и отрежем.

Муравуш потянулся за ножом к поясу.

Волче хотел, чтобы коса поскорее отросла… И она отрастала, Спаска уже схватывала волосы на затылке лентой…

– О, тут и ленточка есть. – Гвардеец выудил ленту откуда-то из темноты. – Ты сначала свяжи, а потом режь, а то ведь не соберешь.

* * *

В башне Правосудия было суетно с самого утра – готовились к скорому отъезду в Волгород всей верхушки и спешили доделать неотложные дела. Часов в десять прибежал запыхавшийся секретарь из службы дознания (обычно он приходил часов в двенадцать).

– Волче, вот закрытые дела, которые надо подписать у пятого легата, пока он не уехал. Сам разберешься в них, ладно? Вот эти приговоры и разрешения на пытки надо срочно подписать во дворце, тут результаты проверки солнечным камнем – их просто в списках отметить, все уже подписано.

– Хорошо, – кивнул Волчок. – На стол положи, я сейчас разберу.

– Разрешения просили пораньше сделать, дознаватели сегодня торопятся.

– Им-то куда торопиться?

– Так никого не будет, все хотели пораньше уйти. Но что-то я сомневаюсь, что мы сегодня пораньше уйдем… Тут дела Особого легиона, а ему всегда надо сегодня, до послезавтра не подождет.

– Хорошо, я пораньше схожу.

Секретарь ушел быстро. Волчок сперва закончил проверку дела, которое принесли накануне, и мрачно взглянул на четыре новых папки – после службы у Красена все это крючкотворство казалось донельзя скучным.

И, конечно, по закону было положено сначала проверить дела и только потом подписывать их у пятого легата, но неточности и шероховатости можно было подправить потом – силами секретаря пятого легата, – а подписи требовались, как всегда, срочно.

Волчок пробежал глазами приговоры и вывел внизу у каждого: «В деле точно соблюдена буква закона, решение судей справедливо и милосердно». И по линейке провел ногтем черту на пергамене, где должен был расписаться пятый легат. Приговоры в самом деле были милосердны: трех «пособниц колдунов» приговорили к порке на площади – за длинные языки и хулу Храма Добра, а доносчика и вовсе оправдали, так как его донос не был ложным.

Волчок отложил приговоры в сторону и взял список разрешений на пытки. Башня Правосудия никогда не будет сидеть без дела: и доносов на всех хватит, и Особый легион работы подбросит. Какой-то Ленько Сизый Воробей. Обвиняется в колдовстве. Старый и больной. Вряд ли это дело Особого легиона. Кратуш Белая Лисица. Наверное, он. В делах Особого легиона иногда одного только разрешения хватает, чтобы какой-нибудь жирный владелец замка от ужаса подписал любые показания против самого себя и Государя. А третий…

Бумаги медленно, по одной, упали на стол – руки похолодели и пальцы разжались. И внутри образовалась тугая, болезненная пустота. Спаска Бурый Крот. И первой мыслью было бежать. Бежать в подвал, хвататься за саблю, биться до последнего вздоха… Только всесильным Волчок себя не чувствовал, наоборот – как никогда ощутил мощь и неумолимый ход, тяжелую поступь Консистории. Ему доводилось бывать в часовой башне и видеть изнутри механизм, который приводил в движение стрелки часов.

Он всегда боялся даже подумать об этом… А потому никогда не думал. Не знал, что станет делать, что сможет сделать, а чего не сможет. Он отбрасывал эти мысли с ужасом и негодованием – этого не должно было произойти, нужно было думать о том, как этого не допустить! Если бы он продолжал служить у Красена, он бы смог заранее что-то узнать, услышать, угадать! Предотвратить…

Руки тряслись. Кричать хотелось, словно от боли.

В этот миг дверь в канцелярию распахнулась: вернулся пятый легат. В отличном настроении, мурлыча что-то себе под нос.

– Волче, как дела?

– Ничего. Делаются потихоньку, – ответил Волчок, опасаясь, что голос выдаст волнение.

– Я сейчас уеду, если дела сделаются пораньше, можешь пораньше уйти.

– Спасибо.

Вряд ли Государь станет сам просматривать разрешения. Подписывать будет один из секретарей. С гнусной ухмылкой спросит, красива ли колдунья. Захочет – подпишет, захочет – откажет.

Какие разрешения! Какой Государь! Надо бежать в подвал, надо ломать двери, надо любой ценой вытащить ее оттуда! Это на третью степень нужно разрешение, на первую не нужно. И что с ней сейчас делают дознаватели? Можно малодушно не думать об этом, оправдывая свое малодушие необходимостью оставаться спокойным, только Спаске от этого легче не станет.

Впрочем, ей не станет легче независимо от того, спокоен он или нет, малодушен или отважен. Мысли путались, не хватало обычного хладнокровия, сосредоточенности. В минуты опасности Волчок, как правило, начинал соображать четко, размеренно и быстро, легко принимал решения, не колебался и не долго взвешивал за и против. А тут не получалось. На несколько ходов вперед думать не получалось.

Надо дождаться вечера. Сейчас что-то делать бесполезно. И это разрешение… Если оно будет подписано, до завтра Особый легион ждать не станет. Они побоятся силы Вечного Бродяги, после взрыва на подступах к замку ясно, что стены не удержат Спаску в башне Правосудия. Еще страшней было думать, что запрет Государя не остановит Огненного Сокола… Хорошо, что не он распоряжается дознанием и не третий легат.

Спокойно, спокойно. Сначала подготовить разрешения. Всего три. На гербовой бумаге. Если в канцелярии Государя разрешение подпишут, можно будет подготовить новое и самому подделать подпись Государя. Нет. Не так. Надо сразу подготовить отказ, а потом идти во дворец.

Руки не слушались. Не так часто приходилось подделывать почерк секретаря и подпись Государя. Волчок испортил три черновика и посадил кляксу на четвертый. Надо успокоиться. Надо сосчитать до десяти и сделать три глубоких вдоха.

А ночью озверевшие гвардейские ублюдки ходят по камерам, выискивая молодых женщин. И девушек. Им все равно – девушка или женщина.

Волчок испортил пятый лист бумаги и взялся за шестой, подложив под него еще три запасных. Надо успокоиться. Надо выпить воды. Вода успокаивает.

«Государь категорически запрещает применять допрос не только третьей, но и первой, и второй степени тяжести ввиду малолетства колдуньи, а также допуская постыдный умысел со стороны дознавателей». Нет, про первую не поверят. Надо убрать про первую.

Волчок обхватил виски руками. Он бы и за первую загрыз любого дознавателя зубами. Но если не убрать про первую степень, никто не поверит. Надо думать головой, а не сердцем. Иначе ничего не выйдет.

Семь испорченных листов бумаги горели долго и сильно дымили – пришлось приоткрыть окно. Волчок сунул поддельное разрешение в ящик стола и запер его на ключ. Но, подумав, взял бумагу с собой – вдруг секретарь дознавателей встретится по дороге и потребует разрешения немедленно?

Да, бумаги, как всегда, подписывали секретари – Государя не было в кабинете, он собирался в Волгород. Какое ему дело до каких-то колдуний? Да, Государь наверняка знал о такой колдунье, как Спаска, но вряд ли слышал ее имя.

– О, четырнадцать лет. Хорошенькая? – Старший из секретарей сидел, закинув ногу на ногу, и почесывал пером за ухом.

– Я не знаю, не видел, – ответил Волчок равнодушно. Убить бы его за эти вопросы… Внутри все дрожало то ли от злости, то ли от волнения.

– Наверное, в самом деле колдунья, раз третью степень просят, – вздохнул клерк. – Небось дело Особого легиона.

– Может быть, – пожал плечами Волчок.

– Ладно, разрешим. А то опять начнутся разговоры, что Государь вставляет палки в колеса Особому легиону. Перед встречей в Волгороде ему с храмовниками ссориться не с руки, колдуны первыми начали войну…

Внутри что-то оборвалось, Волчок едва не скрипнул зубами на всю канцелярию Государя, сжал левый кулак под плащом. Спокойно, нужно оставаться спокойным. Есть другая бумага, с запретом. Даже если будут разбираться, пройдет время – он успеет вытащить Спаску, успеет. Может, рассказать о ее аресте Красену? Но Красен наверняка уже знает об этом. И если может что-то сделать – сделает. Он не хотел ареста Спаски.

Красен уедет через час-другой, если уже не уехал. Ничего, Волчок справится и без него. Надо только дождаться вечера, сегодня все уйдут со службы пораньше.

Подписанное клерком разрешение Волчок сжег в очаге трактира на площади Совы. Надо дождаться вечера. Завтра праздник, охрана в подвале наверняка перепьется. И немного там охраны, ведь никто не может попасть в башню Правосудия просто так. А состряпать бумагу, по которой Волчок пройдет в подвал, нетрудно. Его там все знают, никто ничего не заподозрит. Трудней будет выйти вместе со Спаской, но можно и тут что-нибудь придумать. Еще есть время.