Текст книги ""Стоящие свыше"+ Отдельные романы. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Ольга Денисова

14 февраля 78 года до н.э.с. Исподний мир

За Зимичем пришли только через сутки: давно стемнело, но ужинать еще не приносили. Ему казалось, он привык к холоду, на самом же деле это холод пропитал тело насквозь. Плохо гнулись ноги, слегка пошатывало, и ступни толком не чувствовали пола. Стоило определенного труда не остановиться в конце прохода, перед ступенями, ведущими вниз. Потому что уже с площадки было слышно, для чего туда могут вести арестанта.

Чего бояться человеку, в одиночку убившему змея?

Каждый шаг по длинному коридору подвала, каждый вопль из-за окованных железом дверей, каждый толчок в спину добавлял сомнений. В том, что нечего бояться. Наверное, страшнее этого места могла быть только Кромешная, с таким тщанием изображенная художниками на стенах храмов. И с каждым шагом ненависть стыла, скукоживалась, как скомканный лист бумаги в огне, растворялась в приглушенных стенами криках – пока чужих криках.

Омерзительно лязгнула тяжелая дверь, царапнув пол из крепкого камня, и факелы по стенам загудели от неожиданного сквозняка.

– Быстрее! – в спину толкнули древком топорика, и Зимич едва не запнулся о высокий порог.

Лучше не смотреть по сторонам: зачем давать пищу своему и без того разыгравшемуся воображению? Человеку, в одиночку убившему змея, нечего бояться! Нечего! Однако помещение было небольшим, и взгляд все время натыкался на стены.

– Стойко-сын-Зимич Горькомшинский из рода Огненной Лисицы? – сидевший за столом Надзирающий нехотя оторвал взгляд от бумаг и поднял голову. Так смотрит гробовщик на будущего покойника – словно снимает мерку и подсчитывает верный доход.

Зимич замешкался с ответом и снова получил древком между лопаток. Впрочем, не ответить было бы глупо.

– Да, это мое имя.

– Ничего удивительного, что в заговоре замешана Огненная Лисица… Не надо стоять так близко к столу, отойди на шаг.

Кроме писаря, Надзирающего и стражи, в темном углу возился человек, одетый в красный балахон, в колпаке с прорезями для глаз – чтобы его ни с кем нельзя было перепутать.

Вопросов было много, даже слишком. Писарь строчил на бумаге строку за строкой, меняя перья; вопросы казались Зимичу глупыми и ничего не значившими: в каком году он поступил в университет, какие курсы прослушал, кто их читал и в чем состоял их основной смысл. Спрашивали (весьма настойчиво и подробно), есть ли у Зимича враги, которые могли бы желать его смерти или потери имущества, и Зимич хотел было подшутить, назвав имя зятя, но решил, что это недобрая шутка, и промолчал. Писарь зевал и качал головой, Надзирающий оставался равнодушным и даже не делал вид, что его интересуют ответы. Чад факелов плыл под потолком и не спешил уйти в единственную отдушину.

Здесь почти не было слышно чужих воплей, разве что изредка – чересчур громкие. Тогда по спине пробегали мурашки и холодный комок страха шевелился внизу живота. Потихоньку начинала плыть голова: от духоты, от непривычного уже тепла, от того, что приходится стоять неподвижно. Человек в красном балахоне давно перестал возиться и молча стоял за спиной. На него все время хотелось оглянуться.

– Кому и когда ты впервые рассказал сказку о людоеде, пожирающем детей? – вопрос прозвучал так же безразлично, как и предыдущие.

– Я не помню. Я рассказываю много разных сказок, – ответил Зимич.

– Не помнишь, кому рассказал, или не помнишь этой сказки?

– Не помню, кому рассказал. В первый раз.

– Лучше бы тебе это вспомнить самому и побыстрей.

Нет, Надзирающий не угрожал. Он все так же оставался равнодушным.

– А что плохого вы обнаружили в этой сказке?

На этот раз Надзирающий лишь взглянул на человека в красном балахоне, и тут же спину ожег коротко свистнувший бич, разом рассек тонкий батист рубахи и сорвал со спины клок кожи.

– Здесь спрашиваю я, а ты отвечаешь.

Боль, сперва не показавшаяся такой уж страшной, нарастала с каждой секундой, и стоило определенного труда не вскрикнуть, не вскинуть голову. Началось?

Нет. Это Надзирающий всего лишь одернул арестанта, указал на его место.

– То есть ты не отрицаешь, что это сказка твоего сочинения?

– Нет, этого я не отрицаю. Но вспоминать, кому я ее рассказывал, не буду.

– Мы вернемся к этому вопросу позже. А теперь расскажи, зачем ты сочинил эту сказку. Глупого сказочника-заблужденца достаточно высечь на площади, а с опасным врагом мы будем говорить по-другому. Впрочем, я не верю в то, что ты заблужденец. – Надзирающий снова посмотрел на Зимича взглядом гробовщика.

– Этой сказкой я хотел пояснить, что не все то добро, что называет себя добром.

Не стоило этого говорить: дерзость в таком положении неуместна. От равнодушия Надзирающего не осталось и следа.

– То есть ты признаешь, что эта сказка есть призыв против Храма Добра?

– Эта сказка есть лишь призыв к сомнению в любом высказанном утверждении. Думаю, вы тоже спрашиваете «кто там?», прежде чем открыть дверь. И если слышите ответ: «Это я, абсолютное Добро», не спешите отодвинуть засов. Подобных сказок, предостерегающих детей от излишней доверчивости, существует множество, и я не вижу…

Три удара подряд едва не свалили с ног, крик удалось заткнуть обратно в глотку, но дрожавший подбородок было не спрятать.

– Пока – заблужденец, упорствующий в своих заблуждениях, – вздохнул Надзирающий. – Перейдем к более серьезному вопросу: какие темы обсуждались на тех собраниях профессоров и студентов, которые ты посещал?

– Простите, но это были закрытые собрания. Я не могу разглашать то, что на них обсуждалось. – Зимич непроизвольно втянул голову в плечи, ожидая нового удара, и не единственного. Но его не последовало.

– На этот вопрос придется ответить. И я получу ответ любой ценой. Однако процедура будет мучительна для тебя и излишне затянута для меня. Поэтому спрошу еще раз: что обсуждалось на этих собраниях?

– Я не буду отвечать. – Страх в животе зашевелился, словно клубок потревоженных гадюк, и стал расползаться по телу омерзительным холодом: к горлу, к ногам. Появилась спасительная мысль: все равно кто-нибудь расскажет, на собраниях было много людей. Зимич не придумал ей ни одного убедительного опровержения и постарался забыть эту мысль, просто забыть. Потому что это был не последний вопрос Надзирающего – из тех, на которые отвечать нельзя. Однако следующий вопрос растоптал спасительную мысль, насмеялся над ней – глумливым хохотом разбойника над благородным порывом юноши.

– Расскажи подробно, каким образом вы намеревались осуществить покушение на Государя во время задуманного вами представления на Дворцовой площади.

Зимич когда-то слушал курс основ права и запомнил, что процедура дознания с применением пытки должна исключать самооговор. Интересно, знают ли об этом Надзирающие?

– Мы не намеревались покушаться на Государя.

– У меня другие сведения, подтвержденные и подписанные свидетелями. И я снова советую не отрицать очевидного.

– Это вовсе не очевидно. И если ваши свидетели под пыткой оговорили себя и других…

Это был вовсе нестрашный бич, кожаный, не более двух локтей в длину. Но от рубахи на спине остались только клочья, и Зимич замолчал, не дожидаясь, когда тот еще раз полоснет по спине. Как мало, оказывается, надо, чтобы заткнуть человеку рот.

– Мои сведения получены в точном соответствии с Уложением о ведении дознания. Я говорю тебе об этом только из добрых побуждений, чтобы ты не питал напрасных иллюзий и не пытался спасти тех, кто не пожелал спасать тебя.

– Вопрос о покушении на Государя находится в ведении светских властей… – Зимич зажмурился, но удара опять не последовало.

– Хотя тебя это и не касается, я все же отвечу: Храм передаст виновников заговора светским властям по первому требованию Государя. Но тебе в вину вменяется не только подготовка к покушению, но и преступления против Добра. Это твои рукописи?

Надзирающий подвинул к краю стола черновики пьес.

– Да, это писал я.

– Здесь несколько раз звучат двусмысленные высказывания о Храме. Вот, например, это: «Вставайте на колени и просите о снисхожденье добрых чудотворов…»

– Не вижу никакой двусмысленности, по-моему, это лишь призыв поклоняться чудотворам.

На этот раз бич все же хлестнул по спине. Зимич долго кусал губу и сжимал кулаки.

– Не надо изображать дурачка и выставлять меня глупцом. Я понимаю твое желание остаться в заблужденцах, но у тебя это не получится. Только потому, что это письмо написано той же рукой, что и твои глупые пьески. – Надзирающий хлопком припечатал к столу черновик письма, которое Зимич решил не отсылать Государю – об угрозе миру со стороны чудотворов. – И этого достаточно, чтобы отправить тебя на костер, сегодня же, не дожидаясь твоих признаний. Итак, я жду ответа на вопрос: как вы намеревались осуществить покушение на Государя?

– Мы не намеревались покушаться на Государя.

– Я поставлю вопрос по-другому: когда и при каких обстоятельствах ректор университета предложил тебе участвовать в покушении?

– Ректор не предлагал мне ничего подобного, и даже наоборот: призывал сотрудничать с Храмом. Склонял на сторону Добра.

Не надо было упоминать Добро: удар бичом едва не уронил Зимича на колени.

– Глумление над Добром – тягчайшее преступление. Это не только оскорбление присутствующих здесь, это оскорбление Предвечного.

– А есть более тяжкое обвинение, чем «опасный враг»? Мне есть что терять?

– Чем опасней враг, тем трудней вырвать его душу из когтей Зла. Чем опасней враг, тем медленней горит огонь, на котором его сжигают. У толпы будет возможность вволю покуражиться над тем, кто глумился над Добром.

Эта истовая защита Добра – для писаря. И запугивание костром – тоже. Надзирающему плевать на Добро, ему нужно только одно признание: в покушении. Все остальное – только чтобы за уши притянуть дело к службе дознания Храма.

– Запишите мое признание, – Зимич усмехнулся, – только как следует запишите, чтобы не было никаких разночтений. Я признаюсь в самом страшном преступлении, за которое меня сожгут на медленном огне: я опасный враг Храма. Я ненавижу Храм и его Добро. Я ненавижу чудотворов. Я буду глумиться над Добром при любой возможности. Достаточно для того, чтобы гореть на медленном огне?

– Вполне, – кивнул Надзирающий.

– Продолжайте записывать: я не признаю́сь в преступлении, за которое мне самое большее быстро и безболезненно отсекут голову, а возможно и помилуют, ибо наш Государь милосерден. Ни я, ни люди, с которыми я занимался подготовкой к праздничному шествию, не собирались покушаться на Государя. Ректор не предлагал мне участвовать в покушении. Никто из известных мне профессоров или студентов университета не имел на Государя никаких обид или злости, напротив, я видел лишь их преданность, уважение и любовь к Государю.

Надзирающего не сильно расстроило сказанное. Он снисходительно усмехнулся в ответ:

– Благородная цель – ценой мучительной смерти спасти свой род от преследований Государя. Но мы ищем правду, а не благородство. И мы ее найдем.

Бесполезно, бессмысленно… Его признание ничего не поменяет, ничего. Обвинение уже подготовлено, детали покушения продуманы – их подскажут в нужный момент. Его признание ничего не поменяет… И они добьются показаний. Если, конечно, пытки не вынудят его превратиться в змея. Какая удобная, соблазнительная, здравая мысль! Признаться, чтобы не превратиться в змея. Остаться верным своим убеждениям. Отчего же эта здравая мысль кажется столь гнусной?

У него была целая ночь, чтобы подумать…

А утром к нему в камеру явился Надзирающий, но не тот, что его допрашивал, другой: постарше, помягче, послаще.

– Ты напрасно выбрал сторону Зла, дитя… – вкрадчиво начал он, присаживаясь рядом с Зимичем на солому.

– Я не дитя, – ответил Зимич.

– Все люди для Надзирающих – словно дети. Как и для Предвечного. Часто глупые, непослушные, но дети. И как родители наказывают ребенка, стараясь уберечь от беды, так и нам приходится иногда прибегать к наказанию заблудившихся. Ты думаешь, нам этого хочется?

– Думаю, хочется. И вы напрасно не поставили у меня за спиной палача с бичом: я могу сказать то, что вам не понравится.

– Нет, ты ошибаешься. Не наказать нам хочется заблудившихся детей, а спасти, уберечь, вывести к свету Добра. Я пришел сюда помочь тебе. Ты, наверное, думаешь, что тут творится беззаконие? Безжалостные живодеры безнаказанно издеваются над невинными жертвами, заставляя оговаривать себя и других? Это не так. Храм применяет пытки при дознании гораздо реже, чем светская власть. И, конечно, подчиняет их строгому соблюдению Уложения, подписанного Стоящим Свыше. Отпрыск знатного рода, например ты, не может подвергаться допросу с пристрастием без согласия Государя. Но вчера было получено Высочайшее разрешение на применение к тебе допроса второй степени тяжести. И, хочу тебя предупредить, разрешение на третью и четвертую степень будет получено так же легко: Государь не очень печется о роде Огненной Лисицы. В отличие от Храма, который заботится о каждом человеке, независимо от происхождения.

– Я тронут заботой Храма.

– Храм хочет тебя спасти. И я пришел вовсе не пугать тебя. Зачем упрямиться? Зачем стоять на своем, когда и так ясно: ты все равно встанешь на сторону Добра, раскаешься и начнешь помогать Храму.

– Наверное, допрос четвертой степени тяжести особенно располагает к раскаянью…

– Да! Сейчас ты этого не понимаешь, сейчас тебе кажется, что это принуждение. Нет! Это только кажется! На самом деле боль очищает от скверны лучше, чем увещевания. Страдание ведет к Добру, поворачивает человека лицом к свету.

– Вы в своем уме?

– Зло иногда крепко держится за людей, и человека приходится вырывать из его когтей силой. А иногда лишь мученическая смерть навсегда спасает его от Зла, и тогда душа человека взлетает в солнечный мир Добра, прямо в объятья Предвечного и его чудотворов…

– В лапы Предвечного и его чудотворов… Перестаньте нести чушь. Я знаю, кто такие чудотворы. Я допускаю существование Предвечного, но чудотворы не имеют к нему никакого отношения. Кроме того, Предвечный, очевидно, не может являться тем самым абсолютным Добром только потому, что абсолют невозможен. Добро и зло относительны, и вряд ли Предвечный стоит на какой-то из сторон. Оставьте ваши сказки для кого-нибудь другого.

– А я на это скажу: знание – зло, вера – добро. Знание препятствует вере, – Надзирающий не раздражался, говорил спокойно и с легкой снисходительной улыбкой.

– А я отвечу: вера – зло, знание – добро. Вера препятствует знанию. Вам не кажется, что оба утверждения бездоказательны?

– Они бездоказательны с точки зрения знания, но не с точки зрения веры.

– Очень удобно. Заключить в постулат утверждение о его априорной истинности. Давайте оставим этот разговор. Ваших знаний не хватит на дискуссию со мной, чтобы мне она была интересна.

12 мая 427 года от н.э.с.

Во вторник, не увидев в классе Йелена, Ничта Важан с трудом провел урок. Он сразу почуял руку чудотворов, сомневаясь в совпадении. В ночь на понедельник к нему явился этот рыжий парень со странным и замысловатым прозвищем – перелез через ворота, привратник едва догнал его у самой двери. Парень кричал, что ему надо видеть профессора, и на шум сбежался весь дом. Ничта давно лег – они не спали прошлую ночь, а утром предстояло ехать в университет, – но спустился вниз, накинув халат.

Конечно, он знал этого парня (как знал большинство мрачунов в этих пригородах Славлены) и предполагал в нем хороший потенциал и даже, несмотря на скудное образование, незаурядный ум. Парень не был прошлой ночью в лесу, и Важан догадывался, что ему помешало: предстоящая драка на сытинских лугах.

– Профессор Важан уже спит, – сквозь зубы, как можно тише шипел Цапа. – Что тебе нужно? Ты мне можешь сказать?

– Нет. Я должен сказать это профессору! – стоял на своем парень. Молодой и горячий. Таким всегда кажется, что говорить нужно только с самым главным, иначе не поймут.

– Я уже не сплю, – проворчал Важан с лестницы. – Что ты хочешь?

– Профессор, я должен сказать это только вам. Я не знаю, можно ли это говорить всем…

– Можно, – махнул рукой Важан, шаркая домашними туфлями, – но не посреди дороги. Пойдем в кухню.

Он любил сидеть в кухне со своей прислугой – своей семьей. Почему-то именно кухня уравнивала их между собой, словно какое-то волшебство таилось в ее стенах, в широком деревянном столе с простой льняной скатертью.

Усевшись за стол, парень подозрительно посмотрел на остальных, но обратился к Важану, словно никого больше рядом не было:

– Профессор, может ли так быть, что мрачуна никто не инициировал, а он… ну, а он может быть при этом сильным мрачуном? И даже не знать об этом?

– Это он про Йоку Йелена, – невозмутимо сказал Цапа, и парень воззрился на него открыв рот. Но оправился, что-то переварив в голове. Ничта не зря считал его неглупым.

– Прецеденты были, – ответил Важан, – но действительно с очень сильными мрачунами. Только они плохо кончают: если мрачун не осознает своей силы, его быстро отправляют на виселицу.

– А… если я знаю такого мрачуна – как вы думаете, я должен сказать ему о том, что он мрачун?

Вопрос прозвучал так неуверенно, с такой надеждой, что сомнений не оставалось: парень пришел вовсе не за советом.

– Так… – Цапа поднялся, громко отодвинув стул, и прошелся по кухне. – Значит, ты счел нужным сообщить Йоке Йелену, что он мрачун?

– Я подумал… Он же может попасться… И никакой судья его не спасет. Или я был неправ?

– Как ты догадался, что Йелен – мрачун? – жестко спросил Ничта.

– Господин профессор… – зашептал вдруг парень, – он не просто мрачун…

– А то мы без тебя не догадались! – фыркнул Цапа.

Парень снова посмотрел на Цапу, раздумывая над сказанным, а потом лицо его просветлело, и на несколько секунд он даже перестал дышать.

– Значит, я оказался прав? Значит, Охранитель появился не зря? – Он поднялся, сияя глупой улыбкой. – Тогда я знаю, что делать! Я знаю!

Никто не успел даже встать из-за стола, как парень рванулся к двери. Цапа бросился его догонять, и Ничта кричал вслед, чтобы парень остановился, но тот ничего не слушал. Молодой, горячий – он не хотел, чтобы ему помешали совершить подвиг.

Цапа вернулся под утро: парня он не догнал, отправился к нему домой, ждал до рассвета, но так и не дождался, сделав внушение его матери: как только сын явится, отправить его к профессору Важану. Но даже этой предосторожности оказалось мало: к вечеру следующего дня парень был уже арестован, и только тогда Ничта узнал о произошедшем на сытинских лугах и письме из клиники доктора Грачена.

А во вторник Йелена не было в школе. В учительской Ничта посетовал, что некоторые ученики позволяют себе пропускать уроки перед самыми экзаменами без всяких уважительных причин, его ворчание услышал директор и, Важан был уверен, обязал классного наставника выяснить, в чем дело.

Но сомнений не оставалось – чудотворы взяли мальчика в оборот. И когда они поймут, насколько он опасен, – а Инда Хладан не скрывал, что знает это, – неизвестно, на что они решатся пойти… Нет, убить его они не посмеют – им нужен сброс энергии в Исподний мир.

Спрятать его от всех, где-нибудь в глубине Беспросветного леса? Склонить на свою сторону? Если Инда Хладан надеется на это, он плохой знаток человеческой натуры. Йелен никогда не станет одним из холуев, служащих чудотворам за сомнительную свободу и сомнительную же карьеру. Соблазнить мальчика нетрудно, но соблазнить на долгие годы? Ерунда! Кроме ума, силы и характера, свое возьмет кровь Вечного Бродяги! Нет, им придется всю жизнь держать его в кандалах, прикованным к стене где-нибудь неподалеку от Внерубежья. Или все-таки убить, чтобы не рисковать? Тогда придется раскрывать карты, доказывать, что Йока Йелен им необходим.

Охранитель пришел в ночь на четверг. Верней, не пришел – появился в спальне, никого не разбудив: Ничта проснулся от света лампы.

– Я был у судьи Йелена, – сказал Охранитель.

Ничта сел на постели, поставив ноги на пол. Змай прошел через комнату, грохоча тяжелыми сапогами, уселся на стул, повернувшись к Важану лицом, и продолжил:

– Думаю, они побоятся давить на мальчика. Пока. Есть у меня одна мыслишка. Они подставили Стриженого Песочника, чтобы прикрыть Йоку Йелена. А это значит, что он им нужен. И я знаю, для чего.

– Я тоже, – фыркнул Важан. – Он один заменит несколько сотен мрачунов. Он ослабит давление на свод. Если, конечно, чудотворы не побоятся его способности прорвать границу миров.

– Они не побоятся. Им ничего больше не остается. Энергия Исподнего мира тает, скоро ее не хватит на то, чтобы поддерживать свод. Например, Инда Хладан этого еще не знает, но скоро и он поймет, насколько оптимистичны их официальные прогнозы. А я подкину ему эту идею.

– Зачем? Зачем тебе это надо? Или ты думаешь этой полумерой спасти Исподний мир? Она не оттянет его конец даже на срок жизни Вечного Бродяги.

– Я бог. Я так хочу, – усмехнулся Змай. – Ты великий ученый, профессор, но я тоже не пальцем деланный… На уровне повыше Инды давно известно, куда покатится этот мир без Йоки Йелена. Я не только имею расчеты на руках, мне доподлинно известно, что чудотворы сами пытаются создать гомункула с неограниченной емкостью. И приёмников ему в Исподнем мире.

– Ты сказочник. – Ничта сложил губы в улыбку.

– Веселая получается сказочка… Потом как-нибудь расскажу. И все же Йоку Йелена я бы чудотворам отдавать не стал. Мало ли среди них идиотов. Проверь, тебе это будет проще, чем мне: если я прав, мальчику потребуется наставник. Подумай, кого они могут дать ему в наставники.

– Надо позвать Цапу. У него есть списки и досье.

– Без меня. Я зайду завтра, – Змай поднялся.

– Погоди. Ты видел драку на сытинских лугах. Почему ты не сказал мне, что там произошло?

– Я думал, тебе доложат без меня.

– Да? А не потому ли, что ты бог и ты так хочешь? Чтобы Йелен узнал о том, что он мрачун, не от тебя и не от меня?

– Может, и так, – Змай равнодушно пожал плечами. – А может, потому что я сказочник.

Никто не видел, как он покинул особняк.

Этот показавшийся тогда странным человек в первый раз явился к профессору пять лет назад. Ничта не прогонял его (не вполне ему доверяя), оттачивал на нем свое умение вести научные дискуссии (а человек этот, несомненно, прекрасно владел многими разделами оккультизма) и задумывался над «гипотезами», которые странный человек выдвигал. Именно на основании его слов был произведен расчет энергии прорыва чудовища сквозь границу миров – Важан сделал его, считая шуткой, и даже оформил шутливо, в стиле поэзии Золотого века. Верить в девятилетнего мрачуна, посылающего импульсы в межмирье, Ничта даже не собирался. Наверное, потому, что очень хотел в это верить. И только когда Йелен передал ему привет от Змая, Ничта сложил воедино свои знания о странном человеке, его необычных способностях, выдвинутых «гипотезах» – и его говорящее имя. Да, не нужно врать самому себе: именно тогда, а не раньше, когда увидел Охранителя над Буйным полем. И только тогда заметил сходство между Охранителем, с его бравадой и бесшабашностью, и своим непонятным гостем по имени Змай. У Важана не возникло мысли, что он обманулся, – так легко и логично объяснилось вдруг поведение странного гостя.

Через сутки Цапа Дымлен вернулся с докладом: директор детской колонии Брезена, профессор Мечен, отбыл в город Магнитный по вызову чудотворов.

– В Магнитном – каторжная тюрьма. – Ничта, разбуженный Цапой, поднялся с кровати и сел за стол. – Его могли вызвать туда. Мечен – сильный мрачун, он недаром заправляет детской колонией.

– Могли. Но ты сказал проверить всех, кто может стать наставником Йелена. Из них только один Мечен сорвался с места не далее как в понедельник. Это совпадение показалось мне интересным. И потом, Мечен мнит себя педагогом, а не палачом и не тюремщиком.

– Он может мнить себя кем угодно, – фыркнул Важан, – от этого ни палачом, ни тюремщиком он быть не перестает.

Дверь распахнулась неожиданно и без стука. Да и шагов с другой ее стороны Ничта не услышал.

– Мне не нравятся такие наставники. – На пороге стоял Змай.

– Напрасно. – Ничта скользнул по нему взглядом, усмехнувшись про себя неожиданному появлению бога. С каких пор он начал и к богам относиться со снисходительной иронией? Неужели стал настолько стар?

– Ты не боишься за мальчика? – осторожно спросил Цапа.

– Нисколько. Педагогические методы Мечена – выработка условных рефлексов у воспитанников. Я не против выработки условных рефлексов, но иногда этот способ можно дополнять и некоторыми другими. Йелен сильней. Он размажет Мечена по стене, если тот вздумает хоть раз применить против него энергетический удар. А удар Йелена – слабый и неосознанный – я дважды испытывал на себе. Если он действительно в Магнитном, возле Внерубежья, ему будет чем ответить Мечену.

– Ничта, чудотворы не боятся ударов мрачуна, – вставил Цапа. – Если бы колонию не охраняли здоровые, сильные и вооруженные чудотворы, Мечена бы давно размазали по стене его воспитанники.

– Йелен не любит, когда на него давят. Чем сильней действие, тем сильней противодействие. Если чудотворы вздумают действовать силой, все их планы полетят в тартарары. Нет, они скорей позволят Мечену отправиться в клинику для душевнобольных, чем применят против Йелена силу.

– Значат ли твои слова, что ты мне поверил? – Змай стоял в открытых дверях и опирался плечом на косяк. Важан обратил внимание, как нарочито небрежна эта поза, словно бог что-то хотел ею сказать, словно она принадлежала не ему самому, а кому-то другому.

– Я с самого начала допускал, что чудотворы захотят использовать мальчика в своих целях. И в таком случае профессор Мечен – их ошибка. Или он все же отправился в Магнитогородскую тюрьму и вовсе не назначен наставником Йелена.

– Какое интересное совпадение. Стриженый Песочник тоже в Магнитогородской тюрьме, – вполголоса сказал Цапа.

– Нам будет трудно воспользоваться этим совпадением. – Змай потрогал плечо, словно ему было неудобно стоять в этой позе, и снова оперся на косяк. – Но я, пожалуй, все же отправлюсь в Магнитный.

– Если бы профессор не возражал, я бы поехал с тобой, – оживился Цапа.

– Не надо. Я… Я для них неуязвим, мне нечего бояться. И в одиночестве мне будет проще остаться незаметным.

– Да и профессор возражает, – сказал Ничта, взвесив все «за» и «против».

* * *

– Мрачунов питает энергия стихий, – профессор Мечен прошелся из угла в угол комнаты, заложив руки за спину, словно на уроке. – Эта энергия трансформируется и может быть отдана двумя способами: в виде энергетического удара, крайне опасного для человека или другого мрачуна, и в виде потока энергии, передаваемого призраку. Призраки являются в наш мир, чтобы получить эту энергию. Они – охотники за энергией нашего мира. Я понятно излагаю?

Йока сидел на постели с ногами и исподлобья следил за перемещениями профессора.

– Вполне.

– И что ты можешь сказать? Из своего личного и небольшого опыта? Подтверждает он мои слова?

– Я могу сказать, что в этом случае мрачуны не пособники призраков, а защитники людей от призраков. Ведь если бы не было мрачунов, призраки забирали бы энергию у обычных людей.

– Я бы не советовал тебе развивать эту мысль публично или в присутствии чудотворов.

– Почему? Я в чем-то неправ? – Йока сделал глаза удивленными.

– Не надо изображать из себя наивного ребенка. Есть основной постулат теоретического мистицизма, от него и следует отталкиваться в своих рассуждениях.

– Мое рассуждение не нарушает основного постулата теоретического мистицизма. Оно всего лишь противоречит неверным выводам из него.

– Я бы дал тебе еще один совет: старайся не выглядеть слишком умным, для мрачуна это недостаток, а не достоинство. – Мечен продолжал ходить по комнате и этим раздражал.

– Это основное условие поступления в Брезенский университет? – усмехнулся Йока.

– Тебе еще рано думать об университете. И, чтобы об этом мечтать, надо сначала научиться жить в том статусе, который тебе уготован. Тебе смешно, ты развлекаешься… На самом же деле – твое положение гораздо печальней, чем хотелось бы. Никакой Инда Хладан тебе об этом не скажет. А я скажу. Потому что ты – такой же, как я. Мы с тобой в одной лодке.

– Вы ненавидите чудотворов? – равнодушно спросил Йока.

– Нет. – Мечен остановился и впился немигающим взглядом в его лицо. – Я люблю чудотворов. И тебе советую любить чудотворов со всей возможной искренностью.

– Я понял. Мне не нравится то, чему вы меня учите. Вы не любите чудотворов – вы боитесь выступать против них. И хотите, чтобы я боялся тоже. Так вот: я бояться не буду. Мне нечего бояться!

– Когда мне было четырнадцать, я тоже думал, что мне нечего бояться. Ты плохо знаешь этот мир, ты не видел, как в нем на самом деле живут мрачуны.

– Расскажите мне про вашу колонию за колючей проволокой, может быть, я испугаюсь?

– Кто тебе рассказал о колониях за колючей проволокой? Важан?

– Считайте, что я догадался сам. Существование таких колоний логично, ведь у нас не казнят детей. А дети казненных мрачунов должны куда-то деваться, правильно? Сомневаюсь, что все они учатся в элитных школах.

– Ты думаешь, у тебя нет возможности попасть в такую колонию?

– Я не сирота. И я не нарушал закона.

И тут Мечен рассмеялся.

– За те нарушения закона, которые успел совершить ты, тебя надо не только отправить в колонию, но и содержать на положении особо опасного экземпляра. Ты считаешь свою преданность чудотворам залогом благополучия? Обществу нет дела до твоих убеждений, но его заботят твои действия. Самый страшный мрачун тот, который не осознает своей силы и не умеет ею управлять. И, уверяю тебя, никто не будет принимать в расчет твои мотивы. Твое неумение управлять своей силой – твоя беда, а не оправдание.

Йока с трудом выдержал этот удар. Мечен был прав, действительно прав. Раздражение требовало выхода.

– Так может быть, вы и займетесь моим обучением вместо того, чтобы оправдывать передо мной свой статус преданного чудотворам пса? – прошипел он сквозь зубы.

Дохнувшая в лицо волна была похожа на пощечину: голова откинулась на стену, страх, липкий и унизительный, дрожью пробежал по телу. На несколько секунд Йока ощутил себя червяком под подошвой тяжелого сапога, и омерзение к самому себе не заглушило страха. Остановилось дыхание, и кровь отлила от лица. Йока чувствовал, как приоткрылся рот и из него потекла струйка слюны, но не мог заставить нижнюю челюсть подняться. Слизняк на гравийной дорожке, который корчится изо всех сил, чтобы спасти себя от непонятной, но осязаемой кожей опасности. Слезы выступили на глазах от беспомощности и унижения. Волна схлынула, беспомощность исчезла, но ощущение пощечины не пропало, наоборот, стало сильней и тягостней.