Текст книги ""Стоящие свыше"+ Отдельные романы. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Ольга Денисова

28 февраля 427 года от н.э.с. Исподний мир

Спаска не была в Хстове больше двух лет, Милуш считал, что ей не нужно там появляться. Хстов она не любила, но «Пескарь и Ерш» вспоминала с тоской и скучала по тетушке Любице, которая нравилась ей гораздо больше, чем баба Пава. Помогать тетушке Любице по хозяйству было куда интересней, чем вышивать коврики и салфетки. Баба Пава считала, что рукоделие – единственное занятие, достойное царевны; хорошо, что ее мнения не разделяли ни Милуш, ни отец, и Спаска много времени проводила со Славушем, изучая естествознание по книгам Верхнего мира, или со Свитко, который был едва ли не лучшим травником в замке и окрестностях. Отец никогда ничему ее не учил, но само собой получалось, что от него она узнавала гораздо больше, чем от всех своих учителей, вместе взятых.

Нет, что ни говори, жизнь Спаски в замке была счастливой и интересной. Как-то весной отец принес ей бурого толстолапого зверька. Наверное, Спаска никогда так не радовалась: гладила пушистый мех, почесывала маленькие круглые уши и укачивала зверька, как куклу.

Баба Пава всплеснула руками и принялась ругать отца (она всегда его ругала, как и Милуш).

– Что ты опять выдумал! Заразу в дом к ребенку притащил!

– А что? Хороший зверь – росомаха. Это девочка. Она умрет в лесу без матери, ей нужно молоко. Кстати, кипяченое и разведенное водой.

– Росомахи не живут с людьми! Она дите покусает! Ты видал, как кусается росомаха?

Отец со смехом показал покусанные пальцы.

– Росомаха благоволит колдунам и их не кусает. Все равно ее придется отпустить через год, но она будет приходить. Росомахи не любят людей, но помнят, где их кормили.

Зверушку Спаска назвала Толстолапкой, и та быстро превратилась в Лапку (или Лапушку). И, конечно, хлопот с росомахой было много, но баба Пава, ворча, ухаживала за ней с любовью, да и Спаска не жалела сил на ее «воспитание». Лапка росла нелюдимой, не жаловала гостей (и почему-то особенно невзлюбила Славуша), частенько огрызалась, показывая острые длинные зубы, но ни Спаску, ни бабу Паву ни разу не укусила. И следующей весной, как и говорил отец, ее пришлось отпустить: лесному зверю плохо в четырех стенах, а в шумном дворе замка все пугало росомаху.

Но едва ли не каждый раз, когда Милуш отводил Спаску колдовать на болото, Лапушка оказывалась тут как тут – отец снова оказался прав. Чтобы Спаска не скучала по своей питомице, он принес ей новый подарок – вороненка. И тут уж никто не мог возразить: нет птиц, которых легче приручить и которые столь же умны и забавны. Определить пол птицы никто не сумел, но Спаска решила, что это ворон, и назвала его Вранычем. Отец смеялся и говорил:

– Вот будет весело, когда твой Враныч начнет нести яйца!

И сам упорно именовал птицу Вранишной.

Во́рон был на удивление смышленым и, казалось, понимал человеческую речь. Милуш научил его опасаться света солнечных камней и отыскивать в Верхнем мире окна без ночников. Ворона – дневная птица, а появляться в мире духов днем было не принято: колдун чаще натыкался на суетных глупых духов, да и добрые духи не были расположены отдавать свою силу. Но светлыми летними ночами ворона была ничуть не хуже росомахи, нужно было лишь приучить ее не засыпать с закатом солнца.

Слухи слухами, а Милуш в самом деле держал в замке змей, только не опасных кинских, а обычных гадюк. И ничего зловещего в этом не было – змеиный яд помогал лечить колдунов, отравленных желтыми лучами. Змеи жили в теплой каморке покоев Милуша, были сытыми, ленивыми и жирными.

Наверное, каждый колдун умел брать у змеи яд, но Милуш поражал Спаску и отвагой, и умением обращаться с холоднокровными тварями. Гадюку нельзя приручить, как собаку или кошку, она не питает к кормящей руке никакой привязанности, это было хорошо известно всем, – Милуш же брал их в руки без страха, но Спаска видела, насколько правильно и осторожно он это делает. Да и сам Чернокнижник пояснял, как нужно действовать, чтобы не раздражить змею. И все равно под рукой он держал «змеиный камень», помогавший от яда, и говорил, что бывал ужален не раз.

Спаска могла бы провести в каморке со змеями несколько дней подряд, и ей бы не стало скучно. Странное совершенство виделось ей в змеиных телах, поразительная гармония, которая не должна была бы существовать, но почему-то существовала. Она легко взяла змею в руки, после того как та отдала яд на лекарство (потому что сила следующего укуса после этого становилась в несколько раз меньше – так объяснил Милуш). Гадюка была теплой, потому что грелась в корзинке возле печки, сухой и не столько шершавой, сколько чуть шероховатой, как хорошая замша. Ощущать в руках упругость змеиного тела показалось Спаске еще более волнующим и загадочным, чем просто смотреть на змею со стороны.

Однако никому не приходило в голову использовать змей как проводников в мир духов, вместо ворон или росомах.

Отец видел границу миров, но, в отличие от Спаски, не мог выходить в межмирье. Милуш не принимал всерьез его планов и расчетов, называл их прожектами и сказками, но отец не слушал: он составлял свою энергетическую модель мира. Он имел подробнейшую карту толщины границы миров, но без Спаски не смог бы составить карту энергетических потоков: он думал о том, что есть способ поставить заслон на пути «реки любви», уносящей силу в Верхний мир.

– Выморочные земли – зона очень тонкой границы миров, – объяснял отец, – недаром колдуны когда-то выбрали это место для строительства Цитадели. В Хстове граница миров – жесткий нарост, мозоль, через нее очень трудно пройти. Почему Храм поставили именно там? И почему в Верхнем мире там стояла столица мрачунов – Храст?

Если бы отец не спрашивал, Спаска бы никогда не задумалась об ответе, который для нее был чрезвычайно прост: и Храм, и мрачуны Верхнего мира отдают силу, а не получают. Как вода льется сверху вниз, так скользит и энергия в межмирье. В нем нет расстояний, оно не имеет протяженности, оно везде и нигде. Выслушав ответ, отец заставил Славуша заниматься со Спаской геометрией, но эта наука давалась ей с трудом.

Кроме отца, никто не верил в появление Вечного Бродяги. И хотя колдуны праздновали день его появления на свет, это был лишь повод для праздника, не более. Впрочем, и отец, не сомневаясь в том, что Вечный Бродяга появится и прорвет границу миров, никогда на это не рассчитывал. И говорил, что надеяться – это одно, а уповать – совсем другое. Но Спаска видела: наступивший четыреста двадцать седьмой год для отца особенный. Он ждал.

В конце февраля отец вернулся в замок на коне. Спаска в это время смотрела, как Славуш совершенствуется в мастерстве стрельбы из лука; они стояли между надвратных башенок замка, на стене. Уроки Славушу давал Бойко́ Бурый Грач – лучший стрелок в замке, и соревновались они не в меткости: нужно было не просто попасть в моченое яблоко, а оставить его целым – только проткнуть стрелой, а не разнести на кусочки. Спаска держала яблоки двумя пальцами, и весь ее плащ, лицо и волосы были забрызганы ошметками яблок, пахших брагой и затхлью. Бойко аккуратно нанизывал яблоки на выпущенные стрелы, у Славуша это получалось хуже: либо стрела не долетала до Спаски, либо со свистом пронзала яблоко, разбрызгивая его по сторонам, и, звякнув о стену башенки, падала на каменный пол. Спаска, утирая лицо, отпрыгивала в сторону и хохотала, Бойко смеялся и хлопал Славуша по плечу, а тот приговаривал:

– Ничего. Сейчас получится. Вот увидите, сейчас все будет точно!

Всадника на гати первым увидел Бойко.

– Ты гляди ж, гляди ж, что делается! Ведь убьется сейчас! Да кто ж так по бревнам скачет!

Спаска приподнялась на цыпочки, чтобы заглянуть за стену: скакать по гати мог только отец, других сумасшедших в окрестностях замка она не знала.

– Ворота открывайте! Мост опускайте! Ловите коня! – заорал Славуш привратникам и сам кинулся по лестнице вниз.

– Сворачивай! С гати сворачивай! – кричал отцу Бойко. – В мох падай! На мостовой разобьешься!

Заскрипел ворот, опускавший мост через ров, стукнул засов на воротах. Конь летел вперед по скользким бревнам, выбивая из них гнилые щепки. Отец потянул правый повод, но конь не свернул, лишь выгнул шею в сторону. Он был так близко, что Спаска видела и пену на удилах, и мечущиеся, налитые кровью глаза лошади. В двух локтях от моста отец дернул поводья к себе изо всех сил, конь взвился на дыбы, поскользнулся – отец съехал назад, упал на бревна, но тут же откатился в сторону, и вовремя: конь не удержал равновесия и грянулся на бок.

Спаска бросилась вниз, путаясь в юбках и полах плаща и не помня себя от ужаса: а если убился?

Мимо нее через подворотню повели коня – конь дрожал, прихрамывал, дергал головой, пытаясь вырвать из рук привратника поводья, но тот хлопал лошадь по холке и приговаривал:

– Тихо, тихо… Все хорошо, ничего не бойся.

А с моста уже доносился голос Славуша:

– Лошадь же тварь живая, да еще и бессловесная, ну зачем ты над ними издеваешься?

– А я, значит, тварь словесная. Надо мной издеваться можно сколько хочешь, – ответил отец. Он только-только поднялся на ноги и потирал ушибленный локоть.

Спаска отодвинула Славуша в сторону:

– Татка, ты ушибся? Тебе больно?

Ей не было жалко коня, отца она любила гораздо сильней, чем чью-то лошадь.

– Да ничего страшного, кроха… – Отец попытался сделать шаг и тут же припал на левую ногу. – Разве что самую малость.

Он положил руку Спаске на плечо, шагнул вперед уверенней и спросил:

– А кто это плюнул гнилым яблоком тебе в лицо?

– Это… Славуш… – Спаска прыснула.

– Ничего себе знаки внимания теперь у юношей… А, сын-Ивич?

Славуш ничего не ответил, подставляя отцу плечо, а потом спросил:

– Что-то случилось?

– А то! Или ты думал, я на лошадке захотел покататься? На самом деле мне надо было спешить в Хстов, но сюда было гораздо ближе. Пошли к Милушу.

В Хстов выехали тут же, не дождавшись ужина. Отец почему-то подозревал, что в замке Спаске угрожает опасность, поэтому взял ее с собой.

Ехали на скрипучей бричке, которой управлял глухонемой кучер.

– Понимаешь, кроха, сдается мне, Храм выходит из повиновения чудотворам. Чудотворы не могут обойтись без колдунов, идут на уступки, заключают соглашения. Государь хоть и молод, а тоже понимает, что без колдунов не будет расти хлеб. Храм же боится потерять власть. Вчера Государь послал Милушу какую-то грамоту, и я видел, как убили нарочного, отправленного в замок, а грамоту эту сожгли. Поэтому и еду в Хстов – надо узнать, что было в грамоте.

– А почему ты думаешь, что замку что-то угрожает?

– Потому что Милуша хотят поссорить с Государем. И если они этой цели добьются, Государь может послушать храмовников, а не чудотворов.

2 марта 427 года от н.э.с. Исподний мир

Капитан бригады Особого легиона Знатуш Огненный Сокол вошел в канцелярию, когда день клонился к закату и Волчок зажигал свечи. За окном лил и лил дождь, с плаща капитана капала вода, а звонкие сапоги со шпорами оставляли мокрые следы. На краге его, как всегда, сидел сокол.

– Здорово, Волче. – Он протопал к столу. – Мне сказали, ты ловко подделываешь даже самые хитрые росчерки.

– Во имя Добра… – пожал плечами Волчок.

– Нужно изобразить вот этот росчерк вот под этим пергаменом. – Капитан достал из-под стеганки сложенные вчетверо грамоты. – И желательно сразу забыть о том, что ты это сделал.

Волчок, несколько раз щелкнув огнивом, зажег свечу, а капитан развернул грамоты на столе. Только не полностью – ни одной, ни другой Волчок прочитать не смог.

– Мне надо сначала попробовать. – Он отодвинул вторую грамоту в сторону, мельком глянув на герб Сизого Нетопыря внизу пергамена. – Это займет время.

– Я не спешу. Работай спокойно, – ответил капитан, но не сдвинулся с места. Только сокол то и дело недовольно покрикивал.

Волчок достал из ящика бумагу, зажег остальные свечи в подсвечнике, надеясь, что капитану надоест ждать, но тот, казалось, даже не скучал, глядя на эти приготовления. И выводил Волчок витиеватую роспись нарочито долго, взялся за второй лист бумаги, а капитан даже бровью не повел.

– По-моему, уже получается… – сказал он, но скорей из одобрения, а вовсе не для того, чтобы Волчка поторопить.

– Нет. Видите, у этого завитка петля округлая, а не вытянутая, как у меня?

– Ишь ты… Молодец, я бы и не заметил. Работай, не спеши.

Если бы грамота была написана на бумаге, можно было бы разобрать отдельные слова, отпечатавшиеся на другой стороне листа, но плотный пергамен исключал такую возможность. И, несомненно, это была подпись Милуша Чернокнижника, но что за каверзу придумали в Особом легионе, Волчок понять так и не смог.

– Если испортишь пергамен, ничего страшного не будет, – снова подбодрил его капитан. – Еще один сделаем.

– Я не испорчу, – спокойно ответил Волчок. Сделать все равно ничего нельзя. И если ничего нельзя сделать, то не нужно и пытаться – это он запомнил хорошо, впитал в себя, как заповедь, и на этом успокоился.

Росчерк на пергамене получился точь-в-точь таким, как требовалось, и капитан довольно прищелкнул языком.

– Эх, надо было брать тебя к себе в бригаду тогда, а теперь кто ж тебя отдаст… – усмехнулся он и сгреб со стола листы бумаги, на которых Волчок пробовал изобразить сложный росчерк Чернокнижника. А потом, скомкав, кинул их в медное блюдце и поднес к бумаге свечу.

Волчок сбежал по ступенькам башни Правосудия; толкнув тяжелую дверь, вышел в тюремный двор и потянулся. Все. Завтра праздник, можно идти домой и забыть о службе до послезавтрашнего утра. Он накинул капюшон на голову, махнул рукой гвардейцу у ворот и вышел за калитку – наконец-то…

Дорога до Мельничного ручья заняла не более получаса, но Волчок был только рад этой прогулке. Пусть остальные гвардейцы снимали комнаты поближе к храму Чудотвора-Спасителя, ему гораздо лучше жилось на окраине. Уходя от храма, Волчок словно оставлял головную боль там, в центре города. И в Мельничном ручье, на площади Восхождения начиналась совсем другая жизнь.

Колокольчик звякнул на входе в «Пескарь и Ерш».

– Мамонька, это я! – крикнул Волчок, скинул капюшон и отряхнул воду с плаща.

В голове еще мутилось от приказов, протоколов дознаний, доносов и приговоров, и надо было сбегать в «Семь козлов», на голубятню – сообщить о подделанной подписи Чернокнижника, это может спасти кому-нибудь жизнь. Но нос щекотали умопомрачительные запахи кухни, уютно тлели в очаге торфяные катыши, над одним из трех столов покачивалась настоящая масляная лампа, роняя желтый свет на вышитую скатерть, и Волчок решил сначала поужинать, а потом идти в «Семь козлов» – все равно голубя можно послать только на рассвете.

– Долго ты сегодня. – Мамонька выглянула из кухни. – А тебя ждали.

Волчок хотел спросить, кто его ждал, как вдруг остолбенел, забыв о мокром плаще, – тот с шорохом упал на пол за его спиной, и тихо звякнула золотая булавка, прокатившись по доскам.

– О, Предвечный… – шепнул Волчок одними губами.

Из кухни навстречу ему с подсвечником в руках вышла девушка небесной красоты, сказочная царевна – темные локоны лежали на узких плечах, завернутых в тонюсенькую шаль, серое дорожное платье серебрилось в полутьме, а огромные синие глаза с поволокой смотрели мимо Волчка, словно сквозь него – и сквозь стены трактира, до самого края мира.

– Здравствуйте, Волче-сын-Славич, – кивнула она и направилась к лестнице в комнаты.

Волчок встряхнул головой. Не может быть… Спаска? Два года назад она была еще ребенком…

– Змай в «Семь козлов» пошел, тебя не дождался. – Мамонька, шелестя юбками, выплыла из кухни с горшочком в руках.

– Давно? – безотчетно спросил Волчок, еще не оправившись от удивления и провожая Спаску глазами.

– С полчаса.

Волчок нагнулся за плащом, но искать булавку не стал – запахнул полы, придерживая их рукой.

– Куда? Поешь сначала! – Мамонька нарочито громко стукнула горшком о стол. – Опять на пустой живот пить будешь?

– Я сейчас вернусь, – ответил Волчок, раскрывая дверь под звон колокольчика.

Глупо это было – думать о Спаске, но, перебегая через площадь, он никак не мог выбросить из головы отрешенный взгляд синих глаз… Сколько ей уже? Тринадцать? В деревне ее давно отдали бы замуж…

Змай сидел в углу, по своему обыкновению, а кабак был полон и гудел на множество голосов – канун праздника. Волчок распахнул дверь пошире – и все вокруг смолкли, съежились, уткнулись в свои кружки…

– Господин гвардеец, вас-то нам и не хватало! – завел Зорич свою двусмысленную тираду. – Говорят же: ищи добро, худое само приспеет. Проходите, садитесь. Вот тут, у очага. Ничего, Кривой подвинется, правда, Кривой?

Тот, кого Зорич назвал Кривым, так скривил лицо, что никто бы не догадался, что у него выбит глаз.

– Да ладно тебе, от Добра добра не ищут. – Зорич хлопнул Кривого по плечу.

Волчок для порядка сверкнул глазами, глядя на тщательно зажатые усмешки, не удостоил Зорича ответом и развернулся к двери.

– Господин гвардеец! Как же так? Уже уходите? Тогда скатертью вам дорога!

Попробовал бы он шутить, если бы на месте Волчка был другой гвардеец…

Волчок вышел на площадь, пониже опустил капюшон и приостановился возле фонаря – который, впрочем, никогда не зажигали. Дождь сменился мокрым снегом, ледяные его шлепки медленно сползали по вощеной ткани плаща, таяли медленно, неохотно и падали на брусчатку каплями воды. В храме Восхождения давно закончилась служба, на дверях висел замок, и только в привратницкой горела одинокая свеча.

Змай подошел сзади неслышно.

– Здорово, парень, – сказал он неожиданно, и Волчок дернулся от испуга.

– Я хотел голубя послать… Но раз уж ты здесь… Сегодня я подделывал подпись Чернокнижника на какой-то грамоте. Я не знаю, что в ней было.

Змай помолчал, а потом ответил:

– Зато я знаю. Догадываюсь. Третьего дня Государь попросил Чернокнижника перенести праздник колдунов с апреля на май. Грамота до Милуша не дошла, ее перехватили по дороге. Думаю, теперь кто-то написал за Милуша ответ.

– Зачем?

– Чтобы поссорить Чернокнижника с Государем… Милуш не такой дурак, помнит историю Белой Совы и Цитадели, он бы ни за что на отказ пошел. К тому же он вовсе не против перенести праздник – сам понимает, что в апреле солнце никому не нужно.

– Но объясни мне, зачем? Ну живет себе Чернокнижник, ну привечает колдунов. Кому он мешает?

– Во-первых, это борьба со Злом…

– Змай, не смеши меня! С каким Злом? Никто не борется со Злом, все грызутся за золото и власть. У Чернокнижника что, много золота?

– У Чернокнижника есть нечто получше – колдуны. Кому нужно солнце над болотами Сизого Нетопыря, когда гниют земли храмовников? Сотня колдунов теперь стоит дороже этого замка со всем его золотом. А их соберется тысяча. Вот тут их и возьмут… Тепленькими.

– И что же делать?

– Попробуем опередить Особый легион. Ну и… В общем, что-нибудь сделаем. Спасибо, что рассказал.

Волчок подумал вдруг, что если Чернокнижник и в самом деле что-нибудь предпримет и об этом узнают в Особом легионе, то подозрение падет в том числе и на того, кто подделывал подпись… Страшно стало до холода в животе. Особый легион – не лицемерные Надзирающие, им не признания нужны, а правда. И эту правду они вынут, чего бы им это ни стоило.

– Пойдем. Холодно. – Змай тронул Волчка за локоть. – Ужинал уже?

– Не успел.

– Ты не бойся. Все сделаем так, что никто тебя не заподозрит.

– Я не боюсь. Но меня заподозрят все равно. На то он и Особый легион, чтобы подозревать.

5 марта 427 года от н.э.с. Исподний мир

Утром Волчок не успел подняться в канцелярию, как его потихоньку остановили, велели снять пояс – с оружием и кошельком, – забрали шапку и плащ и подтолкнули в полутемный коридор. Нет, не в подвалы башни Правосудия, а закрытой галереей в сторону гвардейских казарм, узкими переходами, по сумрачным лесенкам – чтобы никто не увидел, – в комнату без окон. Ни жаровен, ни кнутов, ни колодок – стол под зеленой скатертью и восковые свечи на столе.

За столом сидел Огненный Сокол, и Волчок не сразу заметил, что за человек стоит в полутемном углу и внимательно смотрит на вошедших. И только когда тот сделал шаг вперед, к свету, Волчок узнал третьего легата. Вот это да… Между тем взгляд третьего легата скользнул по лицу Волчка (щекам стало горячо), и он, кивнув капитану, скорым шагом вышел за дверь. Показалось, что он прочитал все мысли в голове Волчка.

– Кому ты рассказал о подписи на грамоте? – начал Огненный Сокол, едва дверь закрылась.

Вот так. Кому рассказал, а не рассказал ли…

– Никому, – ответил Волчок. Очень хотелось сглотнуть набежавшую солоноватую слюну, от страха тошнило и кружилась голова. Капитан смотрел в глаза, словно мог увидеть ответ на свой вопрос. Нет, Волчок не чувствовал за собой вины и глаз не опускал.

– Я в этом не уверен. И третий легат тоже. По Уложению о дознании нужно пытать тебя трижды, и если ты не изменишь своих слов, то тебя сочтут невиновным, вернут оружие и дадут месяц отпуска на излечение. Ты этого хочешь?

– Отпуска? – спросил Волчок. Он вовсе не хотел пошутить, эта глупость сорвалась с губ сама собой.

Огненный Сокол усмехнулся в ответ:

– Это хорошо, что ты не теряешь самообладания. Ты всегда мне нравился, я на самом деле жалею, что не взял тебя в свою бригаду. Но сейчас постарайся вспомнить: кому ты рассказал о подписи на грамоте? Был праздник, ты наверняка пил. Вспомни, с кем ты пил, о чем разговаривал… Я вовсе не хочу превратить тебя в калеку, в гвардии калеки не нужны.

– В праздник я не выходил из дома. И не пил. И ни с кем не разговаривал.

– Что же ты делал, если не пил?

– Я читал. Спал. Вечером играл в зерна в трактире, где снимаю комнату. А вчера я заходил в кабак «Семь козлов», но это было уже поздно вечером.

– Вчера меня не интересует. С кем ты играл в зерна?

– С хозяйкой трактира и ее родственницей.

– Потрясающе… – Капитан посмотрел на Волчка то ли с удивлением, то ли с уважением. А потом выставил на стол бутылку храбрости, накрытую кружкой. Неспешно вынул зубами пробку и с шумным бульканьем наполнил кружку до краев. Кружку – не стакан.

– Пей.

Волчок, не опуская глаз, потянулся к кружке. Любой гвардеец обрадовался бы, но Волчок не спешил изображать радость – не получилось бы. Горьким был напиток храбрости, но пить пришлось залпом. Очень хотелось заесть, но храбрость – не хлебное вино.

Капитан наполнил кружку снова, как только Волчок поставил ее на стол.

– Пей.

Волчок сразу почувствовал слабость в ногах, захотелось сесть – но ему никто не предложил даже табуретки. Он выпил вторую кружку – тошнота ушла, и горечь уже не казалась такой отвратительной.

– Кому ты рассказал о подписи на грамоте?

– Никому.

Капитан достал из-под стола вторую бутылку. Во рту пересохло, мышцы подрагивали от нездорового возбуждения, сухой жар катался по щекам, словно их лизало невидимое пламя. А в темном углу на шершавом каменном полу что-то матово блестело и переливалось.

– Пей.

– Столько нельзя. Не положено.

– Я сказал – пей.

А что оставалось? Да и страх исчез, только вместо куража появилось равнодушие.

– Кому ты рассказал о подписи на грамоте?

– Никому.

Лицо капитана раздваивалось, свечи резали глаза до слез, и Волчок едва не падал с ног – от слабости. Сердце колотилось так, будто он не стоял столбом, а изо всех сил бежал в горку. Из темного угла к ногам ползла большущая змея. Волчок узнал ее, хотя видел меньше секунды, – ядовитая змея из Кины, от укуса которой умирают за пять минут в страшных мучениях. И никакая храбрость не избавила от ужаса: он попятился назад.

– Кому ты рассказал о подписи на грамоте?

– На грамоте… На подписи… Грамота на подписи… Я даю грамоты на подпись, а не подпись на грамоты… На грамоту… Нет, на подпись…

Змея подползала все ближе, Волчок отступил еще на шаг, лепеча какую-то чушь.

– Стой на месте, – коротко велел капитан.

Неужели Огненный Сокол умеет отдавать команды змеям? Волчок откинул голову и зажмурился, когда ядовитая гадина скользнула по сапогу, обвивая щиколотку толстым гибким телом. Но лучше бы он не смотрел в потолок – не меньше десятка таких же тварей свешивались с деревянной перекладины, и высовывали жала, и угрожающе шипели. Волчок обхватил голову руками и вскрикнул.

Распахнулся люк в полу, и из него полезли отвратительные чешуйчатые твари – прислужники Зла. Волчок должен был подумать, что это переодетые гвардейцы, как в кулачных боях, но почему-то не подумал – он решил, что этот люк ведет в Кромешную.

– Сядь! – раздался голос Огненного Сокола – словно издалека.

На плечи упало что-то мягкое – змея обвила шею, взглянула в глаза и коснулась лица раздвоенным жалом. Волчок не выдержал, хотя знал, что нельзя шевелиться, – схватил гадину за горло и отодвинул от лица. Она оказалась неожиданно сильной и тяжелой, шипела, обвивая руку кольцами, и, выгибаясь, открывала пасть с двумя огромными клыками. Чешуйчатые твари толкали Волчка назад, а он очень боялся упасть, потому что чувствовал – весь пол кишит змеями. Он отбивался одной рукой, сжимая другой змеиную шею. Его повалили – но не на пол, а в кресло, и сапоги тут же оказались плотно прижатыми к ножкам: змеиные тела, словно упругие канаты, обхватили икры. Змея, которую он душил, победила: рука оказалась примотанной к подлокотнику. И уже две или три змеиных головы появились перед лицом, а другую руку прижимали к подлокотнику сразу три прислужника Зла.

– Кому ты рассказал о подписи на грамоте? – шипели змеи в лицо.

Волчок бы кричал, но почему-то не мог; от безысходности хотелось расплакаться. Змеи жалили руки и ноги, прислужники Зла рвали тело на куски, выворачивали суставы и крошили кости. Судороги скручивали мышцы в узлы, свечи выжигали глаза. Раздувались мехи жаровни, поставленной под ноги, и сухое синее пламя поднималось все выше и выше.

– Кому ты рассказал о подписи на грамоте? – хохотали прислужники Зла.

Кто-то с силой потянул за челку, откидывая голову Волчка назад. Губ коснулось раскаленное железо, капли расплавленного свинца покатились по щекам и по подбородку. Волчок закричал бы от боли и ужаса, но понял, что, если откроет рот, расплавленный свинец хлынет в глотку. Кто-то давил пальцами на щеки, но Волчок не разжал зубы. Вокруг раздавался радостный смех прислужников Зла, шипение змей и далекий, спокойный голос капитана.

– Ну так разожмите ему зубы… Мне ли вас учить.

Скользкие пальцы раздвинули губы, и кончик холодного лезвия протиснулся между зубов. Снизу шел нестерпимый жар синего пламени, поднимаясь все выше. Лезвие сменилось железными щипцами, разжимавшими сведенные челюсти, и как только зубы разошлись в стороны, в рот тут же воткнули воронку. Волчок замотал головой, рванул руки из пут и завыл. Но расплавленный металл невыносимой болью полился в горло, а огонь жаровни охватил все тело, облизывая лицо и волосы.

* * *

Карета подъехала к трактиру не поздним еще вечером, Спаска помогала тетушке Любице на кухне, и та благоразумно велела спрятаться в кладовой. Не напрасно: сразу пятеро гвардейцев, гремя сапогами, ввалились в трактир – Спаска хорошо видела их через щелку между досок. Двое из них тащили безжизненное тело Волче, и от одного взгляда на его лицо стало ясно: это яд. Его отравили – чем-то похожим на белену или дурман.

– Где его комната, хозяйка? – громогласно спросил один из них, с рябым лицом.

– Ой, что ж это случилось с господином гвардейцем? – тетушка Любица всплеснула руками.

– Да ничего страшного, перебрал храбрости маленько, – расхохотался рябой. – Куда тащить-то?

– Я провожу. – Тетушка схватила лампу, но ее остановил другой гвардеец, постарше и посерьезней.

– Они справятся без вас. А нам нужно поговорить.

– Как скажете, господин гвардеец, – тетушка Любица кокетливо поклонилась. – Комната вторая справа. Только ради Предвечного, снимите с него сапоги!

Спаска замерла, когда мимо нее пронесли Волче: у него иногда подергивались руки и ноги, лицо и шея опухли, а губы побелели. Не стал бы он пить напитка храбрости, он никогда его не пил.

– Не желаете поужинать, господа гвардейцы? – спросила тетушка Любица, любезно улыбаясь.

Старший из них поморщился и уселся за стол.

– Сядьте. У нас нет времени. Кто еще снимает у вас комнаты?

– Пока больше никого нет. Я дорого беру, у меня приличное заведение, но сейчас никто этого не ценит, предпочитают клоповники подешевле с дурной кухней и грязным бельем. Ну да мне много не надо, чай уже не девочка – тяжело бывает с постояльцами. Вот господин гвардеец – такой хороший постоялец, такой хороший! И не пьющий, и аккуратный, и платит золотом, и друзей не водит, и девок – ни-ни…

– Очень хорошо, – оборвал гвардеец. – А на праздниках кто-нибудь комнаты брал?

– На праздник моя племянница приезжала. Очень хорошенькая девушка, я вам скажу. Молодые девчонки все сейчас вертихвостки, конечно, но наша совсем не такая. Воспитанная девочка, скромница, рукодельница, никаких глупостей в голове. У меня, знаете, своих деток не случилось, маленькими умерли трое вместе с мужем, в поветрие, когда, если помните, в четыреста четвертом году холера из Кины пришла, так вот я эту девочку чуть не своей считаю, хотя моя сестра, ее мать…

– Что делал ваш постоялец в день Восхождения? – перебил гвардеец.

– Так вот же я и хотела об этом рассказать! – обрадовалась тетушка Любица. – Значит, господину гвардейцу так приглянулась наша девочка, что он два дня просидел в трактире, сначала, видно, смущался – с молодыми ребятами это бывает, я частенько такое встречала, – поэтому из комнаты он не выходил, но я-то видела, как он за ней подглядывал в щелочку. А к вечеру расхрабрился, спустился вниз – и мы, представьте, до самой ночи играли в зерна. Я, между прочим, выиграла у него двадцать два грана.

– Где живет ваша племянница?

– В имении Горький Мох, отсюда всего четыре лиги, но ехать тяжело – лига по гати, от тракта далеко, а гать хозяева уже лет пять не чинят, поэтому…

– Кто привез девочку? Или она пришла пешком?

– Так ее отец! Распутник и пьяница, я вам скажу. Он даже минуты со мной не посидел – по кабакам понесся. И не ночевал ни одной ночи. Я думаю, он их на улице Фонарей провел, кобелина… Вчера вечером зашел – морда от хлебного вина опухшая, еле языком ворочает. Забрал девочку и даже спасибо мне не сказал. Я, конечно, сестре напишу, как он…

– В котором часу накануне праздника ваш постоялец пришел домой?

– В котором часу? Сейчас я попробую вспомнить… Так… Уже стемнело и храм заперли… Но не позже десяти, потому что когда било десять, он ужинал. Я еще подумала: как долго мальчик… ой, простите… господин гвардеец на службе задержался – уж спать давно пора, а он только ужинать сел.

– И он никуда после этого не выходил?

– Нет, куда ж идти в такую поздноту? Он вышел только на следующий день после праздника. Как девочку нашу отец забрал, он и ушел. – Тетушка Любица понизила голос чуть не до шепота: – Я думаю, он в кабак пошел, от тоски. Потому что, когда вернулся, от него хлебным вином пахло.