Текст книги ""Фантастика 2024-7". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Светлана Нарватова

Глава 10
Утро обманутых надежд

Сегодня утром двадцатипятилетний Геннадий Смирнов, более известный широким массам как Гена Мутный, проснулся в прекрасном настроении. Во сне его окружали сплошь герцоги, бароны, графы да всякие принцы с виконтами, одетые в вычурные старинные наряды. Они кланялись перед ним, покачивая плюмажами на широкополых шляпах и выделывая ногами забавные па и фуэте, беспрестанно улыбались и повторяли на все лады: «О, мой король», «Сир», «Ваше величество».

А потом Гена очутился на званом пиру. Он сидел на резном троне во главе длинного, заставленного изысканными кушаньями и заморскими яствами стола. Вино лилось рекой. Гости желали «его величеству Геннадию Великолепному» долгих лет жизни и щелкали пальцами, веля слугам нести богатые дары.

Гену обкладывали подарками со всех сторон. Среди подношений преобладали золотые и серебряные кубки тончайшей работы, бриллианты, самоцветы и сундуки с несметными сокровищами. Были там и картины известных художников, и отрезы дорогих тканей, и мраморные скульптуры, и даже филигранной работы и точности модели парусных кораблей из ценных пород дерева.

Гена ничуть не удивился, когда перед троном в огромной куче подарков вдруг ни с того ни с сего появились яркие коробки со смартфонами, телевизорами, игровыми приставками и прочей техникой. А когда в торжественный зал сквозь распахнутые двери, басовито рокоча двигателем и мигая фарами, вкатился красный гоночный «феррари», Гена засвистел и заулюлюкал от удовольствия.

Он слез с трона, внезапно оказавшегося на вершине высокой горы из подношений. Потревоженное золото и драгоценности звенящими ручьями покатились вниз по крутым склонам. Гена важно вышагивал позади сверкающих потоков, свысока глядя на павшую ниц пред ним знать его могучего королевства. Каждый шаг Гены сопровождали влетающие в открытые стрельчатые окна залы радостные вопли толпы. Чернь тоже хотела выказать любовь и почтение монарху в столь торжественный день и распевала песни на огромной площади перед замком.

Стоило Гене спуститься с горы, к нему подошел первосвященник в золоченых одеждах и с тиарой на голове. В правой руке он сжимал изогнутый сверху полукольцом деревянный посох, а в левой держал украшенную бриллиантами, рубинами, сапфирами, яшмой и изумрудами золотую корону с лепестками в виде дубовых листьев.

Рядом с патриархом семенил служка в плотно облегающей худое тело красно-синей одежке. Бубенчики на шутовском колпаке и загибающихся кверху носах невероятно длинных пуленов тихо позвякивали в такт его мелким шажкам.

Первосвященник отдал посох служке. Тот благоговейно прижал его к себе. На лице мальчишки появилось выражение блаженства, словно он получил самую желанную вещь в жизни. Держа корону обеими руками, патриарх склонился в почтительном поклоне. После чего выпрямился и со словами «ваше величество» водрузил королевскую регалию на голову Гены.

Толпа одобрительно взревела, как будто следила за происходящими в замке событиями через установленные на площади большие экраны. В тот же миг раздался оглушительный перезвон, словно все церкви и храмы в Генкином королевстве разом забили в колокола.

Гена рывком сел в кровати, хлопком ладони выключил дребезжащий на тумбочке будильник и громко зевнул. Ночные видения быстро таяли, как утренний туман. Через минуту он помнил обрывочные фрагменты, а через пять забыл все, что видел и испытал во сне, кроме ощущения собственного величия.

Сон подарил Мутному не только отдых после тяжелого во всех отношениях прошедшего дня и связанные со всеобщим обожанием и почитанием приятные мгновения. Он дал ему возможность примерить на себя личину важного и значимого человека, а главное, наполнил уверенностью в собственных силах и предчувствием успеха. Гена не сомневался, что сегодня затяжная черная полоса в его жизни наконец-то закончится.

Смирнов заправил кровать, умылся, оделся и прямиком из домика для техперсонала парка направился в столовую. Там он еще раз уверился в отличном начале счастливого дня. Мало того что народу в столовой было немного и больше половины столиков оказались свободными, так ему еще и досталась двойная порция так любимых им оладий с черничным вареньем и молочный коктейль с торчащей из шапки воздушной пены полосатой соломинкой. Обычно он долго стоял в очереди, а когда подходил к раздаче, получал соскобленную со дна и стенок огромного котла подгоревшую рисовую кашу и стакан чуть теплого кофейного напитка с плавающими на поверхности паутинками молочных пенок.

Геннадий расценил это как добрый знак и после завтрака прямиком направился к начальнику летного отряда. Последние три недели визиты к Семену Карловичу Быстрицкому заканчивались для парня неудачно. В самый первый раз Карлсон, как за глаза звали Быстрицкого за легкий нрав, выпуклое брюшко, круглое веснушчатое лицо и задорно торчащие в стороны светло-каштановые волосы, отказался рассматривать заявление Мутного на допуск к полетам, сославшись на позднее время и усталость после долгого трудового дня.

– Завтра заходи, – сказал Семен Карлович в тот вечер, легкими хлопками по спине подталкивая визитера к двери.

На следующий день Карлсон с утра умотал по делам и, как потом узнал Гена, вернулся ближе к ночи. Разумеется, ни о каком приеме уже не могло быть и речи. Потом Смирнов не смог попасть к начальнику из-за огромной толпы посетителей. Он неоднократно заглядывал в приемную узнать, есть ли какие подвижки, и всякий раз уходил несолоно хлебавши.

Хотел на днях снова напомнить начальнику о себе, но с понедельника по четверг с раннего утра и до поздних сумерек торчал в ремонтном цеху, куда его определили в помощь механикам до дальнейшего решения его судьбы. Механики оказались не промах и свалили на неожиданного помощника регламентные работы по плановому обслуживанию и текущему ремонту воздушных машин, а сами исчезли в неизвестном направлении.

Гена попал в немилость после аварийной посадки служебного вертолета. Его отстранили от полетов до выяснения причин нештатной ситуации. И хотя комиссия установила, что это не действия пилота привели к выходу двигателя из строя, а халатность технического персонала, Мутного не спешили возвращать в отряд.

Из-за беззлобности, мягкого характера и уникального свойства находить приключения на пятую точку Гена стал идеальным козлом отпущения. Над ним шутили все кому не лень. Нередко подобные приколы и розыгрыши переходили грань приличия.

Однажды в шкафчик Гены засунули привязанную к пакету с нечистотами хлопушку. Причем умудрились сделать это так, что, когда он открыл дверцу, бурая дурно пахнущая жидкость забрызгала его с головы до ног. В другой раз в его летные ботинки насыпали перца. Сразу Гена этого не заметил, а когда ноги вспотели, было уже поздно. Хорошо хоть в тот день его вылет отменили из-за выявленной в последнюю минуту технической неисправности. В противном случае неизвестно, чем бы закончился для Гены и закрепленного за ним вертолета этот далеко не безобидный розыгрыш.

Подобных издевок в отношении Гены было пруд пруди. Пилоты устраивали пари и даже соревновались между собой, кто лучше, в их понимании этого слова, подшутит над парнем с отрешенным взглядом и мечтательной улыбкой на лице. Любовь к розыгрышам приняла такие масштабы, что пилотам стало мало одной жертвы. Они начали подшучивать друг над другом, порой доводя дело до драк.

Быстрицкому надоел разгул безбашенного веселья. Он искал способы прекратить подрывающие дисциплину выходки личного состава и наконец-то нашел. Случай с аварийной посадкой стал для него удобным поводом убрать Гену из летного отряда. И хотя он не был до конца уверен в действенности выбранного метода, время доказало его правоту.

Как только Мутного убрали, хромающая на обе ноги дисциплина пошла на поправку. Пилоты оставили дурацкие шуточки в прошлом, и в отряде воцарился прежний покой. Оставалось надежно держать оборону от Гениных поползновений вернуться в расположение воздушного патруля.

Карлсон подошел к вопросу со всем тщанием. Он попросил пилотов и механиков, чтобы те его информировали о передвижениях Гены, и старался улизнуть из кабинета, когда Мутный направлялся к нему.

Если это по какой-либо причине не удавалось, секретарша отрабатывала обещанную десятипроцентную прибавку к ежемесячной премии, увлеченно вешая лапшу на Генины уши. При этом она так самозабвенно врала, что нередко путалась в собственной лжи и говорила взаимоисключающие вещи. Как-то раз она заявила, что Семен Карлович покинул пределы парка и, вероятно, появится на работе только через пару дней, а когда Гена уходил, посоветовала заглянуть после обеда. Дескать, к тому времени совещание в офисе управляющего закончится и начальник будет на месте. К счастью для лгуньи, Гена пропустил ее слова мимо ушей. Узнав, что Быстрицкого нет в кабинете, он переключился на думы о чем-то своем и покинул приемную, слушая женскую трепотню вполуха.

Помимо секретарши, живой бастион против Гены выстраивал не занятый на работах техперсонал парка. Карлсон массовой рассылкой отправлял на ПДА сотрудников призыв создать массовку, и все, кто хотел подзаработать немного деньжат и находился неподалеку от епархии начальника летного отряда, бежали в приемную, где в меру сил и способностей изображали очередь.

Этим утром удача действительно повернулась к Геннадию лицом. Так совпало, что секретарша взяла отгул на полдня, никто из добровольных информаторов не предупредил начальника о намерениях Мутного, а ПДА Быстрицкого был в тот момент на последнем издыхании.

Заметив в окно уверенно шагающего Геннадия, Карлсон потерял драгоценное время на возню с наладонником. Если бы он заранее знал, что проклятый прибор вырубится за долю секунды до отправки сообщения, то не стал бы возиться с ним. Начальник слишком поздно рванулся к двери, не успел повернуть барашек замка и оказался один на один с нежелательным посетителем.

– Доброе утро, Семен Карлович! Вы не представляете, как я рад вас видеть! – воскликнул Гена, столкнувшись на пороге лицом к лицу с начальником.

«Зато я не рад», – подумал Быстрицкий и удивленно приподнял брови:

– Геннадий? Почему ты здесь? Тебе предписано заниматься плановым обслуживанием летного парка.

– Так все уже сделано, Семен Карлович, и текущий ремонт, и обслуживание. Я рапорт принес.

– Какой рапорт? О чем?

– Как о чем? – растерялся Геннадий. Он надеялся, Карлсон ждет не дождется, когда он снова вернется в отряд, а тот, оказывается, и не вспоминал о нем все это время. – О возобновлении полетов.

– А-а, так ты об этом рапорте говоришь. Я думал, ты пришел просить о переводе в ремонтную службу. Хотел ходатайство управляющему писать, чтобы тот положительно рассмотрел твою просьбу и дал указание отделу кадров.

– Какой перевод, Семен Карлович? Какая ремонтная служба? Да я без неба жить не могу. Возьмите меня обратно в летный отряд. Вы же знаете, не я виноват в той аварии. Наоборот, я сделал все возможное для спасения машины.

– Да я-то знаю, Геннадий, только вот у начальства на твой счет другое мнение. Управляющий не хочет восстанавливать тебя в качестве пилота, – солгал Быстрицкий не моргнув глазом. – Уж как я ратовал за тебя, а он все одно ни в какую. Нет, говорит, не будет Смирнов летать, пока я тут управляющим работаю. Вот как уволюсь, делайте с ним, что хотите, а до тех пор пусть с механиками вертолеты ремонтирует. – Карлсон печально вздохнул и развел руками с удрученным видом: – Сам понимаешь, Гена, никак твое прошение удовлетворить не могу.

– И что мне теперь с рапортом делать? – спросил Геннадий дрожащим от разрушенных надежд голосом.

– Не знаю, – пожал плечами Семен Карлович. – Хочешь – порви, ну или мне отдай. Вдруг Моргенштейн насчет тебя передумает, а я как возьму да рапорт твой из кармана достану и под руку подсуну: мол, извольте, Ефим Соломонович, визу одобрительную поставить. – Быстрицкий похлопал огорошенного посетителя по спине: – Так что ты, Гена, раньше времени не переживай. Кто знает, как все в жизни повернется. Сегодня пешком ходишь, а завтра, может, снова летать начнешь. Как там в народе говорят: от сумы да от тюрьмы не зарекайся… от любви до ненависти один шаг… из грязи в князи. Не совсем в тему, но суть ты понял. Да, Гена?

– Угу, – кивнул окончательно раскисший Смирнов. От прекрасного утреннего настроения не осталось и следа. – Понял. И вспомнил еще одну народную мудрость.

В глазах Семена Карловича засветился интерес:

– Ну-ка, ну-ка, поделись.

– Каждый сверчок знай свой шесток.

Гена развернулся и, поникнув головой, вышел из кабинета.

– Ф-фу, отбрехался, – еле слышно пробормотал Быстрицкий, захлопнул дверь и с видом победителя направился к столу. Радость от одержанной над Смирновым победы грела его, словно солнце в разгар погожего дня. Он давно не чувствовал себя так легко и свободно.

* * *

Горечь и разочарование нарастали внутри Геннадия как снежный ком. Он чувствовал себя обманутым. И ладно бы кто-то другой его надул, было бы не так обидно. Подумаешь, обвели вокруг пальца. Первый раз, что ли? Больнее всего Гене было оттого, что он обманул сам себя, а это уже ни в какие рамки не лезло. Выходит, он встал на один уровень с другими плохими людьми, кто вешал ему лапшу на уши чуть ли не каждый день, преследуя корыстные интересы.

Гена понимал, когда его облапошивали ради пары-тройки лишних часов отдыха во время рабочего дня или выманивали деньги, придумывая нелепицы про больных домашних животных и родственников, но ничего не мог с собой поделать. Его сердобольность, человеколюбие и желание помочь каждому играли с ним злую шутку. Он брал чужую работу, давал деньги в долг, зная, что их не вернут, и делал все, о чем его просили, в глубине души лелея надежду, что он не такой, как обманывающие его люди. Он искренне верил, что безропотным выполнением любой даже самой глупой просьбы делает мир лучше, чище, светлее. Верил Гена и в то, что не способен никого обмануть, в том числе и себя. А сегодня его чистая и незамутненная вера в собственную исключительную безгрешность разбилась, как хрустальная ваза, на мириады сверкающих осколков.

Шагая на негнущихся ногах, как на ходулях, Гена приближался к вытянутому в длину ангару. Раскрытые настежь ворота показались ему жадно распахнутой пастью. Расположенные над ними черные провалы квадратных окон добавляли полукруглой постройке из металла сходства с торчащей из земли головой стального гиганта. Раньше он не замечал ничего подобного, а сейчас чуть ли не костным мозгом ощутил расползающийся внутри него иррациональный страх. Он почувствовал, как здание засасывает его в себя, словно трясина, как оно пытается его сожрать, проглотить вместе с потрохами, навеки сделав частью себя.

Гена остановился. С минуту он смотрел на раскрытые ворота, не решаясь сделать шаг, потом передернул плечами и тряхнул головой, будто пытаясь прогнать наваждение, и упрямо зашагал вперед.

Внутри ремонтного цеха было сумрачно. Пахло пылью и характерной для гаражей и мастерских смесью технических запахов. Вертолет, с зачехленными брезентом стеклами кокпита, стоял посреди ангара, плавно покачивая лопастями на легком сквозняке.

Гена скользнул взглядом по механикам в заляпанных маслом синих рабочих комбинезонах. Мужики сидели на поставленных на попа скрипучих ящиках перед импровизированным столом из положенной на перевернутую вверх дном алюминиевую флягу широкой доски и занимались привычным для них делом. На аккуратно расстеленной поверх доски газетке лежали крупно нарезанные хлеб, колбаса, сыр, свежие помидоры и соленые огурцы. В руках механики держали стаканы с мутным пойлом.

– С утра не выпил, день пропал, – любил повторять один из этой парочки.

Худосочного мужичка с непомерно большой головой относительно тощего тела прозвали Сизарем за страсть к выпивке и специфический цвет носа. Гена ни разу не видел его трезвым. Всякий раз, когда их пути-дорожки пересекались, Сизарь был или с глубокого похмелья, или под градусом. Несмотря на любовь Сизаря к спиртному, Геннадий поддерживал с ним ровные отношения. Вечно пьяного механика не интересовали чужие дела, он не лез ни к кому в душу, не требовал поговорить с ним за жизнь и не выяснял, кто его уважает, а кто терпеть не может.

Зато его приятеля, низкорослого крепыша с колючими глазками и волосатой бородавкой на сильно выступающем вперед подбородке, Смирнов на дух не переносил. Заноза отвечал ему взаимностью и не упускал случая позубоскалить над отстраненным от неба пилотом. Вот и сейчас он пустил в ход острый как бритва язык, стараясь как можно больнее задеть Гену:

– Эй, Мутный, а ты че такой мутный, ась? Никак в столовке слопал чой-то не то? Ты ж обычно горелую кашу жрешь, а тут оладьи с вареньем взял. Харя не треснула от такой жратвы?

Гена посчитал выше собственного достоинства отвечать на глупые подколки Занозы и проследовал к поставленному на прикол вертолету. На этой машине он когда-то летал над парком, чувствуя себя свободным, как птица, и ощущая единение с подрагивающим от невероятной мощи стальным телом. Если ему не суждено подняться в небо, так пусть хоть вертолет вернется в родную стихию. С этой мыслью Гена взял гаечный ключ из кучи валяющихся на полу инструментов, среди которых затесались маленький топорик и пудовая кувалда на длинной ручке. Он только хотел заняться делом, как его легонько толкнули кулаком в спину.

Занозе не понравилось спокойствие, с каким Мутный отреагировал на его реплики. Он привык видеть разный спектр эмоций на лицах избранных им для упражнений в острословии жертв. Растерянность, смущение, робость его забавляли. Искаженные гневом, яростью и злостью физиономии доведенных им до отчаяния людей не пугали его, а, наоборот, еще больше раззадоривали.

Невысокий рост механика компенсировался коренастой фигурой, широкими плечами, недюжинной силой в руках и ногах и годами упорных тренировок. В далеком прошлом Заноза был мастером спорта международного класса по самбо и греко-римской борьбе. Он специально провоцировал людей и, когда те пытались проучить нахального шутника, применял в действии полученные навыки. Ему нравилось видеть унижение и боль в глазах еще недавно крутых смельчаков. Нравилось чувствовать себя выше других. Нравилось диктовать свою волю всем без исключения.

Поначалу так было и с прикомандированным к механикам пилотом. Заноза издевался над ним, как ему вздумается, а тот на все сто оправдывал его ожидания, ведя себя как половая тряпка. Но сегодня Мутный перешел грань допустимого: проигнорировал отпущенные в его сторону остроты. Причем, по мнению Занозы, отменные остроты самого высокого качества.

Подобного пренебрежения к собственной персоне механик простить не мог. Ко всему прочему, ему показалось, что Сизарь нахально лыбится, наблюдая за унижением напарника, а это ни в какие рамки не лезло.

Заноза не стал трогать коллегу. Пьяная улыбка исчезла с рожи Сизаря, а в глазах появился страх, когда он увидел звериный оскал на лице собутыльника. Этого Занозе с лихвой хватило в качестве извинений. Он решил проучить посмевшего дерзить ему неподобающим поведением пилота, причем сделать это так, чтобы ни у кого больше не возникло желания игнорировать его шутки.

Механик откупорил бутыль с самогоном, наполнил стакан чуть ли не до краев. Встал со скрипнувшего под ним ящика и двинулся к вертолету, держа стакан с белесой жидкостью в одной руке, а другой вынимая зажигалку из кармана. Он подошел к Мутному, слегка ткнул его кулаком в спину чуть пониже лопатки. Когда тот повернулся, вылил самогон из стакана на голову много возомнившего о себе пилота и чиркнул зажигалкой.

Гена отпрыгнул назад, едва Заноза облил его пахнущим сивухой пойлом. Это уберегло парня от ожогов, а может быть, и спасло жизнь, ведь в ремонтном цеху, в нарушение правил пожарной безопасности, не было огнетушителей. Давно тлеющая в душе Геннадия искра тщательно скрываемой злости на несправедливость окружающего мира вспыхнула ярким пламенем. Как будто ураганный ветер раздул оставленный туристами костер, и огонь из милого кроткого зверька в мгновение ока превратился в бушующего дракона.

– Убью! – Гена швырнул в Занозу гаечный ключ, резво наклонился за кувалдой, а брошенный им инструмент отскочил от груди механика, словно от стены, и со звоном брякнулся наземь. – Сдохни, тварь! – заорал Смирнов жутким голосом, с кувалдой наперевес надвигаясь на обидчика.

Теперь страх появился во взгляде Занозы. Он не ожидал подобной прыти и яростной злобы от вечно забитого и тихого, как мышь, пилота. Тот казался ему идеальной жертвой, неспособной сказать лишнего слова в свою защиту, не говоря уж о том, чтобы дать отпор.

– Эй, Мутный, ты чего? Я пошутил, – проблеял он дрогнувшим голосом, пряча зажигалку в карман. Безнаказанность, с какой он издевался над избранными для потех людьми, сыграла с ним злую шутку. Он привык к безропотности и терпению жертв, привык делать с ними все, что ему заблагорассудится, и растерялся, не зная, как вести себя в подобной ситуации.

– Я не Мутный! Меня зовут Геннадий Андреевич! Понял, мразь?

– П-понял, – кивнул механик.

Сизарь протрезвел, как только Заноза облил Мутного самогоном, и теперь ошалело пялился на разворачивающееся перед ним действо. Он видел медленно пятящегося к выходу механика и наступающего на него с остервенелым лицом пилота и не верил глазам. Даже протер их кулаками и ущипнул себя за нос, думая, что спьяну и не такое привидится, но все происходило на самом деле.

– Повтори!

– Геннадий Андреевич, – тихо сказал Заноза.

– Не слышу! – рявкнул пилот и махнул кувалдой перед собой.

Тяжелая стальная болванка просвистела в сантиметре над головой изрядно перетрухнувшего механика. Тот взвизгнул, как увидевшая крысу женщина, и заверещал фальцетом:

– Геннадий Андреич!

– Беги, ур-род, пока я тебя не пришиб! Живо!

Гена снова замахнулся кувалдой. На этот раз он не стал впустую сотрясать воздух, а разбил в щепки ящик, на котором минуту назад сидел механик. Когда пилот обрушил гнев на покрытую мятой газеткой деревянную тару, Сизарь вскочил со своего ящика и, топая башмаками, выбежал из ангара вслед за перепуганным дружком. С яростным воплем Гена кинулся вдогонку за механиками и трижды звонко жахнул кувалдой по стене ангара, вымещая на ни в чем не повинном металле накопившуюся злость.

Тяжело дыша, пилот бросил инструмент на пол, подошел к сделанному из подручных материалов столу. Хотел выпить самогонки, но передумал, унюхав исходящий из стакана Сизаря резкий спиртовой запах. Парень справедливо решил, что лучшим средством для успокоения расшатанных нервов является работа. Подобрал с пола кувалду, зашвырнул в глубь ангара, от греха подальше, и с удвоенным рвением взялся за ремонт вертолета.

Гена ковырялся в редукторе несущего винта до обеда. Почувствовав голодные позывы желудка, хотел наведаться в столовую, но глубокая неровная вмятина в стене возле раскрытых ворот заставила передумать. От утренней решимости не осталось и следа. Смирнов стал прежним застенчивым и скромным парнем, не смеющим иной раз косо взглянуть в чью-либо сторону, не говоря уж о том, чтобы оскорбить или ударить кого-то. А вот Заноза был не из тех, кто легко прощает обиды. Он вполне мог поджидать его возле столовой, чтобы с лихвой рассчитаться за пережитое унижение.

Нервно тиская пальцы рук, Геннадий покусал нижнюю губу, глядя по сторонам. Взгляд упал на импровизированный стол с грубо нарезанной закуской. Колбаса и сыр местами покрылись сверху темноватой корочкой, но выглядели по-прежнему аппетитно.

Прежде чем приступить к трапезе, Гена сходил за кувалдой. Механики могли вернуться в любой момент, и он был бы полным дураком, если бы не приготовился к их визиту. Приятная тяжесть кувалды придавала ему смелости и уверенности в собственных силах. Он хорошо запомнил выражение страха в глазах Занозы, надеялся на его здравый смысл и верил, что механик сделает правильные выводы, когда вернется в ангар и увидит Гену во всеоружии.

После обеда пилот почувствовал себя лучше. Он вернулся к вертолету и только хотел возобновить работу, как на улице послышались торопливые шаги. Страх снова оплел его холодными склизкими щупальцами. Гена схватил приставленную к выпуклому боку кабины длинную рукоятку гигантского молотка, резво повернулся лицом к воротам и напрягся в ожидании.

По долговязой фигуре вбежавшего в ангар человека Гена понял, что зря паниковал. Неожиданный визитер какое-то время стоял на пороге, давая глазам привыкнуть к царящей внутри ремонтного цеха полутьме, а когда увидел пилота, приветливо махнул рукой и двинулся прямиком к нему.

– Здорово, Мутный! Карлсон хочет тебя видеть. Велел бросить все дела и срочно идти к нему.

– Чего ему надо? – сердито буркнул Гена. Он злился на себя и на тощего юнца за приступ внезапного страха. – Я утром был у него, он меня куда подальше послал.

– А я почем знаю? – пожал плечами гонец. – Карлсон мне не докладывается. Велел позвать, вот я и зову.

Гена двинулся было к выходу из ангара, но вспомнил о зажатой в руке кувалде и вернулся к вертолету. Стук рукоятки о железо кабины послужил своеобразным спусковым крючком. Глухой звук как будто убрал выросшие внутри пилота преграды. Он снова почувствовал себя отчаянно дерзким и смелым парнем, каким был несколько часов назад, повернулся лицом к посланнику и сказал:

– А знаешь что, передай Карлсону, если он хочет меня видеть, пусть сам идет сюда.

Гонец удивленно вытаращился на Мутного. Еще никто и никогда не позволял себе таких вольностей в отношении человека, от которого напрямую зависела судьба пилотов.

– Так и передать? – неуверенно спросил он. – Слово в слово?

– Ага, – кивнул Смирнов и выставил средний палец в неприличном жесте: – Можешь вот это ему показать с наилучшими пожеланиями от меня.