Текст книги ""Стоящие свыше"+ Отдельные романы. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Ольга Денисова

19 января 78 года до н.э.с. Исподний мир

Колдун, встретиться с которым Зимичу посоветовал один из профессоров естествознания, жил во флигеле с хорошими комнатами неподалеку от купеческой слободки и крепостной стены. Он вовсе не был похож на колдуна и сначала показался Зимичу чересчур молодым для того, чтобы задавать ему вопросы.

– Ловче-сын-Воич? – переспросил хозяин дома и скобяной лавки. – Обойди с той стороны, у него отдельный вход.

– А он у себя?

– Понятья не имею.

На улицах мело, гоняло снег по скользкой мостовой; полдень был сумеречным и не столько морозным, сколько зябким. Зимич кутался в воротник полушубка, но под него все равно набивались мокрые снежинки.

Дверь открыла прехорошенькая девушка, изо всех сил изображавшая скромность и порядочность, однако глаза ее иногда выстреливали таким озорством и хитростью, что в скромность не верилось.

– Дяди нет дома, но он скоро придет. Если хотите, можете его подождать, – взгляд ее поднялся лишь на миг, но после этого кроткий голос уже никого не обманул. Зимич решил подождать. И не пожалел.

Нет, она не была распутной. Веселой, смешливой, неожиданно остроумной, и – Зимич не сомневался – наверняка ласковой. Встречаются девушки, чувственность которых столь притягательна, что хочется считать их порочными, оправдать слабость перед ними искусным соблазном, в то время как они и не подозревают о своей соблазнительности. А если и подозревают, то всеми силами стараются ее спрятать.

Она не кокетничала, угощая Зимича горячим чаем с восхитительными ватрушками, которые таяли во рту. И платье у нее было закрытое, но… Такое это было платье, что и открывать ничего не надо. И каждое движение соблазняло, влекло, кружило голову фантазиями. И каждое слово было милым, значимым – и в то же время задевало, заставляло смущаться. Они сидели в большой хорошо протопленной столовой с зажженными свечами (несмотря на четыре высоких окна, без свечей она казалась холодной и неуютной). Ветер подвывал за ромбиками стекол: наверное, тоже хотел оказаться в тепле, за тяжелым дубовым столом с резными ножками.

– Да невозможно это, чтобы вы жили в Лесу! Вы меня обманываете! – глаза ее смеялись и рассыпали искорки по сторонам.

– Я правда жил в Лесу. С охотниками.

– И что же вы там делали?

– Я рассказывал им сказки. На самом деле я сказочник.

– Вы еще и сказочник! – она рассмеялась. – Ну тогда расскажите мне какую-нибудь сказку. Только собственного сочинения.

Зимич хотел немедленно придумать сказку о прекрасной девушке, которая жила со своим дядей во флигеле возле крепостной стены, а дядя ее был волшебником. Но с ходу почему-то ничего хорошего не придумалось, что случалось редко. И тогда он начал рассказывать сказку про людоеда, но девушка быстро его оборвала:

– Вы снова меня обманываете. Эту сказку я знаю, она не вашего сочинения.

И теперь она не смеялась – напротив, стала вдруг серьезной и задумчивой. Ей это необыкновенно шло.

– Я ничем не могу этого доказать, – Зимич пожал плечами. – Однако это сказка моего сочинения. Получается, что я известный сказочник, раз вы уже слышали эту сказку.

– Того, кто сочинил эту сказку, ищет Консистория. Ее сочинил не только умный, но и смелый человек.

– А я смелый. Не верите? Спросите у моих друзей.

– Пока я вижу, что вы хвастун, – она улыбнулась, но уже совсем по-другому: грустно и красиво.

– Ну да. Не без этого. Но, признайтесь, вам бы вовсе не хотелось, чтобы Консистория нашла того, кто сочинил эту сказку.

– Мне бы не хотелось, чтобы Консистория посчитала, будто это сделали вы.

После этого можно было переходить к цветам и подаркам. И когда домой вернулся колдун, Зимич был даже разочарован, а главное, в разговоре с ним никак не мог сосредоточиться, выбросить из головы появившиеся вдруг несбыточные мечты и иллюзии.

Ее звали Бисерка, дядя назвал ее по имени…

Да, он нисколько не походил на колдуна: лощеный, подтянутый, с умными цепкими глазами, он больше напоминал какого-нибудь советника на государевой службе. Не был он похож и на ученого, а Зимичу его рекомендовали именно как ученого, – получив блестящее образование в Лицце, он сотрудничал с университетом.

Однако в кабинете хозяина квартиры сомнения Зимича развеялись: это была настоящая лаборатория. Только в ней царил идеальный порядок, несвойственный большинству ученых.

– Присаживайтесь. Признаться, я сегодня продрог, сейчас разожгу огонь.

Очаг в кабинете мало напоминал камин – скорее, кузнечный горн. А приглядевшись, Зимич увидел и мехи.

– Я бы принял вас в библиотеке, но там прохладно. А в столовой нам с глазу на глаз поговорить не удастся. Так что расположимся тут, – колдун указал на высокие стулья возле лабораторного стола, явно предназначенные для работы, а не для отдыха.

Дверь приоткрылась, и в кабинет сунула нос Бисерка:

– Дядя, принести горячего вина?

И Зимич поймал себя на мысли, что успел соскучиться по ней за те пять минут, что они не виделись.

– Брысь! Я занят! – ответил ей колдун, но тут же перехватил взгляд Зимича и улыбнулся ему: – Невозможная девчонка. Все-то ей надо знать.

– Это ваша племянница?

– Дочь моей старшей сестры. Сестра воспитывала меня после смерти матери, которую я не помню, теперь моя очередь позаботиться о судьбе ее дочери. Сестра надеялась, что в Хстове я удачно выдам ее замуж, но, признаться, я не спешу… Да и времена настали такие, что лучше бы ей вернуться в родное поместье. Но оставим. Вы так долго меня дожидались, значит, дело ваше не терпит отлагательств.

– Не совсем так, но… Мне казалось, что колдуны видят «мое дело» еще с порога.

– Колдуны не волшебники, мыслей читать не умеют. Деревенские и лесные колдуны могут позволить себе пребывать в некоем «особом» состоянии хоть круглые сутки, мне же не с руки слыть сумасшедшим. Однако вы меня заинтриговали, погодите немного, я попробую понять, что вы имели в виду.

Он откинулся на спинку стула, опустив плечи, и взгляд его начал терять остроту: словно он смотрел не на Зимича, а сквозь него, за его спину. Да, имея такой взгляд, можно быстро прослыть сумасшедшим… Жуткий взгляд.

Но не прошло и мгновения, как колдун выдохнул и посмотрел на Зимича глазами обычного человека. Только лицо его изменилось: стало жестче. Понял, что перед ним отрезанный ломоть?

– Это удивительно. Простите мою бестактность, но это не может не интересовать меня как ученого.

– Скажите, а как вы это видите?

– Колдуны – все колдуны – тем и отличаются от обычных людей, что видят некое пространство, которое я бы назвал межмирьем. И не только видят, но и могут в него проникать. А уже из межмирья виден другой мир, откуда мы и получаем силу, повелевающую стихиями. Не каждый колдун отдает себе отчет в том, как он это делает, да ему это и не надо. Но я не только колдун, я ученый, поэтому изучаю самого себя. Так вот, в межмирье вас окружает ореол силы, сгусток силы. Он огромен. И нужно совсем немного, чтобы этот сгусток перешел в наш мир. Мысли для этого вполне достаточно. Мысль сама по себе несет не много силы, но… Не знаю, насколько вы подкованы в точных науках, но в механике недавно было выделено понятие «энергия», которое имеет некоторое принципиальное отличие от того, что принято называть силой. Энергия – это предтеча силы. И механическую систему можно рассматривать в том числе как систему энергий. Мне думается, весь мир – это система энергий. И человек – часть этой системы. Простите, мне трудно объяснить это проще.

– Ничего, я пока все понимаю, – кивнул Зимич.

– Представьте себе горку, – колдун придвинул к себе лист бумаги и взялся за перо, – вот такую крутую горку. А на ней – колесо. Нет, я покажу еще проще, чтобы вы мне поверили.

Он снял с пальца гладкое массивное кольцо.

– Да я вам и так верю… – пробормотал Зимич.

– Вот, поставим это кольцо на ребро. Стоит? Ведь стоит?

– Ну да…

– А теперь я просто дуну – и оно опрокинется. Так и колесо, стоящее на горке, может быть неподвижным, но от малейшего толчка скатится вниз. – Колдун надел кольцо на палец. – То же самое с силой, окружающей вас в межмирье. Достаточно дунуть – и она окажется здесь. Вот почему невозможно обратное превращение: сбросить колесо с горки нетрудно, а чтобы закатить его обратно, нужно изрядно попотеть.

Дверь снова приоткрылась, и Зимич вздрогнул, тут же забыв о колдуне и его пояснениях: эти мимолетные появления Бисерки манили, дразнили гораздо сильней, чем разговоры с нею.

– Дядя, я горячее вино принесла. – Она лишь скользнула взглядом по лицу Зимича – словно и обожгла, и приласкала одновременно.

– Ну давай, давай! – раздраженно проворчал колдун. – И брысь отсюда, чтобы я тебя больше не видел.

Бисерка поставила на стол поднос с двумя тяжелыми кубками и пряным печеньем и случайно (на самом деле случайно, безо всякого умысла) задела локтем плечо Зимича. Это было восхитительно, будоражаще, и Зимич думал, что после этого и вовсе не сможет говорить с колдуном.

– Если подаешь имбирное печенье, не надо добавлять имбирь в вино, – излишне строго сказал колдун. – В хорошем доме тебя засмеют.

– Я выберу плохой дом, где любят имбирь и в вине, и в печенье. – Она едко улыбнулась, но Зимич заметил: обиделась.

С ее уходом в кабинете сразу стало пусто и скучно, и он поспешил взять в руки кубок, словно тот помнил ее прикосновение.

– На чем мы остановились? – Колдун недовольно оглянулся на дверь. – Да, на обратном превращении… Я размышлял над этой проблемой. Если снова провести аналогию с механикой и понятием устойчивого и неустойчивого равновесия, то станет ясно, что в межмирье сила пребывает в состоянии неустойчивого равновесия, а обретая тело, переходит в устойчивое. Собственно, убийство змея – это и есть перевод силы обратно в состояние неустойчивого равновесия. Конечно, эта аналогия примитивна и не поясняет всех тонкостей происходящего превращения, но пока ничего другого я предложить не могу.

– Скажите, почему превращение в змея уничтожает человеческую личность?

– Не уничтожает, а, я бы сказал, разрушает. Вы понимаете разницу? Я дам вам книгу об этом, иначе мне придется говорить всю ночь. Все дело в способностях мозга, ведь телом управляет мозг. Между мозгом и личностью существует обратная связь. Но это столь мало исследованная область, что все научные выводы строятся лишь на логических умозаключениях, не подкрепленных опытом.

Разговор продолжался допоздна, а Бисерка так ни разу и не зашла в кабинет. Зимич хотел было попросить чаю, но посчитал это невежливым и… побоялся, что колдун разгадает его трюк. Наверное, смешно думать о девушках, когда в любую секунду можешь превратиться в змея, но такие штуки всегда случались в жизни Зимича не вовремя и никогда не спрашивали разрешения.

Договорились о встрече через пять дней, но, конечно, ждать так долго до следующей встречи с Бисеркой Зимич не собирался.

Она не спала, хотя время приближалось к полуночи, – сидела в столовой над раскрытой книгой, кутая плечи в пушистый платок. Девушка с книгой в руках была в жизни Зимича редкостью.

– А ты что здесь делаешь? – На этот раз колдун не сердился, а словно смеялся над ней.

– Я зачиталась немного. Очень интересная книга. – Ее вранье выглядело натуральным враньем.

– Ты же всегда читаешь в постели? – Он посмотрел на нее пристальней.

– Ты сам не велел мне читать в постели, а теперь удивляешься. А еще ты даже не предложил гостю поужинать, я уже не говорю о чае.

И как-то само собой получилось, что именно она пошла провожать Зимича до дверей.

– И какую же книгу вы читали? – спросил он, надевая полушубок.

– Я читала сказки. Я люблю сказки. Поднимите воротник, на улице метет.

– Да, спасибо. Я хотел сказать вам… – Зимич сделал вид, что замялся. – Только никому об этом не рассказывайте…

– Что?

Он нагнулся к самому ее уху и шепнул:

– Я люблю имбирь и в вине, и в печенье.

20 января 78 года до н.э.с. Исподний мир

И только в комнате над пивной, в одиночестве, в голову полезли мысли: а стоит ли? А честно ли? Раньше вопросы долгих отношений Зимича никогда не тревожили: в юности он неизменно был уверен, что полюбил всерьез первый и последний раз в жизни, а когда через месяц страсть утихала, не чувствовал раскаянья. Теперь же ему очень хотелось верить, что это мимолетное увлечение, одно из бесконечной череды коротких и ярких романов. И закончится этот роман сам собой гораздо раньше, чем придется принимать какое-то более или менее серьезное решение.

Зимичу нравилось ощущение влюбленности, легкости, ожидания счастья. Иллюзия его возможности. Он не отрезанный ломоть, он еще не умер.

И вместо того чтобы читать книгу, которую дал ему колдун, он всю ночь до позднего рассвета просидел за столом, сочиняя коротенькое стихотворение, посвященное девушке: в чем в чем, а во флирте Зимич знал толк. Как ни странно, стихи долго не складывались. Обычно он не очень старался, не стесняясь рифмовать «любовь» и «кровь», «розы» и «морозы»: его возлюбленные в стихах ничего не понимали и приходили в восхищение. Однако девушка, читающая книги, заслуживала большего. И Зимич черкал строчку за строчкой, выбрасывал лист за листом: слова казались то чересчур сентиментальными, то слишком простыми, то притянутыми за уши. А вложить в стихотворение имя девушки было необходимо – Зимич хорошо знал, как им это приятно.

И на рассвете, когда метель вдруг закончилась, а в стекла ударил нешуточный мороз, стихи сложились сами собой. Только они очень мало напоминали его прежние любовные вирши, и он всерьез сомневался в том, что девушкам стоит такое посвящать и посылать.

Б усины

И з полночной небесной мглы

С негом-инеем – на стекло.

Е сли сбудется –

Р азвяжу узлы, отрублю углы,

К ак добру, так и злу назло.

Е сли сбудется…

Зимич долго не мог уснуть и проспал не больше двух часов: воспоминания о Бисерке и согревали, и будоражили. Впервые с конца ноября жизнь виделась ему столь замечательной штукой, и сам себе он представлялся вполне заслуживающим любви этой милой девушки.

Мороз выгнал с улиц праздно шатавшихся прохожих, а те, кто не мог отложить дела, передвигались по городу едва ли не бегом. Зимич, распахнув дверь из пивной, тут же закашлялся: дух перехватило. Снег с площади Совы убрать не успели, и он пищал под сапогами тонко-тонко, как мышонок.

Торговцев на базаре было немного: в мясном ряду померзло парное мясо, не помогали и разведенные возле лотков костры. Овощи же и фрукты просто не продавали. Тетка в двух тулупах хрипло покрикивала что-то о горячих пирогах, и время от времени к ней подбегал кто-нибудь из мясников, но тут же разочарованно отходил в сторону: без сомнений, горячие пироги давно остыли.

Зимич не успел зайти в цветочную лавку, как ее хозяйка, давно и хорошо ему знакомая, зашипела:

– Дверь, дверь! Бысссстро!

В лавке было жарко, и мороз метнулся туда густым облаком пара, кинулся к цветам, росшим в огромных кадках и маленьких горшках, но быстро растворился в тепле.

– Если ничего не купишь – глаза выцарапаю… – проворчала дородная цветочница. – Ходят с самого утра, дверью хлопают – все тепло выхлопали. Нашли, где греться, – греться в кабаке надо, хлебным вином.

– Я куплю, – успокоил ее Зимич.

– Ба! Я тебя сразу и не узнала. Давно не был. Я думала, женился… – Она рассмеялась низким грудным смехом. – Жалко было такого покупателя потерять. Ну, рассказывай, какая она на этот раз? Корзину будем делать или пока букет?

– Корзину, но… В общем, тут надо тонко…

Цветочница с презрением относилась к реестру цветов Государя, полагаясь больше на собственное чутье и вкус, чем на регламенты, созданные в пику дертской знати: цветочные лавки появились в Хстове в доказательство просвещенности Государя и его подданных, после того как в Дерте вздумали смеяться над «дикостью» молков, не знавших обычая дарить друг другу цветы. Морозный день и цены в лавке убедительно доказывали, что без государственного реестра этот обычай вряд ли нашел бы последователей.

– А я всегда тонко, а то ты не знаешь! Темненькая, светленькая?

– Русая. Но тут сложней, чем обычно. – Зимич оглянулся на дверь. – Она книжки читает.

– Да ты что? Тогда, может, лучше книжку? – Цветочница расхохоталась снова. – Шучу я, шучу. Цветы всем приятно, и тем, кто книжки читает, – особенно. Значит, синий чулок?

– Нет, ни в коем случае. Веселая. Из хорошей семьи. Одевается… в общем, дух захватывает. Сладкое любит, готовит – пальчики оближешь.

– Полненькая, худенькая?

– Ну, не полненькая и не худенькая. То, что надо.

– Все, я догадалась. Это племянница Ловче. – Теперь цветочница оглянулась на дверь и прошептала: – Колдуна, который недавно приехал. Никому не скажу, без обмана, ты же знаешь…

– Вы всех девушек в городе знаете?

– Нет, не всех, но очень многих. Которым цветы могут подарить. Сейчас сделаем – лучше не бывает. Ей понравится. Стишок-то будешь вкладывать?

– Ну да…

Зимич вспомнил, как впервые пришел в эту лавку, – ему было лет шестнадцать. Как краснел в ответ на откровенность цветочницы, как искренне негодовал, что его столь высокие и поэтические намерения укладывают в прозу простых схем, как, например, сочетание букета с цветом волос. Это потом он понял, что составлять букеты тоже искусство, сродни стихам или сказкам. И у него тоже свои законы – как у стихов и сказок. А уже года через два Зимич без стеснения советовался с этой удивительно тонко чувствующей женщиной не только о том, какой букет девушке подарить, но и о том, с какой стороны к ней лучше подступиться. Цветочница ни разу не дала ему плохого совета.

– У меня для стишков теперь розовая бумага есть. Дорогая, правда, но с филигранью. Очень красивая. Возьмешь?

– Возьму.

– Тогда садись вон там за стол и пиши. У меня и тушь есть чернющая, и киноварь. Красиво-то написать сможешь? Или писарю тогда отнеси, он дорого не возьмет.

– Сам напишу. Только… Вы, наверное, думаете, ей красные розы подойдут… – Зимич побоялся, что, в отличие от других его возлюбленных, Бисерка читала реестр цветов Государя, по которому красные розы означали извинения и примирение, а это никак ему не подходило.

– Поучи жену щи варить – ей подойдут чайные розы. И бумагу под цвет них выбирай, видишь, разные есть оттенки.

Вообще-то эта корзина стоила двухнедельной платы за хорошую комнату, но ухаживание всегда дело дорогостоящее, если не сказать – разорительное.

Первые буквы в каждой строке Зимич написал киноварью. Корзину, спрятанную в пеньковый мешок, закутанную в сено и стружку и обтянутую шелковым отрезом, мальчишка-посыльный потащил в купеческую слободку – получив пинок от цветочницы, «чтобы шустрил шустрее».

– Сегодня к ней не ходи, – на прощание сказала она Зимичу. – Подожди до завтра.

Он так и думал и с базара направился в сторону пивной, собираясь выспаться и прочитать данную колдуном книгу, но, подходя к площади Совы, остановился и повернул назад. Пусть это будет выглядеть некрасиво и невежливо, пусть она еще не успеет заждаться его прихода, пусть. Ведь это невозможно – ждать до завтра! Не в первый раз Зимич терял голову от женских прелестей…

Добравшись до флигеля колдуна, он изрядно продрог, но звонить в колокольчик не стал – прошелся под окнами. День был солнечный, и в столовой свечи не горели. И окна поднимались над мостовой слишком высоко, чтобы туда заглядывать. А хотелось хотя бы понять, дома ее дядя или нет.

Зимич не стал дожидаться сумерек – ничего больше не оставалось, как позвонить в колокольчик на дверях.

Она была восхитительна… Еще более восхитительна, чем рисовало воображение. Она смутилась, увидев Зимича на пороге, и порозовела – и румянец ее был точь-в-точь цвета чайных роз, которые для нее выбрала хозяйка цветочной лавки.

– Вы к дяде? – спросила она – и явно робела.

– Нет, – ответил Зимич.

Воротник ее платья, еще более скромного, чем накануне, прикрывал половину шеи, но Зимич не сомневался: румянец дополз и до ключиц. Как он мог подумать, что она распутна?

– Что ж… Тогда проходите. – Она преодолела смущение, гордо подняв подбородок и распрямившись так, что лопатки наморщили платье. Зимич шел в столовую позади нее и видел, как от напряжения подрагивают ее пленительно узкие плечи.

Корзина с розами смотрелась прекрасно и бросалась в глаза от двери: на каминной полке между двух окон.

– Я принес бутылку вина… – начал Зимич, но она его оборвала:

– Оставьте ее себе. Вы достаточно потратились на цветы. И впредь не посылайте мне таких дорогих знаков внимания, это похоже на подкуп.

– А стихи посылать можно?

Она остановилась и оглянулась так резко, что Зимич едва не налетел на нее сзади, и лицо ее оказалось слишком близко от его лица.

– Стихи – можно, – ответила она строго и тут же сжала губы. Глаза ее смеялись, снова рассыпая искорки по сторонам. И Зимич уже думал, что это подходящий миг для первого поцелуя, но она не выдержала и расхохоталась: – У вас красный нос и совершенно синие щеки. Думаю, вам лучше сесть к огню. А я приготовлю горячее вино, раз вы хотите вина. Только сегодня у меня печенье с корицей.

Ожидание показалось Зимичу невыносимо долгим. Он не сел у огня, потому что два чопорных кресла стояли неудобно – рядом друг с другом, а не напротив. Гораздо удобней было бы за столом.

Бисерка не возражала, поставив поднос на стол. И, накинув на плечи пушистый платок, села рядом, через угол.

– Дядя не велел мне рассчитывать на серьезные с вами отношения, – начала она, пригубив вино.

Еще бы… Кто же пожелает родной племяннице связываться со змеем?

– Он сказал, что вы, судя по всему, опытный волокита и любовь ваша продлится недолго. Но он не запрещал мне с вами встречаться. Он нашел вас интересным собеседником и считает, что мне не повредит общение с вами.

Вообще-то о любви Зимич пока ни слова не говорил… Но после этого тактику, конечно, надо было менять.

– Дядя мне все про вас рассказал, – глаза Бисерки были хитрыми и веселыми.

– Всё? – Зимич опешил.

– Ну да. Что такие, как вы, влюбляются действительно искренне и никого не обманывают. Но лишь только добиваются желаемого, сразу охладевают к предмету обожания и ищут новый. И я подумала… Зачем нам столько сложностей: цветы, подарки, расшаркивания?

– Вам не понравилось? – Зимич улыбнулся.

Она снова порозовела и опустила глаза.

– Мне понравилось. Очень понравилось. Не потому, что это было дорого и красиво, а… Мне гораздо больше понравились ваши стихи. И цветы вы выбрали мои любимые. Мне э́то понравилось. Не внешнее, а внутреннее, вы меня понимаете? Мне кажется, вы гораздо более интересный и глубокий человек, чем тот, которого хотели изобразить. И… теперь я даже верю, что именно вы сочинили сказку про людоеда.

Ее слова кружили голову. Какая чудная, замечательная девушка! Как она не похожа на тех пустышек, что попадались Зимичу до нее! Он почему-то отказывал женщинам в способности думать хоть сколько-нибудь похоже на то, как думает мужчина; и хотя ко многим женщинам относился с глубочайшим уважением, все равно считал их существами иными – более простыми, что ли.

– Да, и я подумала… Пусть вы побыстрее добьетесь желаемого и охладеете ко мне. И тогда мы с вами станем хорошими друзьями. Мне кажется, дружить с вами гораздо интересней, чем принимать ваши ухаживания. Нет-нет, я не хочу вас обидеть, вы очень красиво ухаживаете, и это само по себе ценно.

Зимич терялся недолго, хотя предложение и обескуражило, и польстило, и задело его. Во всяком случае, это было ново и необычно. И очень, очень волнующе. Он накрыл ее руку своей, и Бисерка не отдернула руки́, но напряглась, сжалась.

– Вы удивительная. Мне бы не хотелось оскорбить вас и вашу честность грубостью и поспешностью. Я хотел прийти завтра, но не выдержал – прибежал сегодня. Вы мне очень, очень нравитесь.

– Замолчите наконец, – сказала она с полуулыбкой.

Они поднялись из-за стола одновременно. Она – смущаясь и краснея, он – боясь разрушить нечто, только появившееся на свет. Она не умела целоваться, но делала это уверенно, ее не надо было учить. И руки ее на самом деле оказались ласковыми, и прикосновения их не так горячили кровь, как успокаивали, погружали в сонливый восторг: замереть, не двигаться, чтобы не пропустить ни одного, впитать каждое и запомнить на всю жизнь.

– Завтра дядя уезжает в Лес на три дня, – шепнула она горячо-горячо. – Приходите, только затемно, чтобы никто вас не увидел.

– Я не доживу до завтра, – ответил он, прижимая ее к себе все тесней. – Это – как горячка.

– Я знаю. Но дядя уезжает только завтра.