Текст книги ""Фантастика - 2024". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) (ЛП)"

Автор книги: Михаил Атаманов

Соавторы: Михаил Медведев,Надежда Сакаева,Кайла Стоун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 242 (всего у книги 359 страниц)

Глава 50

Джулиан

День тридцать четвертый

Джулиан сглотнул. Он сжал напрягшиеся пальцы, представил нож в своей руке. Представил, как вонзает его прямо в сердце Бишопа.

– Они пришли за тобой.

Лицо Бишопа исказилось в гримасе боли, такой муки Джулиан никогда не переживал. И никогда не хотел.

– За мной.

– Ты был идеальной мишенью. – Слова дались легче, чем Джулиан думал. На самом деле, ему до чертиков понравилось их озвучивать. – Ты не закрыл бы эту дурацкую продовольственную кладовую. Почему ты так дорожил ею, я не понимаю. Это даже не было большой проблемой, пока ты не превратил ее в проблему. Тебе обязательно нужно идти против всех. Ты всегда пытаешься как-то придать себе важности?

– Почему, Джулиан?

– Совет не проголосовал за ополчение. А они нам были нужны. Любой человек с мозгами мог это понять. Шеф Бриггс оказался слишком тупоголовым, чтобы видеть что-то, кроме своих собственных идей. Ноа же слишком слаб, чтобы пойти против города.

Джулиан пожал плечами.

– Все сошлось, как кусочки головоломки. Рэй Шульц имел на тебя виды. Стоило выпустить его, и он со своими головорезами позаботился бы о тебе. Так мы договорились.

– Золото, – произнес Бишоп, его голос звучал глухо.

– Шульц с радостью согласился. Он бы сделал это бесплатно. История с золотом просто страховка. Чтобы убедиться, что его головорезы тоже в деле. Для уверенности, что все получится. Задним числом понимаю, что это глупо, но эти метамфетаминовые наркоманы не отличались умом. Это не позволяло им смотреть на своего благодетеля с подозрением или задавать слишком много вопросов. Деньги решают все, знаешь ли. Всегда. Это та валюта, которую они понимали.

Бишоп зарычал, как раненое животное.

– Ты открыл дверь. Ты выпустил их из камеры в обмен на убийство меня и моей семьи.

Джулиан подавил дрожь.

– Не твоей семьи. Только тебя. Я не знал, что они сделают. Я понятия не имел, что они пойдут и расстреляют церковь и причинят вред всем этим людям. Откуда я мог это знать?

Рокочущий голос Бишопа разрывался от горя и нарастающей ярости.

– Ты выпускаешь тигра на свободу, а потом плачешься о невежестве, когда он делает то, для чего был рожден, что заложено в его природе? Рэй Шульц, Томми и Билли Картеры – они были убийцами!

– Эй, погоди минутку...

Бишоп поднял пистолет обеими руками и направил его в лицо Джулиана. Он снял пистолет с предохранителя.

– Ты виновен в каждой из этих сорока семи смертей так же, как и они. Ты виновен в смерти моей жены и дочерей!

Джулиан отвел взгляд. Он не мог вынести праведной ярости, излучаемой всеми фибрами существа Бишопа. Он был отцом, которого постигло несчастье. Вдовец, жаждущий отомстить за смерть своей семьи.

Его плечи затряслись, челюсть закаменела, на шее выделились связки. Даже с расстояния пяти футов он нависал над Джулианом.

– Из-за тебя я муж без жены! Отец без детей!

Джулиан струсил перед его гневом. Его охватил страх. В этот момент Джулиан боялся, что Бишоп действительно его застрелит.

– Ты не хочешь этого делать, Бишоп!

Лицо Бишопа исказилось от ярости и горя, от бешенства и боли. Человек, оторванный от всего, во что он когда-либо верил.

– Пожалуйста! – закричал Джулиан.

Бишоп рванулся вперед.

– Я должен это сделать! Я должен убить тебя!

Лед затрещал и заскрипел.

Бишоп остановился. Дуло пистолета смотрело на голову Джулиана. Пистолет дрожал в руках пастора.

– Ты заслуживаешь смерти!

Темная энергия запульсировала в жилах Джулиана – страх, ужас и жуткое возбуждение. Они находились в пяти футах друг от друга. Бишоп в одном шаге от тонкого льда.

Джулиан поднял руки, ладонями наружу, в жесте мольбы, капитуляции.

– Ты победил, Бишоп! Арестуй меня. Забирай меня. Брось меня в эту тюремную камеру и корми через решетку. Это все, что тебе нужно сделать, парень. Ты же не хочешь меня убить. Я безоружен. Разве чувство вины не съест тебя изнутри? Разве ты не проповедуешь о милосердии?

– Иногда смерть – это милосердие, – прорычал Бишоп. В его глазах мелькнула тень. Мелькнуло сомнение, колебание.

– Вот! Возьми мои наручники. У меня в кармане есть пара. Можешь надеть их на меня прямо сейчас. – Джулиан медленно опустил руку к карману куртки. Он достал наручники и протянул их. – Вот. Подойди и возьми их. Надень наручники на меня сам.

Между ними повисло долгое, напряженное молчание. Бишоп боролся со своей совестью, Джулиан задыхался, гудел от этой темной, нервной энергии, чувствуя тонкий лед между ними, безмолвно умоляя Бишопа сделать еще один шаг. Всего один.

Река не издавала ни звука – ни лед, ни темная вода под ним. Джулиан чувствовал, как она течет, словно его собственная кровь, – темная, холодная и безмолвная.

Только полоска замерзшей воды между Бишопом и водной могилой.

Что-то изменилось в поведении Бишопа. Его плечи опустились. Лицо прояснилось.

Он опустил пистолет.

– Ты заслуживаешь смерти, но не от моей руки.

Джулиан уставился на него в недоумении.

– Я не собираюсь убивать тебя. Но ты предстанешь перед правосудием. Твоя судьба будет зависеть от совета и от Бога.

Бишоп взмахнул пистолетом.

– Надень на себя наручники. Но иди ко мне, Синклер. Думаешь, я не вижу, что ты задумал? Убедись, что обошел это слабое место прямо передо мной. – Он скрипнул зубами, словно ему тяжело это говорить. – Ты же не хочешь упасть туда.

На Джулиана нахлынуло отчаяние. В конце концов, Бишоп не повелся на это. Джулиан оказался вне игры. У него не осталось ни плана, ни способа выбраться из этого.

Джулиану хотелось верить, что мать его спасет, но он уже ни на что не надеялся. Даже на нее. Если бы...

Треск.

Звук заставил их обоих замереть. Звук, который они не только услышали, но и почувствовали – сильный толчок в глубине мира.

Сердце Джулиана заколотилось. Он напряг уши, прислушиваясь, нет ли скрипа, хлопка или треска.

Он слышал свое дыхание, неглубокие вздохи Бишопа. Ветер свистел в ветвях сосен и гулял по широкой ровной поверхности реки.

А потом – сдвигающийся, потрескивающий лед, мягкий, как шепот, как вздох влюбленного.

Тот же звук. Земля под его ногами вздрогнула.

– Мы ушли слишком далеко, – сказал Бишоп. – Нам нужно вернуться. Медленно и осторожно...

Ужасный стон сотряс воздух. Лед раскололся, вздымаясь, как от взрывов. Толща льда под их ногами сдвинулась, поднялась по своей оси, опасно накренившись.

Ботинки Джулиана заскользили в сторону, Бишоп попятился назад, отпрыгивая от края, когда лед раскололся между ними, открылась огромная трещина, расщелина, похожая на рот, ухмыляющийся все шире и шире.

Лед вздохнул, словно делая передышку. Джулиан присел на корточки, широко расставив руки для равновесия, боясь пошевелиться в любом направлении, чтобы лед не рассыпался под ним.

Они удалились на пятьдесят футов. Вода здесь была глубокой, течение сильным.

Джулиана охватил ужас. Если лед провалится, его может затянуть под него. Пробиться снизу он бы не смог. Он бы утонул и замерз одновременно.

Кусок льда, на котором он стоял, подался под ним. Острый край поднялся вверх, как огромный плавник. Джулиан почувствовал, что его ботинки скользят по склону, сцепление с поверхностью подводит, уклон слишком крут.

Отбросив наручники, он упал на грудь и, как моллюск, прижался к перевернутой плите. Она была размером с автомобиль, не больше.

Угол наклонился на девяносто градусов. Джулиан соскользнул в воду ногами. Он погрузился вниз, изо всех сил пытаясь уцепиться за лед, чтобы удержать над поверхностью как можно большую часть своего тела.

Затем он погрузился по пояс, по ребра, а потом по грудь.

Жестокий шок от холода ошеломил его, выжал дыхание из его легких.

Он отпустил плиту и бил по воде руками, которые уже казались ледышками, брызгаясь и пинаясь, брызгаясь и барахтаясь в поисках ближайшего выступа твердого льда.

Расколотые плиты скреблись и стукались друг о друга. Течение прижимало его к выступу и дергало за ноги. Его куртка, зимние штаны и слои одежды наполнились водой. Все вдруг стало тяжелее на пятьдесят фунтов, а ботинки – как якоря.

Джулиан с трудом, отчаянно цеплялся за лед. Вблизи лед оказался толстым, пузырчатым и изрезанным десятками трещин. Уродливый, желтоватый и суровый.

Дрянной лед. Ничего красивого в нем нет.

Он смахнул воду с глаз, капли уже примерзли к ресницам. Сильно дрожа, посмотрел на Бишопа, который стоял в шести или семи футах от отверстия во льду.

Бишоп смотрел на Джулиана с шоком и чем-то похожим на благоговение на лице. Его пистолет безвольно свисал с боку.

– Помогите мне! – закричал Джулиан. – Я тону!

Бишоп ничего не сказал.

– Дай мне руку! Спаси меня!

Очень осторожно Бишоп сделал шаг назад. Затем еще один.

Паника сжала грудь Джулиана. Ему стало так холодно. Холоднее, чем когда-либо в жизни. Он чувствовал, как замерзают его клетки, как холод обжигает нервные окончания.

– Ты не можешь этого сделать! Ты не можешь оставить меня умирать!

Бишоп просто смотрел на него, его лицо оставалось бесстрастным, нечитаемым.

Он не собирался помогать. Он собирался стоять и смотреть, как Джулиан умирает.

– Где твоя вера, Бишоп? – кричал он. – Где теперь твой Бог?

– Бог – это любовь. Любовь справедлива, – произносил Бишоп как песнопение, как молитву. – Бог есть справедливость. Это справедливость.

– Нет! – закричал Джулиан. – НЕТ!

– Дафна Бишоп, – четко, глубоко и внушительно произнес Бишоп своим баритоном. Звук эхом разнесся по льду. Он заполнил уши Джулиана и срикошетил внутри его черепа. – Хлоя Бишоп. Юнипер Бишоп.

Джулиан скреб по льду онемевшими пальцами, но все бесполезно. Он умирал. Он скоро умрет.

– Да помилует Господь твою душу, – проронил Бишоп. – Ибо у меня не осталось ничего, что я мог бы дать.

Рев крови в ушах Джулиана стал медленным и вялым. Он не мог разобраться в происходящем в своем затуманенном мозгу. Это не имело смысла. Все это неправильно.

Это Бишоп должен был умереть в ледяной воде, а не Джулиан. Это должен быть не он.

Он смотрел на Бишопа в шоке, в растущем отчаянии, но Бишоп ничего ему не предлагал. Вообще ничего. Он просто стоял и ждал – молчаливый свидетель.

Как и холодный и жестокий пейзаж, злобная зима, жадная река, всасывающаяся в него, тягучая, тянущая, стремящаяся утащить его под воду.

Секунды тикали, как бомба, отсчитывающая время до нуля. Холод словно тисками выдавливал из него силы и жизненную энергию, высасывая саму жизнь из его вен.

Он перестал дрожать, смутно осознавал Джулиан. Его зубы перестали стучать. Ему больше не было холодно. Он не чувствовал ничего подо льдом, даже течение не тянуло его за ноги.

Он не чувствовал своих конечностей. Они мертвы. Ноги – мертвы. Руки – мертвы. Его сердце – мертво.

– Это был не... только я, – выдавил он сквозь онемевшие губы.

Может быть, в нем заговорило чувство вины. Или глубоко запрятанный гнев. Ненависть, в которой он не мог признаться даже самому себе.

Он уходил вниз. Он не должен идти вниз один.

– Скажи мне, – потребовал Бишоп.

– О-она знает... все. Она всегда знала. Она делает вид, что не знает, чтобы лучше себя чувствовать. Она та, кто одобрил это, одобрил все. О-она отправила меня в ту ночь к камере.

Бишоп застыл на месте. Его пристальный взгляд впился в душу Джулиана.

– Назови ее имя.

Холод забирал его. Его мозг превратился в плотную, набитую ватой оболочку. Все отдалялось и расплывалось.

Течение все сильнее и сильнее тянуло его бетонные ноги. Его онемевшие пальцы едва могли ухватиться за лед.

Джулиан подумал о ключе, все еще привязанном к кирпичу где-то в этой же реке. Вспомнил о своем ненавистном брате, который теперь тоже мертв. Он думал о Ноа, лучшем друге, который его предал.

Его разум помутился вокруг одного яркого осколка, последней вещи.

И он ответил:

– М-моя мать. Розамонд Синклер.

Джулиан отпустил руки. Холодная темная вода потянула его вниз, вниз, вниз в свои тенистые глубины. Вниз и вдаль.

Глава 51

Розамонд Синклер

День тридцать пятый

Сыновья Розамонд Синклер были мертвы.

Оба. Сначала Гэвин, злонамеренно убит. И теперь Джулиан, провалился под лед.

Его смерть не случайность. Она точно это знала. Один из все еще преданных ей полицейских заметил Аттикуса Бишопа у реки вместе с ним.

Джулиана убили так же точно, как и Гэвина.

Сокрушительное горе пронзило ее. Горе, потеря и ужасная черная ярость. Она дрожала от гнева. Тряслась от него. Все ее тело лихорадочно билось от ярости, от ненависти, от неутомимого желания уничтожить все, до чего она могла дотянуться.

С рыком негодования она крутанулась и схватила старинную фарфоровую тарелку из стопки, стоявшей на стойке в ожидании, когда ее уберут.

Розамонд бросила ее изо всех сил. Тарелка ударилась о стену на противоположной стороне кухни и разбилась на несколько частей. Она схватила следующую тарелку и запустила ее тоже.

Фарфор разбился вдребезги. Грохот отдавался у нее в ушах.

Она разбила все тарелки, миски и блюдца, которые у нее были, пока сотни керамических осколков не заблестели на деревянном полу. Ее ухоженные руки сжались в трясущиеся кулаки, все тело дрожало от черной ярости.

– Ты закончила? – спросил Маттиас Саттер.

Она почти забыла о нем.

Розамонд повернулась к нему лицом, ее грудь вздымалась, лицо и шея пылали жаром. Адреналин покинул ее тело.

На нее надвигалась тьма. Огромная воющая пустота.

Ее тщательно выверенный контроль дал трещину, в фасаде, над которым она так старательно работала, появились изломы. Все, что она могла видеть, стало красным. Горе и ярость смешались в токсичное, радиоактивное месиво, разъедающее ее внутренности. Она сходила с ума.

Маттиас тихо сидел на другой стороне острова, спина прямая, в одной руке бокал вина каберне совиньон.

– Что ты собираешься делать?

– Я хочу сжечь весь этот город дотла, – прошипела Розамонд.

Маттиас нахмурил брови.

– Возможно, это немного... преждевременно.

– Я отдала этим людям все! Все, что у меня есть! И все равно они предали меня.

Она посвятила свою жизнь Фолл-Крик. Весь стресс, бессонные ночи, политика и игры – она взяла все это на себя. Ей за это не платили. Черт, кто знал, заплатят ли ей когда-нибудь вообще.

Тем не менее, она охотно взяла на себя это бремя. Она пошла на необходимые жертвы, чтобы защитить город.

Благодаря ей Фолл-Крик избежал бедствий. Благодаря ей этот город остался цел и невредим.

У каждого жителя была еда на столе, чтобы удовлетворить их потребности, и дрова, чтобы согреть их детей – у каждого послушного жителя, во всяком случае. Она знала, что им нужно, даже раньше, чем они сами. Она знала, что нужно, и у нее хватило мужества и стойкости сделать так, чтобы это произошло.

Какой еще город или поселок может сказать такое? Конечно, ни один в Мичигане. Возможно, ни один во всей стране.

Она добилась этого. Никто другой.

Чем город отплатил ей за ее неизменную щедрость? Неблагодарностью, нытьем и неуважением. Предательством и изменой. Смертью ее сыновей

Она и подумать не могла, что потеряет своего драгоценного Гэвина. Или Джулиана. Ее сыновья были для нее всем.

Что она имела без них?

Только город. Только «Винтер Хейвен». Только ее наследие.

Ярость пронзила ее насквозь, рассекая горе, как нож. Праведное негодование.

– У меня отняли сыновей. Их убили... несогласные. Террористы. Я не успокоюсь, пока мы их не уничтожим. Пока мы не уничтожим эту угрозу для Фолл-Крик раз и навсегда!

Маттиас кивнул.

– Не позволяй эмоциям завладеть тобой. Они только помешают тебе видеть ясно, чтобы выполнить работу.

Он прав. Она сделала глубокий, успокаивающий вдох. Взяла свои эмоции под контроль.

Она – Розамонд Синклер. Она не сгибалась под давлением, каким бы огромным оно ни оказывалось, какими бы грозными ни были враги, выступившие против нее.

Она не сломлена. Она никогда не сломается.

Она сохранит силу и мощь, которые так тщательно накапливала. Ее нельзя победить.

Розамонд стряхнула керамический осколок с угольной юбки-карандаш. Расправила плечи и заправила светлые волосы за уши. Она не произнесла ни слова, пока не восстановила контроль над собой и не похоронила свое горе где-то в глубине души.

– Ты прав, Маттиас, – ровно выговорила она. – Спасибо за напоминание.

– Что ты хочешь сделать?

– Я хочу, чтобы они умерли. – Она перечислила их, загибая наманикюренные пальцы. – Лиам Коулман. Аттикус Бишоп. И все остальные, кто им помогал и пособничал. Все, кто имеет к ним отношение – они сдохнут.

– На этот раз нам нужно действовать осторожнее. Они хорошо обученные солдаты. Я не хочу терять больше людей без необходимости.

– Только не затягивай. Я не усну, пока мои сыновья не будут отомщены.

– Все будет сделано. – Маттиас сделал глоток вина. Он поставил хрустальный бокал на мраморный остров. – А что насчет шефа Шеридана?

Розамонд напряглась. Она заботилась о Ноа. И о Майло.

Разве она не взяла Ноа и Майло под свое крыло после исчезновения его жены? Она относилась к ним как к родным. Лучше, чем семья.

Она годами готовила Ноа, чтобы он стал одним из ее самых верных и послушных доверенных лиц. Джулиан был слишком вспыльчив, чтобы решать некоторые политически деликатные вопросы.

Гэвин демонстрировал абсолютную надежность в работе с нежелательными людьми, с которыми ей требовалось разобраться. Однако он проявлял слишком... экстремальные... наклонности.

Ноа отличался спокойствием, уравновешенностью, выступал в роли миротворца. Им легко управлять, манипулировать. Не говоря уже о моральной слабости, хотя ему нравилось считать себя не таким.

Но при этом Ноа постоянно предпочитал окружать себя недовольными, подстрекателями и нарушителями спокойствия. Его дружба с пастором-бездельником Аттикусом Бишопом. Со сварливой старухой Молли Динг и ее взбалмошной внучкой, которая, казалось, всегда появлялась в неподходящее время в неподходящих местах.

У всех хватало недостатков, даже у Ноа. Розамонд могла их почти не замечать. Она и не замечала, до сих пор.

До Ханны. Ханна Шеридан и ее бойкий солдат.

Одна мысль о человеке, убившем Гэвина, наполняла Розамонд кипящей ненавистью. Черной яростью, которая угрожала ее тщательному контролю.

Ханна. Слабая, мерзкая женщина, распространяющая злобную ложь о ее драгоценном сыне, когда он лежал мертвый в земле, не имея возможности защитить себя. Кем, черт возьми, она себя возомнила?

Розамонд глубоко вздохнула и взяла свои эмоции под контроль. Маттиас прав; она не могла позволить себе действовать необдуманно.

Она гордилась своей практичностью. Такие недостатки, как мораль и этика, не лишали ее способности руководить. Она всегда поступала так, как необходимо.

Розамонд не боялась отдать приказ о смерти Ханны. Ей хотелось прямо сейчас повернуться к Маттиасу и произнести эти слова. По правде говоря, она бы с удовольствием посмотрела, как они все умрут. Солдат. Пастор. Девица.

И все же Ханна что-то значила для Ноа. А Ноа представлял собой неотъемлемую часть стратегии Розамонд. С уходом Гэвина и Джулиана он нужен ей больше, чем когда-либо.

Если бы Ханна умерла сейчас, даже в результате какого-то страшного несчастного случая, реакция Ноа оказалась бы в лучшем случае непредсказуемой. С кончиной Ханны придется подождать. Пока что.

Розамонд не дура. Она знала, что число ее союзников сокращается. Поддержка Ноа не относилась к числу необязательных. Он для нее просто необходим.

До тех пор, пока у нее есть Ноа в качестве начальника полиции и Маттиас со своим ополчением за спиной, она будет в порядке.

– Я знаю, как справиться с Ноа, – заверила она. – Я точно знаю, за какие ниточки дергать. Он находится под нашим полным контролем и останется таким.

Маттиас кивнул.

– Я вижу в этом мудрость. Он будет держать других копов в узде. А одобрение начальника полиции обеспечит тот блестящий налет респектабельности, о котором ты, похоже, так заботишься.

Она бросила на него острый взгляд.

– Не стоит недооценивать это. Большинство людей просто ищут причину, чтобы покориться. Они кроткие, как овцы. Авторитет – самый старый и самый полезный инструмент в книге.

– Запомню. – Маттиас взболтал вино в своем бокале. Под подвесным освещением темная жидкость казалась красной, как кровь. – А остальные жители города?

Розамонд осторожно ступала по полу, избегая разбитого фарфора. Она потянулась к своему бокалу с вином. Он почти опустел. Неважно. В подвале у нее еще много вина.

У нее имелось все необходимое. Это место напоминало крепость, набитую припасами на годы вперед. И со своей личной армией она могла его защитить.

За последние несколько недель она многое потеряла, но не все. У нее все еще остался этот город. У нее все еще сохранялось ее наследие. И она будет бороться за него до последнего вздоха.

– Мы должны послать сообщение. Громко и ясно. Неподчинение не допустимо. Любой, кто не согласен, не получит еды. Больше никаких нахлебников.

– Считай, что это уже сделано. – Маттиас взболтал вино, но не стал пить. – И, возможно, пора завязывать с этим твоим Советом. Они только и делают, что жалуются и сдерживают прогресс.

– Я подумаю над этим.

Розамонд изучала Маттиаса. Хотя их разделяло расстояние последние несколько лет, она и ее кузен всегда поддерживали близкие отношения. Они росли вместе; их отцы были братьями, которые поддерживали абсолютный контроль над своими семьями и правили железными кулаками.

Они понимали друг друга так, как другие никогда бы не поняли.

Маттиас не испытывал такой привязанности к городу, как Розамонд. Он не руководствовался гневом и обидой, как Джулиан. Он не хотел править, руководить или узурпировать ее роль.

Он был хитрым и жестоким. Как и Розамонд, мораль не играла никакой роли в принятии им решений. Если у него и есть какой-то недостаток, то это жадность. Он любил красивые вещи.

Хоть он и член семьи, но все же разумнее держать его в довольстве. И близко.

Розамонд подняла бокал за Маттиаса.

– Твоя преданность не остается незамеченной, кузен. И не останется неоцененной.

– За верность. – Маттиас широко улыбнулся. – И за «Винтер Хейвен».

Она сделала длинный, глубокий глоток, стараясь не размазать свою рубиново-красную помаду. Розамонд не улыбнулась в ответ.

– За «Винтер Хейвен».

– Мне в голову пришла отличная идея, – задумчиво проговорил Маттиас. – Как отправить послание. И наказать виновных.

– При условии, что они заплатят за то, что сделали.

Его темные глаза сверкнули.

– О, они заплатят.

Розамонд крепче сжала ножку своего пустого бокала. Она все равно добьется успеха. Она будет править. И она уничтожит всех, кто встанет на ее пути.