Текст книги ""Стоящие свыше"+ Отдельные романы. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Ольга Денисова

Присутствующих было немного – не больше двадцати человек. Весь децемвират и еще десяток посвященных консультантов. Инда не понял, был ли Вотан членом децемвирата или только посвященным. Они, одетые в опереточные мантии, стояли двумя шеренгами друг напротив друга, образуя освещенную дорожку, ведущую к зеркалу, которое блестело в самом дальнем конце, огромное, не менее шести локтей в высоту, и отражало освещенную дорожку.

Чудотворы привыкли сбрасывать энергию на аккумуляторные подстанции, это не требовало усилий, делалось автоматически, Инда давно перестал задумываться о том, как это происходит. Конечно, ему приходилось (очень редко) и применять удар чудотвора, и создавать локальное поле (обычно ради шутки или чтобы произвести впечатление), но это было несерьезно, не требовало ни навыков, ни усилий. И Инда вдруг испугался, что не сможет разбить зеркало и создать поле, способное осветить этот огромный зал… Он учился этому будучи школьником… Мелькнула в голове мысль, что набранной им энергии хватит сейчас на то, чтобы убить всех присутствующих разом, но Инда не испытывал ненависти, скорей раздражение и в некоторой степени брезгливость. А может, это было результатом воздействия на него мозговедов?

Он довел ритуал до конца, ни на шаг не отступив от сценария. Зеркало осыпалось на полированный гранит, и в мелких его осколках отражались свечи – это было красиво и богато. И вспыхнувшие солнечные камни осветили огромный зал в одно мгновенье (Инда не разучился тому, что в последний раз пробовал делать в ранней юности).

Зал мог вместить многотысячную толпу, и двадцать человек в одном его конце выглядели очень маленькими по сравнению с огромным пространством. Да, зал собраний децемвирата явно превосходил потребности децемвирата… Впрочем, Вотан говорил, что размер зала символизирует Обитаемый мир, чтобы, принимая решения, члены децемвирата не забывали о собственной малости по сравнению с огромным миром. Инде подумалось, что не о малости децемвирата напоминают размеры и роскошное убранство зала, а об его избранности, неограниченных возможностях и богатстве.

Гроссмейстер возвел Инду на символическую ступень, произнес несколько банальных слов из сценария фарса (о том, что еще одному чудотвору открыт путь к истине), прозвучали не менее банальные поздравления, сказанные со снисходительными улыбками, после чего Вотану было доверено ознакомить Инду с материалами, необходимыми ему в дальнейшей работе, и поручениями, которые возлагались на него в ближайшее время. В восемь вечера предполагался банкет, и, к сожалению, проигнорировать это утомительное мероприятие Инда не мог.

Стук колес успокаивал, отрезвлял, приводил мысли в порядок. Магнитовоз с единственным вагоном мчался на север без остановок.

– Гипотеза первого удара была подтверждена еще восемь лет назад, не только в Ковчене, но и в Годендроппе, и в Тайве. – Лицо Вотана было сосредоточенным, он говорил коротко и емко. – Любые материалы, которые тебе понадобятся по этим разработкам, ты можешь запросить у архивариуса децемвирата.

«Первый удар» – эти слова Югра Горен не менее сорока раз написал в своем дневнике… Инда догадывался, что они означают. Не предположить, что первый удар Внерубежья способен уничтожить Обитаемый мир, мог только человек, полностью лишенный мозгов. Но рассчитать критическую точку, до которой прорыв границы миров еще спасет некоторую часть Обитаемого мира, – это не так просто, недаром над этим работали три исследовательские лаборатории, собравшие лучших из лучших.

– В ответ на гипотезу первого удара была разработана стратегия локального обрушения свода. Если не ошибаюсь, ты с ней уже ознакомился, – продолжал Вотан. – Из множества вариантов был выбран оптимальный.

– Оптимальный по какому критерию?

– Минимум разрушений, разумеется. Предполагается, что горы Натании, север Стерции, юг Стании не пострадают при любой стратегии. Собственно, критическая точка и определялась по границам центральных районов Обитаемого мира. Стратегия локального обрушения предполагает сдвиг зоны полных разрушений в области низкой плотности населения, минимума крупных городов и плодородных земель. А это, как ты понимаешь, север, восток и юго-восток. Северские земли и Исид, зоны рискованного земледелия.

Инда пытался найти в себе изменения, исчезновение «шор», которые мешали ему управлять миром, но пока не находил. И стратегия локального обрушения свода пока не казалась ему оптимальной. Потому что не соответствовала выбранному критерию оптимальности. У этого плана была иная цель: полностью сберечь только один город – Афран. А близость его к границе свода предполагала существенные жертвы со стороны других городов, лежащих гораздо дальше от Внерубежья.

– И насколько мы близки к критической точке по расчетам? – осведомился Инда.

– По самому оптимистичному прогнозу, мы перешагнем ее в январе. Полная остановка всех производств сегодня даст отсрочку в две недели, не более.

– А последняя точка? Полное уничтожение Обитаемого мира первым ударом?

– Около десяти лет. Если энергия будет расходоваться только на поддержание свода.

Инда покивал и спросил, больше для проформы:

– А что, лучшие умы Обитаемого мира не нашли решения в стратегии максимального сброса энергии?

– На это направление тратится больше средств, чем на разработку стратегии локального обрушения. Но, Инда, ты же понимаешь сам – выхода нет. Даже если решение будет найдено в ближайшие дни, времени на его осуществление не хватит. Если мир породил гомункула, способного прорвать границу миров, этот шанс надо использовать.

– И чем децемвират поясняет столь недальновидное и рискованное решение: сначала локально обрушить свод и только потом прорвать границу миров? – Инда постарался воздержаться от усмешки.

– В случае если граница миров не будет прорвана, брешь можно будет закрыть. Это первое.

– Второе, я так полагаю, это именно оптимальное распределение зоны разрушений? – Удерживаться от усмешки становилось все трудней.

– Совершенно верно.

– Правильно ли я понял: двадцать первого сентября в Исподнем мире будут разрушены хстовские храмы, что приведет к резкому сокращению притока энергии на подстанции Северских земель? Это и станет поводом для претворения в жизнь стратегии локального обрушения.

– Совершенно верно, – с каким-то особенным удовлетворением повторил Вотан.

– И для чего же децемвирату в таком случае понадобился я?

– Во-первых, ты куратор службы управления погодой в этом регионе и можешь спланировать локальное обрушение. Но это не главное. Главное, ты должен доставить Йоку Йелена в Тайву не позднее чем через пять дней после разрушения хстовских храмов. И руководить… ну или контролировать время и место прорыва границы миров. В соответствии со стратегическим планом. Разумеется, в твоем распоряжении любые средства.

– А кроме меня в Обитаемом мире не нашлось чудотвора, способного это осуществить? Располагая любыми средствами? Или я самый благородный герой Обитаемого мира? Готовый отдать жизнь за процветание Афрана? – Инда все же не удержался от сарказма.

– Я буду тебя сопровождать. Этого достаточно, чтобы ты не счел себя козлом отпущения? Из всех членов децемвирата я самый молодой и сильный физически, потому выбор пал на меня.

Ага, значит, таки член децемвирата…

– И все же: почему именно я?

– Потому что ты доктор прикладного мистицизма, а не я. Я разбираюсь в мозгах, но не в энергетике. Вместе мы составим сильный тандем. – Вотан прищурил глаза и посмотрел на Инду чуть пристальней, чуть дольше, чем требовалось. Инда не понял, что это означает: то ли продолжение проверки на лояльность, то ли намек на контроль со стороны. Но запомнил эту задержку.

– Мне интересно знать, как к этому отнесется Охранитель Йоки Йелена. В мозгах разбираешься ты, а не я.

– Он согласится. Прорыв границы миров в Исиде – это разрушение Къира, а не Волгорода. Он ненавидит Къир.

– Нас он ненавидит гораздо сильней. К тому же в Къире живет почти полмиллиона людей, в Волгороде – в десять раз меньше. Сказочник умеет считать. Людям из Къира некуда спрятаться, до ближайшего препятствия на пути ветров – три недели пути по пустыне. А у волгородцев есть возможность укрыться за стенами Хстова.

– Стены Хстова не устоят. Вот это – основная мысль, которую ты должен донести до Охранителя. Если же он будет возражать против перемещения Йоки Йелена в Исид, его следует уничтожить. Любой ценой.

– Мы пробовали сделать это трижды.

– На четвертый раз должно получиться. – Вотан был совершенно серьезен. И слова его прозвучали двусмысленно, будто за ними тоже прятался намек, которого Инда не понял.

– Правильно ли я понимаю, что Приора Славленской Тайничной башни необязательно ставить в известность о том, к чему приведет стратегия локального обрушения?

– Совершенно правильно. Я думаю, он догадывается. Потому и отказался от посвящения – не хотел принимать в этом участия. К сожалению, капитул Тайничной башни нельзя эвакуировать в первую очередь – некому будет руководить эвакуацией. Да, еще… Было бы неплохо, чтобы до окончания эвакуации люди увидели Охранителя. В обличии чудовища, разумеется.

– Я догадывался, что мы более озабочены сохранением власти, нежели спасением людей, – усмехнулся Инда.

– Одно другому не мешает. Виной всему Исподний мир и мрачуны. Важан уже сделал такое нужное нам заявление, осталось показать толпе чудовище, чтобы ни у кого не осталось сомнений. Всегда надежней показать, а не рассказать.

– Ты хочешь, чтобы я попросил чудовище появиться над Славленой?

– Почему бы нет? Впрочем, это я могу сделать и сам, но вряд ли он меня послушает.

– Если тебя послушал Югра Горен, почему бы и чудовищу не подчиниться твоей воле?

– Я видел этого человека. Издали. Он наблюдал за Йокой Йеленом, когда я возил того за свод. Сила, которая стоит над Охранителем в межмирье, не позволит ему мне подчиниться. Он может противостоять этой силе, а я не могу.

«Потому что в тебе, Вотан, нет ни капли человечности», – подумал Инда, внутренне усмехнувшись. И непритворно возмутился:

– Ты видел оборотня, когда все считали его мертвым? И ничего не сказал? Я, как деревенский дурачок, твердил, что оборотень жив, а мне никто не верил!

– Йока Йелен должен был вернуться к Важану. Тогда я не был уверен, что он захочет прорвать границу миров, и немного его подтолкнул. С колонией все прошло отлично. Я хотел посвятить тебя в стратегию локального обрушения, но ты никак не желал отказываться от стратегии максимального сброса. Тебе ведь и в голову не пришло, что обрушить свод проще и быстрей, чем сотни лет возиться со сбросом энергии.

– Да, мне не пришло это в голову. Наверное, виной тому шоры, что мешали мне управлять миром, – сказал Инда со всем возможным сарказмом. – А девочка? Зачем ты так ратовал за спасение девочки? Неужели предполагал, что она разрушит хстовские храмы?

– Я предположил это еще в четыреста двадцать втором году, когда получил отчет о появлении столь сильной колдуньи. Это случилось сразу после моего знакомства с Йокой Йеленом. Я не знал тогда, что это плод экспериментов Важана, только предполагал.

– Я так думаю, профессор Важан был не единственным человеком в Обитаемом мире, который проводил опыты в этом направлении?

– Разумеется. Но Важан первым получил результат. Кстати, его метод сильно отличался от прочих, он воздействовал не на мозг гомункула, как делали и мы, и другие специалисты… в области герметичных наук. Он воздействовал на генетику его родителей. И чудовищность его опытов состояла в том, что мутация не позволяла родителям прожить и месяца. Я слышал, ему приходилось подгадывать время с точностью до суток: не более одного дня до начала формирования новой яйцеклетки, но именно до.

– И что же? Узнав об этом, мы не кинулись создавать гомункулов?

– Кинулись. Но ни один из них не достигнет четырнадцати лет не только к январю, но и до наступления последней критической точки. Самому старшему сейчас три года. Так вот, о девочке. Зная о политических взглядах нового Государя, нетрудно было предположить, что он рано или поздно воспользуется ее силой. Я не догадывался только о том, чья она дочь. Чудовище никак не учитывалось в стратегических планах чудотворов.

– Идею с пневматическим ударом вместо вихря предложил ты?

– Сребрян и сам бы об этом догадался, его нужно было лишь немного подтолкнуть. Но не считай меня столь дальновидным и проницательным – все это плод коллективного мыслетворчества. Ты недооцениваешь децемвират.

28–31 августа 427 года от н.э.с. Исподний мир

Десять дней в башне пролетели незаметно, а на одиннадцатый Спаска услышала за окном крик сокола. Она задремала, сидя на полу и положив голову на край постели Волче, а он вздрогнул вдруг – его ужас словно толкнул Спаску в грудь, полудрема рассеялась вмиг. И она, конечно, постаралась его успокоить, сказала, что здесь нечего опасаться – даже дворец не охраняли так надежно, как Тихорецкую башню… Но все равно знала, что острокрылый хищник кружит рядом, словно хочет высмотреть их обоих, словно может быть шпионом своего хозяина…

Она подошла к окну не для того, чтобы взглянуть на сокола, а чтобы его отпугнуть, если он вдруг вздумает сесть на подоконник. Как будто не сомневалась, что такое возможно. Нет, Волче боялся не этого – его страх был безотчетным, не сокола-шпиона он испугался, а своего воспоминания…

– Вы… ненавидите его? – спросила Спаска, не отходя от окна.

– Кого? – удивился Волче – но голос его стал совсем тихим и хриплым.

– Огненного Сокола.

– Нет, – ответил он коротко и отвел взгляд. – Отойди от окна.

Он не мог ненавидеть, потому что боялся. Нельзя ненавидеть и бояться одновременно. Спаска снова присела у его изголовья, но как только он задремал, вернулась к окошку: ей хотелось разглядеть внизу человека с соколом на краге.

Он снился ей…

Теперь она всегда оставляла немного энергии Вечного Бродяги, хотя и осознавала, что это подтачивает ее силы, – колдун не должен держать силу в себе. И в ту ночь, поднимая ветер в небо, старалась поглядеть вниз, почему-то думая, что сможет увидеть Огненного Сокола, который следит за ней, надеется убить ее и Волче. Она видела его всего однажды, в камере башни Правосудия, и от вспоминания, как он медленно читал ей список, в котором было и имя Волче, по спине у нее бежали мурашки. Словно Волче заразил ее своим страхом перед этим человеком.

Конечно, с Тихорецкой башни Спаска ничего не разглядела – ее окружала каменная ограда, чтобы в нее не могли выстрелить снизу или из ближайших домов. Ей и к окну советовали не подходить, а Волче всегда сердился, если она стояла перед окном слишком долго. В отличие от «заточения» в замке, она не считала пребывание в Тихорецкой башне темницей, ей было совершенно все равно, где быть рядом с Волче, – хоть в башне, хоть в подвале, – она не чувствовала желания выйти наружу, не скучала по дневному свету, не интересовалась тем, что происходит внизу, а потому к окну подходила не часто.

Но когда на следующий день Спаска снова услышала крик сокола, разбудивший Волче, она не могла не выглянуть в окно…

Она не увидела – почуяла нацеленный на нее лук. И шагнула в сторону за миг до того, как в узкий проем с тихим шорохом влетела стрела. Наконечник звякнул о каменную стену, смяв прикрывавший ее гобелен, стрела отскочила в сторону и прокатилась по полу. Спаска была уверена, что нисколько не испугалась, но ноги вдруг стали ватными, накатила слабость, и она сначала откинулась на стену возле окна, а потом медленно опустилась на пол. Сердце грохотало в ушах, заглушив крик Волче, а взгляд сосредоточился на лежавшей посреди комнаты стреле со сплющенным наконечником. Спаска помнила звук, с которым арбалетный болт входит в живое тело…

– Нет! – снова крикнул Волче, и Спаска поняла, что он хочет подняться.

– Не надо так, не надо же… – Голос едва не отказал, каждое слово Спаска выдавливала из себя с трудом. – Все же хорошо…

На его крик в комнату вбежала стража, поднялась суета – сначала вокруг Спаски, а потом и на площади: искали лучника. Ее это не волновало – Волче стало совсем плохо, он был совершенно бледным, кусал губы и почти не дышал.

– Зачем же… Зачем же вы так? – Она промокнула салфеткой его лоб. – Ведь ничего же не случилось…

– Ты упала. Я думал… Я думал… – Он не смог договорить.

– Я просто немножко испугалась. Простите меня. Я больше не буду так пугаться. Простите, – бормотала Спаска. – Я не хотела, простите…

Он поморщился, и взгляд его смягчился:

– Глупая… Как же ты могла не испугаться… Я же говорил, чтобы ты не подходила к окну. Маленькая моя, я не могу больше лежать, я не могу смотреть и ничего не делать!

Это он, человек с соколом на краге… Нет, Спаску не взволновало то, что он послал лучника, но… она ненавидела его и за это тоже. Он знал, что Спаска подойдет к окну, он хотел напугать Волче – чтобы она подошла к окну. Ей казалось, этот человек видит ее сквозь стены, читает ее мысли, предугадывает каждый ее шаг! Он… смеется над ними, над Волче смеется, ему мало того, что он сделал…

И он придет снова – как только суета на площади утихнет.

В первый раз она отошла от Волче, когда ему было так плохо, когда он нуждался в ней… Но… она боялась упустить время.

Начальника внутренней стражи Спаска отыскала очень легко, он не суетился, а лишь отдавал приказы. К Спаске все здесь относились с благоговением – Государь дал понять своим людям, насколько она важная персона. Не то что в замке Милуша, где ее никто и слушать бы не стал.

– Пожалуйста, если кто-то из ваших людей увидит поблизости человека с соколом на краге – немедленно дайте мне знать.

– Вы говорите про Знатуша Огненного Сокола? – почтительно переспросил начальник стражи.

– Да, конечно.

– Хорошо, мы постараемся разглядеть его издали. – Он с достоинством кивнул – будто поклонился.

Но ни в тот день, ни на следующий Огненный Сокол возле башни не появился – или стражники просто его не увидели. Он снился Спаске – она просыпалась, словно от толчка, и долго не могла уснуть, сжимая кулаки и кусая губы: во сне этот человек смеялся. Он смеялся над Волче. И стоило Спаске немного успокоиться и задремать, как ее снова подбрасывал с постели голос: «Я видел страх на лице бесстрашного человека, и я рад этому». Тогда она выходила из своей спальни и садилась к Волче в изголовье, на перины, постеленные возле его кровати, будто надеялась защитить его от этих слов. И снова слышала: «Ты позавидуешь казненным на колесе». От этих слов защитить Волче она не могла.

Четыре ночи этот человек преследовал ее – и Спаска не хотела знать, что преследует ее не Огненный Сокол, а воспоминание Волче, которое она увидела тогда, когда его напугал крик птицы за окном.

Она колдовала теперь ближе к рассвету – ритуал, придуманный Государем, заканчивался восходом солнца. Пожалуй, в тот раз Спаска оставила себе слишком много силы Вечного Бродяги, – а может, четыре бессонные ночи привели ее к какому-то странному горячечному волнению, отчего внутри дрожала каждая жилка и сердце стучало ненормально быстро и неровно. А ведь обычно она еле-еле спускалась с башни вниз, так уставала…

Уже внутри башни, на ступеньках ее встретил начальник стражи и, поддержав ее под руку, тихо сказал:

– Вы просили предупредить, если появится Огненный Сокол…

– Да, – медленно ответила Спаска, поворачивая голову. – Он здесь?

Внешне она была совершенно спокойной, даже вялой, но сердце заколотилось еще быстрей, внутренняя дрожь стала невыносимой…

– Его заметили на углу Застенной улицы.

– Он один? – равнодушно спросила Спаска.

– Нет, с ним гвардейский разъезд. Гвардейцы всегда бывают на площади во время ритуала.

– Проводите меня к нему, – сказала Спаска так, чтобы у начальника стражи не возникло даже мысли ей отказать.

Он не отказал. Заметил лишь, что это очень опасно, но не отказал. И собрал многочисленную стражу, которая обступила Спаску плотным кольцом.

Горячка и волнение исчезли, будто их и не было, по жилам побежала холодная змеиная кровь – колючая, как шуга перед ледоставом. И сердце забилось вдруг ровно, только тяжело и громко, стоило ступить на мостовую Тихорецкой площади.

Даже Огненный Сокол, столь проницательный и всеведущий, не ожидал появления Спаски на площади. Солнце уже осветило верхушку башни, но еще не заглядывало за крепостные стены, свет вокруг был сумеречным и холодным. Армейцы расступились по знаку Спаски, и она увидела этого человека – он сидел в седле, и сокол держался когтями за его крагу.

И тут Спаска поняла, какое это упоительное чувство – ненависть. Особенно ненависть, подкрепленная силой. Неужели отец мог держать ее в узде? Ей невозможно сопротивляться, она, как вино, дурманит голову, и это сладко, сладко! Дыхание становится легким и глубоким, тело собирается и превращается в пружину.

«Ты позавидуешь казненным на колесе», – прозвучало в голове, доводя ненависть до исступления. И то, что еще минуту назад было болью и ужасом, обернулось неистовой страстью, безумием, самозабвением. Спаска шагнула вперед, сглотнув и подобравшись. Сила Вечного Бродяги комом встала в горле.

Капитан увидел ее, и на лице его мелькнуло удивление. Радостное удивление. Он отстегнул прикрепленную к краге цепочку и взмахнул рукой – сокол с жалобным и резким криком взвился над площадью. Разъезд перестроился – гвардейцы смотрели не на Спаску, а на ее телохранителей.

– На что ты надеешься, Огненный Сокол? – спросила Спаска, и голос ее прозвучал удивительно громко, эхом разошелся по площади, заглушил ропот военных и стук железных подков по камню. – Чему радуешься?

Может быть, где-то и прячется лучник, высматривающий Спаску в окнах башни. Но место, удобное для выстрела по окнам, вряд ли подходит для выстрела в угол площади. И вокруг стоит сотня армейцев, каждый из которых посчитает своим долгом закрыть Темную богиню собой.

Огненный Сокол не ответил, не отвел прищуренных глаз, лишь кивнул в знак того, что слышит. На площади вдруг стало очень тихо, смолк даже перестук копыт.

– Ты умрешь, – сказала она. – И я жалею только о том, что ты умрешь легко и быстро.

Он не шевельнулся, лишь конь под ним переступил с ноги на ногу. И полуулыбка не исчезла с его лица. Он не боялся, потому что не сомневался в своей правоте. А Спаске очень хотелось увидеть его страх.

– Ты не пожалеешь и лошадь, что подо мной? – усмехнулся он и посмотрел на Спаску сверху вниз. Он понимал, что сейчас умрет. Он ни на что не надеялся. И все равно усмехался.

– Мне нет дела до лошади, – тихо сказала она, но голос ее разнесся по всей площади.

Какое это упоительное чувство – ненависть… Гвардейцы, сопровождавшие Огненного Сокола, подались назад, кто-то дернул поводья сильней, чем надо, и два или три коня, заржав, вскинули вверх головы. До гвардейцев Спаске тоже не было дела.

Он продолжал считать себя правым. Он не боялся смерти. Словно всегда знал, где и когда умрет. И за что…

Его уверенность Спаску не остановила. И комок силы, который она бросила ему в грудь, мог бы своротить ограждение на Тихорецкой башне – Огненный Сокол вылетел из седла, разбиваясь о каменную стену дома за спиной, его конь перевернулся и грузно упал на мостовую, ломая хребет, еще четыре лошади опрокинулись, придавив седоков, двое гвардейцев разбили головы о камни брусчатки. Ржали испуганные кони, отпрянувшие в стороны, вскрикивали раненые, звали на помощь придавленные лошадьми. Спаска смотрела только на Огненного Сокола – его мертвое тело с расколотым черепом сползло на землю, оставляя на стене широкую кровавую полосу.

И в эту секунду сверху раздался отчаянный крик – полный нечеловеческой муки, пронзительной безысходности… Сокол камнем упал с небес, в последний миг расправил крылья и закричал снова, опустившись на тело хозяина. Он кричал так, как когда-то кричала Спаска, увидев под ногтями мамину кровь… Он не умел плакать, а потому кричал.

Любовь – это боль и страх…

Спаска прикрыла глаза и почувствовала, что падает, – ненависть еще холодила кровь, но сил уже не оставалось. Кто-то из армейцев подхватил ее на руки, ряды стражников сомкнулись со всех сторон, закрывая от нее безобразную картину – хрипящих коней, убитых людей и сокола, кричащего на груди мертвого хозяина.

По лестнице наверх ее несли на руках, но у дверей она попросила поставить ее на ноги – боялась, что напугает Волче. И стоило открыть дверь, как в узкие окна снова стал слышен крик сокола – горький и безнадежный.

Волче не спал и косился на окно.

– Это Рыжик кричит? – спросил он Спаску, словно обо всем догадался. В его голосе не было ни страха, ни злорадства, ни удивления.

Она кивнула. Рыжик… Если бы он сказал «сокол» или «птица»… Нет, Спаска не жалела о сделанном, но вместо радости ощутила опустошенность и… что-то похожее на чувство вины. Ей хотелось плакать.

Она подошла к Волче и без сил опустилась на колени – в мягкие перины, постеленные у изголовья. И зажала руками уши. Она хотела наказать Огненного Сокола – а наказала того, кто его любил. И не Огненный Сокол кричит сейчас от боли, а ни в чем не повинная птица.

– Я не жалею… – шепнула она. – Слышите? Я не жалею!

Волче скосил на нее глаз и грустно улыбнулся:

– Если бы я мог погладить тебя по голове, я бы обязательно это сделал. Маленькая моя… Бедная маленькая девочка…

– Я жалею только, что не сделала этого в ту ночь, когда уходила из башни Правосудия, – ответила она сквозь зубы.

Жалобный крик сокола – невыносимый, выворачивающий душу – был слышен несмотря на зажатые ладонями уши.