Текст книги ""Стоящие свыше"+ Отдельные романы. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Ольга Денисова

На месте Змеючьего гребня, провалившегося в пекло, в выгоревшее болото изливалась и изливалась лава, над болотом все выше поднимались горы раскаленного камня, бывшее болото засыпа́л серый пепел – прах Внерубежья. Жаркие ветры разлетались по Исподнему миру все дальше – превращаясь в теплые ветры, которые не рождали смерчей.

Горячие ливни погасили пожары на окраинах Хстова, город заливали потоки грязи, смывая с узких улочек нечистоты; пар, перемешанный с желто-серым дымом, вился меж домов и поднимался над площадями; зиял пустыми оконными рамами дворец Государя – тонкие прозрачные стекла не выдержали толчков земной тверди.

Тучи цвета запекшейся крови ветер погнал на юг – теперь живительный ветер, которого так не хватало Исподнему миру. И темный бог знал, что ветер донесет их до Кины, чтобы лить в песок долгие дожди, – так пугающие людей кровавые дожди, будто посланные самим Злом предвестники конца мира. Пусть – песок пропитается торфом и пеплом, а потом прорастет высокой сочной травой.

Дочь темного бога оглянулась на Тихорецкую башню, и Дубравуш, отчаявшись докричаться до темной богини, покрутил руками над головой, изображая, должно быть, вихрь. Темная богиня кивнула и потратила последнюю силу Вечного Бродяги на то, чтобы расчистить небо над городом.

Солнце хлынуло в Хстов, разгоняя мутный пар над его улицами, заблестело разноцветно в уцелевших закопченных окнах, отразилось в зловонной грязи, лившейся по мостовым, осветило некогда белокаменные, а теперь посеревшие и почерневшие стены, глянуло на руины храмов цвета красного кирпича – как следы от насосавшихся кровью раздавленных клопов, разбросанные по всему городу… Метафора родилась в голове человеческой сущности темного бога, но понравилась и божественной. Нет, она уже не была ненавистью – ненависть осталась в межмирье, освободила темного бога от своего неотвязного присутствия за спиной.

На развалинах храма Чудотвора-Спасителя, поднятый из-под руин и прибитый к торчавшей вверх обугленной балке, висел солнечный камень в покореженной золотой оправе. А перед ним по кирпичному крошеву ползали на коленках воющие от страха прихожане – женщины в основном. Их вдохновлял десяток мнихов во главе с Надзирающим, тоже стоявшим на коленках, неумело, но искренне. Надзирающий непритворно лил слезы и тянул трясущиеся руки к солнечному камню, – наверное, уговаривал чудотворов его включить: изрядно обмелевшая река любви лилась в межмирье несмотря ни на что. Прихожанки истово бились лбами в обломки кирпичей, повернувшись к потухшему солнечному камню, а их поднятые зады, обтянутые множеством пышных мокрых юбок, освещало солнце.

– Пусть их чулки о камень протирают… – рассмеялся появившийся рядом Вереско Хстовский и посмотрел в лицо темному богу.

Темный бог кивнул, растянув губы в усмешке, – ему не было смешно.

– Пойдем? – неуверенно спросил Вереско.

– Пора? – удивился темный бог.

– Я думаю, да.

– Погоди. Еще немного.

Вереско похлопал его по плечу и отвел глаза.

– Осень… – вздохнул темный бог. – Жалко, что осень. Хотел бы я увидеть следующую весну… Хоть одним глазком… Вот был бы я змеем – непременно взглянул бы.

– Ты клялся, что не явишься в этот мир змеем, – заметил Вереско. – Ты хотел явить миру Весну на крылатой колеснице, а не мерзкое чудовище.

– Мою крылатую колесницу миру явили без меня. Вот там, на Дворцовой, – увитую цветами и травами. Они здорово горели, эти цветы… Вместе с профессором логики.

Ненависть – вот что превращает человека в змея… А не любопытство и даже не желание жить. Жалкая попытка ощутить ее снова? К кому? Чудотворы судорожно тянут энергию из межмирья, чтобы двигать вездеходы, спасающие пострадавших, и освещать операционные и перевязочные. А Надзирающий, что шлет им эту энергию, плачет как маленький, потому что не горит солнечный камень, – то ли его любимая игрушка, то ли святыня, то ли источник дохода… Ненависть сделала свое дело, и чтобы пролететь над миром, необязательно быть змеем – для этого есть колесницы, Вереско прав. Крылатые кони теперь не испугаются темного бога…

И пусть не на излете зимы, пусть не холодной ночью… Неслышно бьют легкие копыта, шуршат крылья, похрапывают кони, вьются зеленые ленты – и несутся навстречу Времена (по нитям-паутинкам), мелькают миры и люди…

Полуженщина-полусова с часами в руках парит над воротами хстовского университета и более похожа на сбывшуюся мечту темного бога, нежели на явленное ему откровение. А впрочем – будущее изменится, если его изменять.

Вкус жизни на губах – терпкий, яркий… Негодник в профессорской мантии развалился в инвалидном кресле на колесах и пальцем указывает пожилому чудотвору, стоящему на приставной лестнице, куда повернуть сбитую ось солнечных часов. Пожилой чудотвор скоро вернется в тишину книгохранилища и продолжит писать Историю Исподнего мира (вкус пожелтевших страниц на пальце), а профессор-инвалид вновь приступит к электрическим опытам, собрав вокруг множество студентов (вкус мела на грифельной доске). Его, как мальчишку, за какую-то ерунду отчитает высокий старик с желчной гримасой, приклеенной к лицу (вкус едких лекарств и бальзамов), в нелепой островерхой шляпе, делающей его сутулую фигуру еще выше, – наверное, ректор.

Вкус жизни – иногда обжигающий горечью, иногда молочно-сладкий… Удержать бы его на губах – насовсем, унести с собой туда, куда мчит крылатая колесница, увитая цветами и травами…

Заматеревший, раздавшийся вширь Государь на белокаменной стене осажденного Хстова, в дыму и грохоте пушек (вкус пороха и железа), и рядом с ним первый легат армии в ослепительно белом мундире – хромой сухоручка с повязкой через левый глаз. Темный бог не узнал бы его, если бы не сорвал с времен тонкую полоску кожи и не увидел первого легата у порога особняка на Столбовой улице – и его красавицу-жену, приподнявшуюся на цыпочки, чтобы коснуться губами его щеки. Вкус счастья… Не любви, не страсти – гораздо более важного единения двух людей, которого когда-то искал Зимич, да так и не нашел. И еще – примешанный к нему легкий привкус боли и страха, без которого вкус счастья был бы слишком пресным.

И не надо было снимать кожу с времен, чтобы увидеть их восьмерых сыновей, крепких и основательных – в отца. Темный бог не сразу заметил в них свое продолжение, и только потом понял: восемь. На смену восьмиглавому чудовищу идут восемь красавцев-юношей, воинов-героев. И пока Государь выполняет данное обещание – очистить свои земли от злых духов, отнимающих у людей сердца, – воины Хстову нужней, чем сказочники.

11 сентября 427 года от н.э.с. Вечер

Центральная больница Славлены была переполнена ранеными – многие пострадали во время наводнения и на пожарах в Славлене, многих чудотворы вывезли из пригородов (и продолжали совершать рейды по ее окрестностям в поисках оставшихся в живых). Инда отправил два больших грузовых вездехода на Речинские взгорья – в надежде, что погибли не все мрачуны, принявшие на себя первый удар Внерубежья.

Врачи сбивались с ног, не хватало коек (люди лежали и в широких коридорах больницы – иногда прямо на полу), санитаров, медикаментов. Наступали сумерки, но солнечные камни не зажглись, и на стенах коридоров и в палатах кое-как приспосабливали свечи, наспех изготовленные масляные лампады и даже факелы.

И только в одном отделении было тихо и малолюдно – пока. В том, куда доктор Чаян (выполнявший здесь обязанности врача общей практики и в некотором роде администратора) поместил Йоку. Там, где с гипсом на ноге лежал Града Горен. Там, где врачи подготовили места для оставшихся в живых мрачунов… По распоряжению Дланы Вотана.

Выяснить, где теперь находится Вотан, оказалось нетрудно – он координировал действия чудотворов из пресс-центра Славленской Тайничной башни, находящегося на площади Царского Дворца, по соседству с Государственной думой. На девять часов пополудни было назначено его выступление перед жителями Славлены – единственный представитель децемвирата в Обитаемом мире ковал железо, не дожидаясь, пока оно остынет…

Инда замер у большого окна и, поставив руки на подоконник, пристально всматривался в сгустившуюся темноту.

– Пожары еще не потушили… – пробормотал он. – Вон как полыхает… Но Славлена стоит.

Неэвакуированные уголовные заключенные, что добрались до Славлены, грабили брошенные дома, лавки, магазины, – впрочем, не только они. И если чудотворы с зажженными солнечными камнями подбирали пострадавших, то люди с факелами искали, чем бы поживиться.

Инда резко обернулся и продолжил, глядя на Горена:

– Ты слышишь, Града? Славлена стоит, и в этом заслуга твоего отца. В этом его главная заслуга, а остальное оказалось неважным. Не сработало.

– Что не сработало, Инда? – так же резко обернулся к нему Йока.

Нет сомнений, Вотан предусмотрел и это – поместить Йоку и Граду в одну палату. А Чаян, вольно или невольно, стал исполнителем его замысла.

Ненависть – вот что превращает человека в змея…

– Какая разница, Йока Йелен?

– Как… как ты меня назвал?.. – еле-еле выговорил мальчишка и прикусил губу.

– Извини. Это вырвалось у меня случайно. Но, видишь ли, так получилось, что теперь я твой Охранитель. – Инда оторвался от подоконника и повернулся к нему лицом.

– Мне теперь не нужен Охранитель, – сквозь зубы проворчал Йока и часто-часто заморгал глазами.

– Может быть, для Обитаемого мира твоя жизнь теперь не так ценна, как сегодня утром. Но тебе нужен Охранитель. И я не сомневаюсь, что как только сюда доставят оставшихся в живых мрачунов, в этом больничном крыле случится пожар, благо никто в Обитаемом мире не умеет толком обращаться со свечами и факелами, а в особенности с масляными лампадами. Вам так не кажется, доктор Чаян? – Инда перевел на него взгляд быстро, будто выстрелил вопросом доктору в лицо: – Кто велел заколотить окна?

– Здесь всегда были заколочены окна… – тихо ответил Чаян. – Это детское отделение, так положено… Дети шалят… Но здесь есть два пожарных выхода…

Прав был Врана Пущен – откуда у врача возьмется ум? Во время пожара огонь сильней всего бушует в лестничных клетках, особенно если поджечь их целенаправленно. Избавиться от тех, кто слишком много знает, разом, – просто и удобно. Инда не сомневался, что и от него самого Длана Вотан захочет побыстрее избавиться. Хотя… возможно, сперва сделает попытку договориться – кто-то ведь должен подтвердить его право на власть и создать видимость власти клана, а не Дланы Вотана.

– Распорядитесь, чтобы из рам вынули гвозди и костыли, а с наружной стороны поставили несколько пожарных лестниц.

Инда пошутил, говоря Йере о новой комиссии Государственной думы: вряд ли в Славлене скоро начнет действовать законодательная власть – Обитаемый мир ждет голодная зима, и, наверное, не одна. Сказочник не ошибся: люди здесь не умеют жить без солнечных и магнитных камней. И не привыкли добывать хлеб в поте лица. Пока не затянется брешь в границе миров, ни о каком едином поле и аккумуляторных подстанциях речь не пойдет, но чудотворы будут тянуть энергию из Исподнего мира с удвоенной силой, днем и ночью, потому что не смогут ее накапливать. И не через пятьсот лет – гораздо раньше! – над Обитаемым миром придется поднять новый свод. Но разве кому-то есть дело до того, что будет через сто лет? Чудотворы всегда выстраивали долгосрочные стратегии, на века вперед, – так принято считать, и Инда тоже так считал. Пока не понял, что выстроенные планы были выгодны ныне живущим и только им, – неудобные и невыгодные здесь и сейчас стратегии прятали на дно архивов. Как похоронили когда-то труды Войты Воена по прозвищу Белоглазый.

Голод породит разбой и беззаконие, потому что законы для богатого мира отличаются от законов для бедного. Тысячи рвачей вроде Ветрена наживутся и на голоде, и на беззаконии, отбросив в глубокую нищету остальных, не столь умных и дальновидных (не столь наглых и расчетливых). И если отказаться от стратегии чудотворов – качать энергию из Исподнего мира на полную катушку, – если раскрыть тайны природного электричества и магнетизма, у власти встанут нувориши, чьи дети и внуки объединятся в кланы не менее могущественные, чем чудотворы или мрачуны.

Ненависть – вот что превращает человека в змея…

Что бы ни произошло потом – Длана Вотан не будет управлять миром. Еще в старших классах школы Инда уяснил простую стратагему: думать надо о будущем, прошлое изменять бессмысленно, – а месть лишь попытка изменить прошлое. Месть, наказание имеет смысл, только если изменяет будущее. И Длана Вотан для управления миром годится больше, чем нувориш Ветрен и такие, как Ветрен. Но Длана Вотан не будет управлять миром. Потому что есть некая черта, красная линия, за которую нельзя заступать даже стоящим свыше. И пожалуй, теперь Инда знал, где эта линия проходит. После того как нажал на кнопку фотонного усилителя, целясь в сердце ребенка…

– Чаян, вы все еще здесь? – Инда оторвал взгляд от окна и привычным движением вынул из кармана брегет.

– Людей не хватает, чтобы оказывать помощь раненым… – так же тихо, но гораздо более уверенно ответил мозговед.

– Поручите это судье Йелену, он тут совершенно лишний человек, – поморщился Инда.

– Да, конечно. – Йелен кашлянул и с готовностью поднялся – должно быть, обрадовался возможности действовать.

– Йера, прояви свои недюжинные организаторские способности в такой малости, как предотвращение пожара в больнице, – сказал Инда, взглянув на часы. – А мне надо ненадолго отлучиться…

Часы показывали восемь часов пополудни.

Нет, Инда не раскаивался в том, что сделал. И случись у него возможность вернуть тот миг, он бы постарался целиться быстрей и точней. Потому что жизнь одного мальчика нельзя сравнить с сотней раненых в этом здании и тысячами погибших, оказавшихся на пути Внерубежья. Но жизнь каждого из этих тысяч стоит дороже желания Дланы Вотана получить власть. Ненависть – вот что превращает человека в змея…

На проспекте Магнитного камня было душно и жарко, пахло гарью и сыростью, несмотря на ощутимый восточный ветер – непривычный в Славлене. Лужи под ногами ближе к набережной сменились глубокими промоинами, со стен осыпалась штукатурка – можно было точно определить, до какого уровня поднималась вода. Фонари, столь обыденные на славленский улицах, не горели – лишь зарева пожаров разгоняли тьму зловещим красноватым светом.

На площади Айды Очена рухнула триумфальная арка – Инда нашел это символичным. Здесь никто не слышал истории Чудотвора-Спасителя из Исподнего мира. Но – нет сомнений – в Славлене уже зрел миф о победителе восьмиглавого чудовища, Чудотворе-Спасителе, стараниями которого уцелела значительная часть Обитаемого мира. Народ любит сказки, но сказка с трагическим финалом воздействует на умы сильней и верней. У этой сказки будет трагический финал.

В межмирье напряженно трепетали крылья ненависти – Инда с каждой минутой ощущал ее трепет все отчетливей. Она была восхитительна… И сопротивляться ей было так же немыслимо, как морфинисту противиться долгожданному уколу. Ненависть превращает человека в змея – достаточно толчка одной мысли…

А что превращает змея в человека? В отличие от Айды Очена, Инда это, пожалуй, понимал. И не обольщался – ему не сравниться с богом Исподнего мира. В том, что делает змея человеком… Но Длана Вотан не будет управлять миром, и жизнь Инды Хладана не самая высокая за это цена. Ненависть ли нашептала ему эту мысль, интуиция ли – Длану Вотана убьет змей. В девять часов пополудни, на балконе пресс-центра чудотворов. Вряд ли скудоумное чудовище проживет дольше нескольких дней – для этого не нужны богатыри-змееборцы, в Обитаемом мире и кроме фотонного усилителя есть оружие для убийства монстров.

Инда не чувствовал страха – было немного жаль, пожалуй, что вместо откровений и высшей мудрости змей явит людям лишь огромные размеры и способность убивать. В этом ли могущество змея – способность убить Чудотвора-Спасителя? Но Длана Вотан не будет управлять миром, даже если для этого придется отказаться от высшей змеиной мудрости…

Мимо в сторону площади Царского Дворца с воем проехал вездеход, осветив проспект пригашенным светом фар, где-то в глубине дворов иногда слышалась ругань и звон бьющихся стекол, но в остальном вокруг было тихо и пустынно. И когда натужный вой магнитных камней вездехода смолк, Инде показалось, что он остался совершенно один в Славлене. Он не опасался мародеров или разбойников – сила, стоявшая за плечами, давала ему гораздо больше преимуществ, чем значок первой ступени посвящения на форменной куртке, – но все равно старался не привлекать внимания и не зажигал солнечного камня, прихваченного из больницы.

Инда проходил мимо высокой подворотни, когда услышал придушенный всхлип, – своды арки сделали звук неимоверно громким. Глаза давно привыкли к полумраку, и в глубине подворотни Инда, приостановившись, разглядел детскую фигурку в светлой курточке – мальчика лет восьми, всем телом прижавшегося к стене. Догадавшись, что его заметили, мальчишка бросился было вглубь двора, но споткнулся и растянулся на земле. Вряд ли Инда мог ответить самому себе, зачем свернул в подворотню…

Мальчишка, пытавшийся подняться, сел и разревелся в голос, увидев подошедшего к нему Инду. Прикрыл голову руками и запричитал:

– Пожалуйста, не убивайте меня, пожалуйста! Не надо, я очень прошу, не убивайте меня!

Инда весьма удивился необычной просьбе и присел на корточки перед ребенком.

– Почему я непременно должен тебя убить?

С каких пор дети в Славлене стали бояться чудотворов? Или, может быть, дитя чувствует силу, стоящую за плечами Инды в межмирье? Может быть, попытка убить Йоку наложила свой отпечаток, светящееся в темноте клеймо: Инда Хладан – убийца детей? Мальчик был ровесником его младшего сына.

– Теперь убьют всех мрачунов… – пролепетал ребенок. – Они же почти убили бабушку…

– Почти – это как?

– Она там лежит, дома. – Мальчик кивнул во двор. – И не может встать. У нее кровь течет. Она сказала мне бежать куда-нибудь подальше.

Вряд ли ребенок сочиняет. И где-то рядом в пустой темной квартире лежит раненая женщина и истекает кровью…

– Она осталась одна?

Мальчик закивал и снова расплакался – на этот раз беззвучно.

Надо найти ближайший телеграф и вызвать чудотворов, они отвезут женщину в больницу. Надо позаботиться о ребенке – он слишком мал, чтобы самостоятельно бежать из Славлены «куда-нибудь подальше». Ненависть раскинула крылья: нет времени! Невозможно, немыслимо медлить!

– У вас дома есть телеграфный аппарат?

Мальчик покачал головой, борясь со слезами, но выговорил:

– У Низанов есть, они уехали.

Инда кивнул, достал брегет и откинул крышку: тридцать пять минут девятого. Быстрее! – ненависть толкала между лопаток. – Нет времени! От ее нетерпения у Инды затряслись руки…

– И кто же почти убил твою бабушку?

– Эти люди. Они сказали, что в Славлене остались только мрачуны, все другие давно уехали.

Такие силы никому не служат, они существуют сами по себе. Ненависть надавила на плечи так, что подогнулись колени, впилась острыми зубами в шею, будто крыса… Она рвалась вперед, на площадь Царского Дворца, к балкону пресс-центра чудотворов…

– Какие люди?

– Просто люди.

Инда убрал брегет – ненависть (отчаянно бьющая крыльями в межмирье) немного подождет. Мальчик зажмурился, когда Инда сунул руку за пазуху, чтобы достать солнечный камень, – ходить по незнакомым лестницам в потемках было бы неудобно.

– Не бойся. Я же не просто человек. Я волшебник, я умею творить чудеса…

Ольга Денисова
Берендей

Берендей бежал через заснеженный лес и чувствовал сзади тяжелое дыхание погони. У него совсем не оставалось сил, он проваливался в глубокий снег, спотыкался, падал, поднимался и снова бежал, петляя между деревьями. Во всяком случае, ему казалось, что он бежит; на самом деле он медленно продвигался вперед, шатаясь и еле передвигая ноги. Каждый раз, падая, он думал, что не сможет подняться, но поднимался, не позволяя себе сделать и лишнего вдоха, такого необходимого, спасительного вдоха…

Ему было страшно.

За свои двадцать два года он никогда так не боялся. С ним случалось всякое, но ни разу в жизни он не потерял самообладания настолько, чтобы бежать от опасности, не разбирая дороги. Даже толком не разобравшись, что ему угрожает. А уж тем более в собственном лесу.

Он не просто считал себя хозяином леса – он им был. Никто не мог угрожать ему здесь – ни зверь, ни человек.

Он вышел из дома тридцать первого декабря, примерно в девять вечера, не намечая никаких дел: хотел прогуляться по лесу. Вечер стоял чудесный – ясный и несильно морозный, всего градусов восемь. Берендей любил новогоднюю ночь. Когда был жив отец, они несколько раз встречали Новый год прямо в лесу. Вот и сейчас он вышел из дома для того, чтобы побродить в одиночестве и вспомнить отца. Верный пес Черныш сутки как ушел то ли на охоту в лес, то ли по любовным собачьим делам в поселок. Он частенько уходил из дома, но тут это оказалось совсем некстати.

А часам к одиннадцати Берендей собирался поехать к Михалычу, старому охотнику и другу отца. Он купил ему в подарок перфоратор, о котором мечтал старик, и предвкушал, как Михалыч обрадуется, начнет шутить и потирать руки. И его жене, Лидии Петровне, тоже понравится пуховый платок, огромный, как плед. Накинув его на плечи, она сядет на диван перед телевизором… Берендей представил это и улыбнулся.

И вот поди ж ты!

Он не понимал, кто его преследует, не смел оглянуться, не тратил время на раздумья – просто бежал.

Что это было? Неясный шум, неясная тень… Пошел бы с ним Черныш – он бы разобрался. И предупредил.

Берендей почувствовал нечто чужое и страшное задолго до того, как смог бы его увидеть. И ужас наполнил его до краев: он понял, что Оно пришло за ним, за его жизнью, Оно пришло, чтобы стать хозяином в его лесу. Звериный инстинкт – любой ценой сохранить жизнь, – больше ничего не осталось. Ничего человеческого. Кроме обличья.

Вместо того чтобы бежать к дому, где можно спрятаться, спастись, запереть двери, Берендей рванул в противоположную сторону. Иногда ему казалось, что опасность не сзади, а где-то сбоку, и он резко сворачивал в сторону. Страх придавал ему сил. Он мог идти по снегу много километров, но идти и бежать – разные вещи. Как бы он ни был вынослив, силы оставляли его. Сколько времени прошло? Час? Два? Пять? Ему казалось, что уже должно наступить утро.

Впереди показался свет: поселок Белицы, на противоположном от дома краю леса. Берендей прикинул – он пробежал не меньше десятка километров. Свет – это жилье. Спасение? Или наоборот? Отпугнет его преследователя запах дыма, как он пугает зверей? Или привлечет, как привлекает человека?

Он споткнулся об упавшее дерево, лежащее под снегом, и, падая, напоролся ребрами на торчащий вверх сук. Это стало последней каплей – на этот раз он не стал подниматься. Так и остался лежать в снегу, шумно втягивая в легкие воздух, съежившись от боли и от ужаса зажмурив глаза.

Впереди слышались выстрелы, но не хотелось задумываться, что они означают. Берендей ждал смерти, но смерть не наступала. Вот и боль отпустила, и дыхание восстановилось – а смерти не было. А потом, через несколько минут, он явственно ощутил холод. На бегу ему было так жарко, что пот заливал глаза: ватник он скинул еще в начале пути и остался в свитере и джинсах. Теперь свитер на спине вымок от пота и не держал тепла.

Стуча зубами от холода, Берендей понял, что страх уходит. Шагах в ста впереди него слышались людские голоса, смех и крики… Чавкающий звук мотора, который завели на морозе, – значит, сюда можно подъехать на машине. Он приоткрыл один глаз и увидел небо, расцвеченное яркими огнями. Это сперва показалось ему наваждением, и он открыл второй глаз, протерев его обледеневшим рукавом.

Никакого наваждения не было – просто салют. И человек десять или двенадцать невдалеке бурно радовались каждому его залпу. Страх пропал совсем, как будто его и не было. Тридцать первое декабря! Они празднуют Новый год.

Он выбрался из сугроба, пощупал колено, ноющий бок и решил, что все в порядке.

Это были молодые ребята, даже моложе его: в меру пьяные, веселые, озорные и, похоже, вполне гостеприимные. Берендей подошел к ним с намерением познакомиться и попроситься в их компанию на ночлег. Но они его не заметили. Верней, не заметили, что он подошел к ним со стороны. Кто-то хлопнул его по плечу и выкрикнул:

– Отличный салют! Чего ты куксишься? С Новым годом!

– С Новым годом! – заорала вся компания хором, и Берендей не заметил, как оказался одним из них. Кто-то положил руку ему на плечи, и он тоже обнял кого-то, сам собой образовался круг, кричащий, брызжущий радостью во все стороны, танцующий и невнятно поющий.

И тут Берендей увидел ее… Она стояла напротив и хохотала. Меховая шапочка сползла ей на затылок, темные вьющиеся волосы рассыпались по плечам. Щеки пылали морозным румянцем, и от этого очарование ее юности делалось еще более чувственным.

Ничего особенного в ней не было. Наверное. Ну, разве что синие глаза, большие и яркие. И брови вразлет, как крылья птицы, – прямые и резко прочерченные. Носик пуговкой, маленькие и пухлые губы, круглый, нежный, плавный подбородок. Ему показалось, что вся она состоит из плавных линий, которые прячутся под одеждой, – круглые колени, мягкая линия плеч. И в то же время в ней было что-то неуловимо земное, естественное, непосредственное.

Она казалась совсем маленькой рядом с двумя здоровыми парнями, обнимавшими ее с обеих сторон, и беззащитной. Только и всего. Смеющейся, румяной и беззащитной в своей юности и безмятежности. И он понял, что так просто отсюда не уйдет.

Юлька проснулась, когда за окном давно стемнело. И проснулась с ощущением того, что праздник кончился. Она не любила первое января – когда волшебная ночь осталась позади, а чуда так и не произошло.

В доме было тихо. И темно. Из окон в комнаты падали синие отсветы далеких уличных фонарей – такой неживой, но чарующий синий свет наполняет дом только зимними ночами, когда земля покрыта снегом.

Елка, стоявшая в углу гостиной, тоже отражала этот синий свет. В новогоднюю ночь она светилась разноцветными огоньками, а теперь подрагивающие от малейшего шевеления воздуха игрушки и гирлянды искрились, как снежинки в лесу. И было в темноте и синем свете нечто печальное и притягательное. Юлька с сожалением оглядела темную гостиную, вышла на кухню и включила свет.

Конечно, она уже вставала сегодня один раз. Даже прошла по дому. Даже попрощалась с теми, кто уезжал. Но похмелье оказалось столь невыносимым, что ей пришлось лечь в постель снова. Новогодняя ночь вспоминалась смутно. Юлька в первый раз встречала Новый год с друзьями, а не с родителями. Воспоминание о том, как она запивала водку шампанским, и сейчас вызвало резкий приступ тошноты. Но все равно было весело – она хорошо помнила, что было весело, интересно, что всем понравились ее салаты. И гусь с яблоками, которого она готовила первый раз в жизни самостоятельно, ребята тоже хвалили. Жаль, никто не попробовал торта. Нет, попробовал. Наверное, его съели сегодня, потому что вот на столе, заваленном грязной посудой, стоит блюдо из-под него, совсем пустое.

Несмотря на печаль, теперь Юлька чувствовала себя хорошо. Разве что немного звенело в ушах. И очень хотелось есть. Она заглянула в холодильник и увидела, что несъеденные салаты аккуратно упакованы в майонезные баночки и кусочек торта лежит на маленьком блюдечке.

Она оглядела кухню и гостиную. Да, разгребать мусор придется целую ночь. Но так хотелось, чтобы кухня приобрела привычный уютный вид: чистый стол, горячий чайник, вазочка с печеньем… И тогда можно будет поесть и выпить чаю с тортом.

Юлька вздохнула и пошла в гостиную собирать грязные тарелки. Как хорошо, что папа провел в дом горячую воду! Мама считала это напрасной тратой времени и денег – построить дачу со всеми удобствами. Но папа настоял на своем. И теперь не надо зимой бегать в уличный туалет, не надо греть воду в чайнике, чтобы умыться. Можно даже принять душ. Папа родился в деревне, а мама всю жизнь прожила в городе, поэтому папа так ценил комфорт, а мама не представляла себе, что такое отсутствие удобств.

Из комнаты, носившей в семье название «желтой», вышел один из гостей. Юлька попыталась вспомнить, как его зовут, и, к своему ужасу, не смогла.

– С добрым утром? – спросил гость.

Юлька рассмеялась: так иронично это прозвучало.

– Тебе помочь? – вежливо поинтересовался парень.

– Да нет, не надо, я сама, – ответила Юлька, – только мне будет скучно одной. Может, ты просто посидишь со мной на кухне, пока я буду убирать?

Она точно помнила, что в Новый год он сидел за столом напротив нее, но совсем забыла, с кем он приехал. Из всей компании Юлька хорошо знала лишь пятерых своих сокурсников – остальные приехали по их приглашению. Невозможность обратиться к гостю по имени ужасно смущала ее. Ну не могла же она признаться в том, что не помнит, как его зовут?

Парень начал молча собирать посуду со стола, не ответив на ее предложение. Это понравилось Юльке. И вообще, он еще за новогодним столом понравился ей. Во-первых, он был старше остальных, и это бросалось в глаза: ее однокурсники и их друзья выглядели рядом с ним детьми. Он смотрел на них немного снисходительно, но не свысока. Как будто знал какую-то тайну, неведомую остальным, и эта тайна поднимала его над всеми. А во-вторых, Юльке всегда нравились именно такие. Он был среднего роста, несильно широк в плечах, и красивым его назвать Юлька не могла – так, обыкновенное лицо. Ничего выдающегося, кроме разве что резко обозначенных скул над впалыми щеками. Карие глаза, не большие и не маленькие, сухие губы, прямой правильный нос. Юльке нравились именно такие – обыкновенные. Ее пугали красивые парни, она терпеть не могла «качков», не привлекал ее и высокий рост. Сама она была маленькой, и рослые ребята лишь подчеркивали этот ее недостаток.

Она попробовала понять, что же ей так понравилось в нем, чем он так притягивает ее к себе? Ну, может быть, волосы. Темно-русые, постриженные не коротко, но в рамках приличий, расчесанные на прямой пробор. Или продолговатая ямочка на подбородке?

Нет, наверное. Ничего особенного выделить не получалось. Просто его лицо, как и бархатный взгляд его немного прищуренных глаз, было удивительно мягким. Мягким, открытым и спокойным. И двигался он мягко, неслышно и как-то незаметно. Юльке показалось, что он очень сильный, гораздо сильней, чем можно судить по его внешнему виду, потому что в его движениях прятался зверь. Впрочем, большинство мужчин казались ей очень сильными.