Текст книги ""Фантастика 2024-7". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Светлана Нарватова

Лиза проснулась около одиннадцати утра и поняла, что больше не сомкнет глаз. Она встала с кровати, подошла к шкафу-купе с зеркальными дверцами и посмотрела на себя в отражении. Коротконогая женщина с непропорционально большой головой относительно маленького, похожего на бочонок тела. Прямые темные волосы длинными космами ниспадают по бокам одутловатого лица. Глазки крохотные, губы пухлые, нос картошкой, брови – два широких полукруга. Лиза просунула коротенькие толстые пальчики под бретельки ночной сорочки. Светлый шелк с шорохом соскользнул на пол, обнажая полные груди размером с дыни-переростки и дряблую кожу рыхлого живота, тремя толстыми складками нависающую над розовыми трусиками с забавными белыми медвежатами. Подняла полные руки над головой, встала на носочки и покрутилась перед зеркалом, разглядывая себя со всех сторон.

Зеркало не обмануть. Оно не способно по желанию наблюдателя подкорректировать фигуру, как тот же фоторедактор, но Лизе этого и не надо. Ни отвислый зад, ни целлюлит на бедрах, ни звездочки лопнувших сосудов на ногах не смущали ее. Она считала себя красавицей, ведь в ее понимании красота женщины измерялась килограммами: чем худее – тем уродливее. Поэтому для нее не существовало такого понятия, как лишний вес.

Лиза подмигнула отражению и, как была в одних трусиках, побежала в ванную. Там она разделась, залезла в душевую кабинку и приняла контрастный душ, напевая невпопад все, что лезло в голову. Ей давно не было так хорошо.

С тех пор как Лиза узнала о возвращении Зоны в занятые «Чернобыль Лэндом» земли, она как будто и не жила вовсе. Да, она регулярно встречалась с подругами, бывала на светских вечеринках, но все это как будто происходило не с ней, а с кем-то другим. Она улыбалась, отвечала на вопросы, если ее о чем-либо спрашивали, танцевала и пила коктейли. Бывало, что смеялась над удачными и не очень шутками окружающих, но делала это автоматически, как будто выполняла кем-то заложенную в нее программу. Ей казалось, что на самом деле она – спящая внутри кокона бабочка и вся эта мишура вокруг нее нужна лишь для того, чтобы помочь ей скоротать время до той поры, когда она сможет выбраться на волю, расправить крылья и снова почувствовать себя счастливой.

Сегодня она проснулась в предвкушении скорых перемен. Почти неделю назад она разговаривала с отцом. Тот сказал, Ефимчик нашелся и проходит курс восстановления после выпавших на его долю тяжелых испытаний. Из слов папули она поняла, что на это уйдет не так много времени. Может быть, со дня на день они опять будут вместе?

По-прежнему негромко мурлыкая песни под нос, Лиза выключила воду, вышла из кабинки и стянула с полки одно из уложенных в стопки махровых полотенец. Сперва она чуть подсушила волосы, потом насухо вытерлась и завернулась в мягкую ткань от подмышек до середины бедер, благо длина полотенца это позволяла.

Предчувствия не обманули ее. Спустя три минуты после того, как она, шлепая босыми ногами по паркету, вернулась в комнату, в дверь постучали.

– Входи! – разрешила Лиза, думая, что это пришла Марина. Она позвала ее, позвонив по стилизованному под аппараты тридцатых годов прошлого века вычурному телефону с трубкой из чистого золота и украшенным бриллиантами корпусом, когда надела нижнее белье и накинула на себя халат. Особняк был слишком велик, чтобы крикнуть прислугу или звякнуть колокольчиком.

Судьба свела ее с Мариной в одном из салонов красоты, где та работала рядовым мастером. Лизе понравилось, как она легко и непринужденно управляется с ее волосами и как ловко и профессионально делает макияж. После нескольких посещений «Афродиты», так называлось заведение, Лиза предложила девушке стать ее личным парикмахером и стилистом. Правда, ради этого требовалось переехать в особняк.

Лиза опасалась, что Марина откажется, и была готова пойти на уступки, но та согласилась не раздумывая. Она полгода назад приехала из Воронежа, снимала на пару с коллегой по «Афродите» однушку на окраине Москвы, отдавая за нее чуть ли не половину зарплаты, и была не прочь не только сэкономить, но и переселиться поближе к центру столицы. Ее не смущало, что жить придется в комнате для прислуги и, помимо непосредственных обязанностей, выполнять работу горничной. Вот уж чего-чего, а работы она не боялась, да и вознаграждение за труды ей пообещали больше, чем платила хозяйка салона за двадцать восьмичасовых смен в месяц.

Дверь открылась, но на пороге стояла не Марина, а дворецкий.

– Мисс Лиззи, – сказал Честертон, не решаясь войти в комнату. – Ваш папа звонить и не застать вас. Он звонить мне и просить передать хороший новость: ваш хазбэнт прилетать сегодня в Москва. Я скоро ехать за ним в эйрпорт. Вы хотеть со мной или оставаться здесь?

Лиза радостно заверещала, да так громко, что дворецкий недовольно поморщился, но быстро взял себя в руки и вернул невозмутимое выражение лица.

– Конечно, я поеду с тобой, Патрик. Когда отправляемся?

– Ваш запас десять минут, мисс Лиззи.

– Так быстро? Я не успею собраться. Поезжай-ка ты один, а я пока приготовлюсь к встрече Ефимчика. Мы так долго не виделись, я должна сразить его наповал безупречной внешностью.

Дворецкий поклонился и закрыл за собой дверь. Из коридора донеслись постепенно затихающие шаги.

– Да где ее черти носят?! – в сердцах воскликнула Лиза.

Через минуту в дверь опять постучали и в комнату, не дожидаясь разрешения, вошла молодая стройная шатенка в черном приталенном платье по колено и белом переднике. В руках она держала похожую на саквояж коричневую сумочку с золотистыми переплетенными буквами LV на выпуклом боку.

– Здравствуйте, Елизавета Игоревна!

Несмотря на установившиеся с Лизой почти что дружеские отношения, Марина обращалась к молодой хозяйке особняка по имени-отчеству. Она ценила щедрый подарок судьбы, не хотела потерять выгодную работу, потому и не позволяла себе вольностей, хотя работодательница периодически настаивала, чтобы та общалась с ней на равных.

– Пришла наконец-то! – сердито проворчала Лиза. – Вечно тебя ждать приходится! Давай быстрее, скоро Ефим приедет. Я хочу быть неотразимой в его глазах.

Марина прошла в угол спальни, поставила сумочку на туалетный столик, открыла ее. Сначала достала фен и несколько разных по форме и виду расчесок, а затем, одну за другой, извлекла косметические принадлежности.

– Не переживайте, Елизавета Игоревна. Все сделаю в лучшем виде. Ваш муж будет на седьмом небе от счастья, когда вас увидит.

– Так уж и на седьмом, скажешь тоже. Ты давай делай, что должна, нечего языком впустую молоть.

И хотя Лиза по-прежнему ворчала, в глазах появились радостные искорки. Она знала: Марина слов на ветер бросает. Раз сказала, что сделает ее красоту более яркой и неотразимой, значит, так оно и будет. Ефим действительно окажется на седьмом небе от счастья, когда увидит ее после долгой разлуки.

Она села в кресло перед висящим на стене круглым зеркалом в резной деревянной раме. Марина включила фен, взяла с туалетного столика круглую расческу и принялась за работу.

Честертон прибыл в Домодедово за десять минут до посадки принадлежащего Богомолову лайнера бизнес-класса. Оставил «Бентли» на парковке терминала для ВИП-персон, прошел в зал ожидания и встал возле панорамного окна. Отсюда открывался превосходный вид на расположенную поодаль от пары основных ворот в небо взлетно-посадочную полосу.

Среди облаков появилась крохотная серебристая точка. Честертон с интересом наблюдал, как та с каждым мгновением увеличивается в размерах, постепенно превращаясь из почти неразличимой искорки в красивый самолет. И хотя Патрик неоднократно видел, как взлетают и садятся самолеты, он и на этот раз не отрывая глаз смотрел, как турбореактивный «Гольфстрим» выпустил шасси на подлете к аэродрому и через несколько секунд, чуть приподняв нос, коснулся взлетки двумя из трех точками опоры. Хорошо различимый даже через тройной стеклопакет рев двигателей заглушил визг резины. Но он, при всем желании, не мог убрать визуальные следы контакта: быстро тающие в воздухе облачка густого белого дыма и новые жирные штрихи к исчерченному колесами бетону.

Дворецкий направился к автоматическим дверям, не дожидаясь, когда воздушная машина плавно подрулит к стеклянному куполу терминала. Честертон прислуживал в особняке, когда Моргенштейн появился там на правах зятя, и знал, как он выглядит. По этой причине Игорь Михайлович загодя предупредил слугу о постигшем Ефима несчастье, показал его свежую фотографию и вскользь обмолвился о паре сопровождающих – докторе и телохранителе. Этих было велено поселить в отдельной комнате поближе к кухне и не беспокоить по пустякам.

Патрик встретил гостей с подобающим почтением и попросил следовать за ним на автостоянку. Через полтора часа он высадил пассажиров у крыльца особняка и отогнал «Бентли» в гараж на заднем дворе.

Отформатированное сознание Моргенштейна пустило крепкие корни в мозгах Восьмого. Манекен осознавал себя им, чувствовал, как он, говорил, как он, вел себя, как он, и помнил практически все то же, что и он, за небольшими исключениями. Лаборант потрудился на славу и удалил не только воспоминания о неделе жестоких пыток, но и о том, как Арахна превратила Ефима в инкубатор для ее потомства. Встреча с проводником в подвале административного здания «Чернобыль Лэнда» – последнее, что он оставил в памяти «каштана».

Поначалу это вызывало у Восьмого вопросы, ведь он, осознав себя Моргенштейном, пытался узнать, что с ним произошло. Следуя предложенной Богомоловым легенде, лаборант пояснил, что амнезия стала результатом воздействия аномалии на тело и разум и что могло быть намного хуже, чем сильно обожженное лицо и частичная потеря памяти. Это объяснение успокоило Восьмого. Если такова цена за возможность жить дальше, значит, так тому и быть.

Восьмой поднялся по ступенькам крыльца, подождал, когда телохранитель откроет дверь, и вошел в просторный холл. Он долго стоял на одном месте и смотрел по сторонам.

Связанные с особняком воспоминания Моргенштейна всплывали в памяти и, словно красочный кинофильм, проносились перед внутренним взором. Восьмой «вспомнил», как впервые появился здесь и как познакомился с будущим тестем. Как лез из кожи вон, стараясь произвести благоприятное впечатление, прекрасно понимая, что без благословения отца Лиза ни за что не выйдет за него замуж. Выходец из бедной, по меркам Богомолова, семьи надеялся обеспечить безбедную жизнь за счет приданого жены и не хотел, чтобы из-за какого-нибудь пустяка его светлое будущее пошло псу под хвост.

На его счастье, тот день оказался благоприятным для меркантильных планов. Богомолов увидел в потенциальном зяте ум, деловую хватку и, как ему показалось, неподдельную любовь к его дочери. Все это относительно легко далось Моргенштейну. Будучи от природы талантливым артистом, он виртуозно играл придуманную себе роль, порой искренне веря всему, что он делал и говорил.

Позже Богомолов понял, как ошибся в зяте, но поезд, как говорится, ушел. Лиза любила мужа больше всего на свете, и развод для нее стал бы равносилен смерти. Жестоко обманутому тестю ничего не оставалось, кроме как тайком от дочери ненавидеть зятя и надеяться, что тот когда-нибудь проявит себя с дурной стороны. По этой причине он и назначил Ефима управляющим «Чернобыль Лэнда». В парке было полно соблазнов в виде баров с бесплатной выпивкой, казино и борделей с доступными и готовыми на все красотками.

Моргенштейн догадывался, какие чувства испытывает к нему тесть, и платил взаимностью не только Богомолову, но и его дочери. Толстая и некрасивая, она была нужна лишь как инструмент для получения доступа к фантастическому богатству. Он ненавидел Лизу всеми фибрами души и вряд ли бы долго смог изображать из себя влюбленного мужа. Ефим держался из последних сил, когда ненавистный тестюшка предложил занять пост управляющего парком. Моргенштейн с радостью ухватился за возможность сбежать от жены за тридевять земель, хотя для вида несколько дней ходил с грустной миной и печальными глазами.

Восьмой «вспомнил» историю сложных взаимоотношений, словно та произошла с ним на самом деле, и нацепил маску заботливого супруга.

– Ефимушка, любовь моя!

Топая ногами-тумбами по ступеням широкой лестницы, Лиза спустилась со второго этажа, подбежала к мужу и остановилась, как будто налетела на стеклянную стену. Она страдала близорукостью и не сразу заметила, как сильно изменился Ефим. Отец предупреждал, но она не ожидала, что это будет практически другой человек.

На мгновение Лиза подумала, что любимый погиб, а отец, не желая ее расстраивать, наплел с три короба о пластических операциях и подослал самозванца. От подобных мыслей на ее глазах выступили слезы. Сердце замерло, пропустило удар, а потом заколотилось с неистовой силой. В глубинах живота зародился леденящий внутренности холод. Она попятилась, хотела убежать в свою комнату и запереться там, но Восьмой проворковал знакомым до мурашек голосом:

– Лизунчик, ты чего? Разве так встречают дорогого супруга? Иди ко мне, я тебя обниму и нежно-нежно поцелую.

– Это правда ты, – выдохнула Лиза, прижалась к груди «мужа» и заплакала.

Испытывая свойственные Моргенштейну эмоции, Восьмой гладил Лизу по скрытым под шелком платья круглым плечам и складкам жира на спине, бормоча нежные словечки. Он чувствовал к ней лютую ненависть, презирал ее, но старательно изображал влюбленного человека. Жадность и желание жить в королевской роскоши обуревали его, чуть ли не дотла сжигая изнутри. Только деньги могли потушить этот пожар, да и то ненадолго. Ему требовался постоянный приток наличности, и ради этого он был готов на все.

Восьмой недолго осознавал себя Моргенштейном. Все изменилось на третьи сутки его пребывания в особняке. Он проснулся рано утром с гудящей, как колокол, головой. Мышцы ныли, грудь болела, как будто в нее всадили осиновый кол. Всю ночь ему снились кошмары. Он видел себя лежащим в заполненной жидкостью прозрачной капсуле. Какие-то люди в белых халатах подходили к стеклянным стенкам резервуара, о чем-то говорили, показывая на него пальцем. Он не слышал слов, а только видел, как шевелятся их губы.

Потом, как это всегда бывает во сне, он очутился в совершенно другом месте. На этот раз он сидел на стуле с пристегнутыми к самодельным подлокотникам руками. Двое человек, он не помнил, как они выглядели, какого были роста и телосложения, жестоко били его, пытали и мучили. Временами к ним присоединялся третий. В отличие от тех двоих Восьмой сразу узнал его и даже называл во сне по имени, но, когда проснулся, не смог ничего вспомнить. Он лишь чувствовал боль, как будто его истязали наяву.

Восьмой резко сел в кровати, но сразу упал на подушку: гул внутри черепа усилился, тошнота подкатила к горлу. Он прижал ладонь к губам и глубоко задышал через нос.

Когда волна горячей кислятины отхлынула к желудку, Восьмой снова попробовал встать. Опираясь на локти, он медленно приподнялся, подождал несколько секунд и только после этого сел, свесив ноги с кровати.

За спиной раздавалось мерное похрапывание. Восьмой оглянулся через плечо. В одной с ним кровати спала толстуха. Это она храпела, лежа на подушке с открытым ртом. Восьмой не сразу понял, кто эта женщина, и лишь спустя какое-то время вспомнил, что это его неприлично богатая жена.

– У всего есть цена, – пробормотал он, взял с прикроватной вешалки черный шелковый халат с красным драконом на спине и отправился в ванную комнату.

Контрастный душ помог не только избавиться от боли в мышцах, вернуть ясность мысли, но и забыть о ночных видениях. Он выбрался из душевой кабинки. Стоя босиком на теплом кафельном полу, вытерся полотенцем, обмотался им вокруг бедер и наискось провел рукой по запотевшему зеркалу. Стекло заскрипело под влажной ладонью.

Глядя на себя в отражении, Восьмой размазал пену для бритья по щекам и взял с подставки бритвенный станок. То ли дрогнула рука, то ли прыщик попал под лезвие, но он порезался. Из ранки выступила кровь. Смешалась с пеной и розовой струйкой потекла по скуле почти от самого уха к подбородку. Боль была несильной, но и этого хватило, чтобы воспоминания о ночном кошмаре вернулись, а с ними и осознание того, что это происходило с ним наяву.

Лаборант не обманывал Богомолова. Он действительно отформатировал «каштан», но из-за дефекта накопителя – сказалась смерть настоящего Моргенштейна в процессе записи сознания – все, что происходило в пыточной с копиями Ефима, продублировалось в архивном хранилище. В нормальных условиях доступа к этим файлам у манекенов не было, как и самого хранилища. Оно, по сути, являлось всего лишь аппаратно выделенным участком памяти «каштана». Человеческое сознание копировалось не сплошным потоком, а пакетными блоками данных. Если бы не этот специально отведенный сектор, процесс переноса информации из мозга на твердотельный накопитель длился бы несколько суток, а не часов. Именно в хранилище постепенно собирался новый пакет сведений, пока информация из ранее сформированного пакета записывалась в кристаллические ячейки «каштана». В завершающей стадии копирования архивное хранилище уничтожалось специальной программой, но, поскольку процесс прервался, этого не произошло.

Восьмой смотрел в зеркало, но теперь видел не себя в отражении, а комнату с изгвазданными красным мягкими панелями на стенах и людей, вернее, расплывчатые фигуры, словно он смотрит на них сквозь слезы. А может, это и не слезы вовсе, а стекающая с мокрых волос вода? Он вдруг вспомнил, как его приводили в чувство ледяной водой из ведра, и отшатнулся от зеркала, словно оттуда выплеснулся поток обжигающей холодом жидкости.

А кошмар и не думал заканчиваться. Чехарда обрывочных видений все быстрее мелькала по глянцевой поверхности покрытого амальгамой стекла. Восьмой увидел, как к нему тянутся окровавленные руки с зажатыми в них пыточными приспособлениями и едва не закричал от страха и предчувствия адской боли. Хотел зажмуриться, чтобы не видеть картины прошлого, но разве от себя убежишь. Даже если он закроет глаза, жуткие видения все равно будут преследовать его.

Восьмой, до побеления костяшек, вцепился пальцами в край раковины и уставился в зеркало. Слезы текли по лицу, а он все смотрел и смотрел, как три размытые тени поочередно бьют его по голове и ребрам, отрубают пальцы сигарной гильотинкой, срезают кожу с груди и живота кривым и острым, как бритва, ножом. От каждого виртуального удара воспоминаний он испытывал вполне реальную физическую боль, такую сильную, что, казалось, еще немного, и он потеряет сознание. Но время шло, а он все так же, до рези в глазах, смотрел в зеркало, и не было намека, что мозг не выдержит перегрузки болевыми импульсами. Зато Восьмой подсознательно почувствовал, что в этом садомазохистском испытании сокрыт глубокий смысл. Лишь пройдя через пытку прошлым, он наконец-то вспомнит, кто те мучители, что так жестоко издевались над ним в его прежних ипостасях.

Предположение оказалось верным. Чем больше он вспоминал, тем менее расплывчатыми становились тени, как будто постепенно таял окружающий их туман. Наконец настал момент, когда «Ефим» увидел лица истязателей, понял, что телохранитель и доктор не те, за кого себя выдают, и даже вспомнил их имена.

Ноги отказывались его держать. Он осторожно опустился на пол, держась левой рукой за край раковины. Прижался спиной к стене, закрыл глаза и погрузился в подобие полуобморочного транса. Прошло пять минут, прежде чем к нему вернулась способность думать и действовать.

– Я найду способ с ними поквитаться, – пообещал Восьмой своему отражению, пустил воду и смыл остатки пены с лица.

Частный военно-транспортный самолет «Геркулес» час назад взлетел с аэродрома в пригороде Осло и взял курс на остров Южный архипелага Новая Земля. Никаких опознавательных знаков на С-130 не было, кроме намалеванного белой краской на хвосте оскаленного черепа со скрещенными под ним автоматическими карабинами М4. На борту транспортника находились полсотни бойцов ЧВК под командой полковника Брюса Карпентера.

Отчаянный и храбрый вояка попал на глаза вербовщикам корпорации «Аврора» еще во времена службы в армии и долго не поддавался на их уговоры. Его не прельщало ни повышенное жалованье, ни обещание пятизначных бонусов по итогам каждого года службы. Его уговорили поменять место службы, только посулив быструю карьеру. Из-за сложного характера и русского происхождения (на самом деле Брюса Карпентера звали Борис Столяров) он никак не мог получить звание майора и до сих пор ходил в капитанском чине. Карпентер поверил посулам и не прогадал. Уйдя из армии США в звании капитана, он менее чем за три года дослужился до заветных «орлов» на погонах и теперь командовал отрядом таких же, как он, профессиональных убийц.

Слева от полковника в неудобном и жестком кресле сидел мужчина сорока с небольшим лет. В длинном красном пуховике, шерстяных штанах и зимних ботинках, он сильно выделялся на фоне вооруженных до зубов солдат в зимнем камуфляже. Смуглая кожа, высокие скулы и крючковатый нос выдавали в нем примесь индейской крови.

В штатном расписании «Авроры» Грегори Сандерс числился старшим юрисконсультом, но чаще всего выполнял не связанные с юриспруденцией поручения. Он действительно окончил юридический колледж и даже какое-то время поработал адвокатом по бракоразводным процессам, пока судьба не свела его с одним из влиятельных сотрудников корпорации. Сандерс помог клиенту оставить жену-аферистку ни с чем, а тот, в свою очередь, порекомендовал ушлого адвоката боссам, разглядев в нем нечто особенное.

Грегори пригласили на собеседование в район Нижнего Ист-Сайда. Он явился в назначенное время по указанному адресу, но то ли ошибся, записывая торопливо надиктованную информацию, то ли его обманули, только вот нужный дом на деле оказался заброшенной развалюхой с заколоченными досками дверями и окнами.

На всякий случай Грегори проторчал возле кирпичной коробки с ржавым зигзагом наружной лестницы пятнадцать минут, а когда наконец-то понял, что стал жертвой глупого розыгрыша, отправился домой в расстроенных чувствах.

Дело было поздней осенью. Собеседование назначили на восемь вечера, так что он оказался в облюбованном маргиналами районе в неподходящее для обычного человека время. Луна служила единственным источником света в заброшенном квартале. Голубоватый диск не так давно выплыл из-за горизонта и несколько минут назад поднялся над плоскими крышами.

Сандерс торопливо зашагал к заметным вдали огням оживленной улицы, то исчезая в густой тени построек, то появляясь в залитых лунным светом косых полосах. Звуки его шагов гулко отражались от стен предназначенных под снос домов.

Сердце Грегори бешено заколотилось, когда из ближайшей подворотни вышли три темные фигуры. Грегори ускорил шаг. Трое прибавили ходу.

«Если я побегу, они догонят меня и убьют», – подумал Сандерс, остановился посреди светлого пятачка и повернулся к преследователям лицом. В юности он занимался боксом и нередко одерживал победы на ринге. Но он умел не только махать кулаками. Обладая от природы даром убеждения и способностью к гипнозу, Сандерс решил сперва прибегнуть к мирным способам решения проблемы.

Неизвестные тоже остановились. Один из них что-то пробормотал – и двое шагнули в освещенное луной пространство. Оба в рваных лохмотьях, лица скрывались в тени надвинутых на глаза грязных бейсболок.

Грегори вынул из кармана куртки старинные часы на длинной цепочке. Он носил их в память об отце, иногда применяя в качестве гипнотического маятника. Легким движением кисти он заставил часы раскачиваться из стороны в сторону, произнося размеренным тоном давным-давно выработанную формулу погружения в гипноз. Он говорил, искренне веря в возможность внушить оборванцам желание оставить его в покое, и это помогло. По крайней мере, с одним из бездомных. Тот остановился на полпути. Голова упала на грудь, руки безвольно повисли вдоль тела. Какое-то время бомж стоял, покачиваясь из стороны в сторону, а потом его ноги подкосились, он упал, дернулся несколько раз и затих. Только пальцы правой руки скребли по асфальту, как будто он пытался отползти прочь от проклятого места.

На второго бродягу слова не подействовали, поэтому Грегори прибег к более убедительным мерам. Зажал часы в кулаке и, когда нищий бросился на него, быстрым и сильным ударом в голову отправил налетчика в нокаут.

Вопреки ожиданиям Сандерса, третий незнакомец не бросился наутек. Напротив, он вышел из тени, и Грегори увидел, что у него нет ничего общего с теми двумя бродягами: вместо грязных лохмотьев – черное длиннополое пальто, вместо растоптанных кроссовок – стильные ботинки из лакированной темной кожи, вместо бейсболки – старомодная шляпа в тон гардероба.

– Поздравляю! Вы успешно прошли испытание. – Мужчина сунул руку во внутренний карман пальто, вытащил визитную карточку и протянул Сандерсу: – Завтра в десять явитесь по этому адресу. Советую не опаздывать, если хотите у нас работать.

Незнакомец прикоснулся сложенными вместе указательным и средним пальцами к полям шляпы, развернулся и скрылся в тени соседнего дома.

Ошеломленный Сандерс повертел в руках визитку – прямоугольник из плотного картона с золотым тиснением по краям и отпечатанным готическим шрифтом адресом, – сунул вместе с часами в карман куртки и потопал домой. Он даже не вспомнил о погруженном в гипнотический сон голодранце, а стоило бы. Тот по-прежнему скреб по асфальту скрюченными пальцами правой руки. И хотя кончики пальцев лишились ногтей и превратились в пронизанное белыми ниточками нервов кровавое месиво, он не останавливался, потому что мозг не реагировал на болевые импульсы.

На следующий день, ровно в десять, Грегори Сандерс вошел в стеклянные двери похожего на бетонный куб здания на Вест-стрит, и его жизнь разительно переменилась. Он уволился из адвокатской конторы и нисколько не пожалел об этом. Теперь он трудился на одну из самых могущественных корпораций Америки. Его заработок более чем в три раза превышал прежний годовой доход. А еще он получил возможность психологически ломать людей, и это больше всего нравилось ему в новой работе.

Вот и сейчас Грегори летел в далекую, снежную и пугающую неизвестностью Россию, чтобы подчинить воле своих хозяев русского миллиардера. Последнее обстоятельство сильнее всего грело его душу. Еще ни разу в жизни ему не доводилось превращать влиятельного человека в безвольную куклу. До сего дня он ломал привычную картину мира и линию поведения богатых бизнесменов, но их состояние не превышало десяти миллионов долларов. В сравнении с русским олигархом они выглядели жалкими нищими.

На случай, если не выйдет миром уладить дело, ему дали в помощь полсотни бравых вояк. С таким отрядом отлично обученных и мотивированных обещанием получить дополнительный бонус по итогам выполненного задания бойцов он был уверен в успехе, но одна деталь никак не давала покоя. Она пугала его, как и сидящий по левую руку полковник. В корпорации о Карпентере ходили жуткие легенды. Согласно им полковник мог руками вырвать сердце врагу, а если тот был в бронежилете, зубами впивался в горло и выгрызал его, как собака.

Грегори поерзал на жестком сиденье и, будто невзначай, спросил:

– Скажите, полковник, а нас, случайно, не ждут сюрпризы?

– Вы о чем? – покосился в его сторону Карпентер.

– Я о безопасной посадке. Насколько мне известно, мистер Богомолофф построил на острове настоящую хорошо защищенную крепость. Наверняка там есть как радары, так и системы ПВО.

– А вы неплохо осведомлены для гражданского. Там действительно есть ракетные установки. – Полковник заметил, как побледнело лицо собеседника, и усмехнулся: – Насчет них не волнуйтесь. Когда мы окажемся в зоне поражения, они будут неопасны.

– Вы уверены?

– Давайте так, вы делаете вашу работу, а я свою, и никто из нас друг другу не мешает. Договорились? – Полковник вперил в соседа немигающий взгляд похожих на кусочки льда светло-голубых глаз. Сандерс кивнул. – Вот и хорошо. Если не возражаете, я бы хотел немного вздремнуть.

Карпентер откинулся на спинку кресла и смежил веки.

«Мне бы твою уверенность, тупой ты вояка», – подумал Сандерс и тоже попробовал расслабиться, но мысли о возможной гибели от попадания ракеты в самолет не шли у него из головы.

Полковник не зря был уверен в успехе безопасной посадки С-130 на аэродром затерянной в снегах военной базы и по совместительству научно-исследовательского центра. Среди ее сотрудников было немало «спящих» агентов. В их число входил Арсений Пискунов. Сослуживцы звали его Комар за соответствующий фамилии тонкий, почти что женский, писклявый голос. Он служил механиком на станции слежения ПВО и отвечал за исправную работу оборудования.

В свободное от несения службы время Арсений частенько смотрел фильмы для взрослых. За сутки до начала операции «Вторжение» он заперся у себя в комнате, включил ноутбук, запустил браузер и приготовился познакомиться с очередным творением немецких кинематографистов, как вдруг экран погас.

Комар беззлобно выругался и наугад потыкал кнопки клавиатуры. Бесполезно. Компактный компьютер ни на что не реагировал. Тогда он решил принудительно перезагрузить систему. Пальцами левой руки одновременно вдавил клавиши «Ctrl» и «Alt», и только хотел нажать на «Delete», как вдруг по всей поверхности экрана замелькали цифры и непонятные символы, а из динамиков полился начитанный монотонным голосом хаотичный набор слов.

Взгляд Пискунова остекленел, рот приоткрылся. Он на подсознательном уровне впитывал аудиовизуальную абракадабру, едва заметно шевеля губами.

Спустя минуту чехарда мелькающих на экране знаков прекратилась. Ноутбук заработал в нормальном режиме, но Комар этого не заметил, хоть и сидел перед компьютером с открытыми глазами. Ножки стула противно заскрежетали, когда он, захлопнув крышку ноута, встал из-за стола. Скованными, более подходящими роботу, а не человеку, движениями, Арсений подошел к кровати, улегся, не раздеваясь, поверх покрывала и мгновенно заснул.

Утром он явился на кухню на час раньше сотрудников первой двенадцатичасовой смены. Приготовил овсяную кашу, замесил тесто для оладий и столько их напек, что хватило бы на роту солдат. Вскипятил воду в чайнике, заварил свежего чаю. Наполнил кофеварку молотым кофе и нажал кнопку включения. Потом сварил какао для любителей этого напитка. Выдвинул из-под обеденного стола стул с круглым сиденьем и высокой спинкой, сел и устало положил руки на колени.