Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

– Вы, Ваше величество, неисправимый романтик, в вас бьется сердце Южной Германии, чуждой прусскому милитаризму. И этот замок, выбор места и проекта – словно памятник ушедшей эпохе рыцарей и трубадуров. И одиночеству… Это чувство мне хорошо знакомо.

– Вы правда так считаете? – Людвиг был неглуп, нет, он не верил в людей и, зная об отношении к себе, привык во всем искать подвох, но я точно подобрал слова. – Меня называют «лунным королем»…

– Я тоже люблю работать по ночам. И мечтать о той, кто никогда не станет моей.

Мой ответ его тронул, раскрыл, как он позже мне признался, потайную дверцу в его душе – еще бы я промахнулся, когда меня заранее проинструктировала АМ.

Мы устроились в Голубой гостиной, в Лебедином уголке, и проговорили всю ночь за бутылкой вина. По странной прихоти воображения король усмотрел во мне образ странствующего рыцаря, совершающего подвиги в честь своей Дамы. Он не был слепым, очень быстро догадался, кто эта Дама и кого она ждет в озерном замке у подножья Нойшванштайна. Мы со Стасси нахально проникли в его мирок, и курьезным образом в воображении «лунного короля» сплелись земная любовь двух разлученных сердец, старинные германские легенды и источники вдохновения Вагнера, глаза загорелись, он жаждал подробностей битв, как оправы моих чувств к прекрасной Елизавете.

– Почему к Елизавете? – удивился я. – Опять Вагнер, «Тангейзер»?

– Ну как же? Разве ты не зовешь Анастасию Сисси? – мы незаметно перешли на ты, словно были знакомы с детства. Правда, прикончили к этому моменту уже вторую бутылку благоухающего розами эльзасского.

– Вообще-то Стасси, мой друг, но я понял, с кем ты ее перепутал.

Хмм… он проговорился о Елизавете Австрийской, ее все называли Сисси. Ночь признаний завершилась с рассветом и – исповедью короля о своей любви к жене Франца-Иосифа, любви запретной, на грани и лишивший его шансов на продолжение рода.

– Когда она навещает меня, Михель, я будто просыпаюсь как спящая красавица, мир наполняется красками, ночь отступает, и все легко, прекрасно, хочется жить, любить и быть любимым…

Дядя Вася тут же вынес безапелляционный вердикт:

– Этот чудак не сумасшедший, которым его скоро объявят. Политика! Миша, его надо защитить, он пригодится. Вызывай Алексеева, пусть обеспечит ему охрану.

Людвиг стоял у окна, любуясь восходом, его пышные волосы окутывал золотистый ореол от первых ярких лучей – изысканный, глубоко несчастный мужчина. Как ни странно, я почувствовал родство наших душ – мы были как обратные полюса, как две противоположности одного целого, просто он черпал силы для жизни в идеальной красоте, тишине уединения, гармонии, а я – в громе битв, в лязге стали, в пушечных громах. Последний коронованный романтик Европы и первый рыцарь Империи – каждому из нас дано нечто такое, что недоступно другому, и одновременно сколь многое нас объединяло…

– Михель, окрестности Нойшванштайна великолепны и лучше не придумать места для романтического уединения. Воспользуйся сполна представившейся возможностью. Особенно приятной может оказаться прогулка по мосту Марии, на другом его конце ты найдешь небольшой охотничий домик, его двери всегда будут открыты.

Нойшванштайн и мост Мариенбрюке.

Замок Людвига Баварск ого – прооб раз Замка Спящей красавицы Уолта Диснея

Глава 11

Там, где утопился Понтий Пилат

Мариенбрюке. Ажурная висячая конструкция через ущелье на высоте девяносто два метра над сорокапятиметровым водопадом и дорога в мой персональный рай. Уже второй месяц не проходило и дня, чтобы мы со Стасси не совершали прогулку по горам, чтобы в итоге оказаться в скромном шале, где никого не было, но на столе сервированы фрукты и вина. И то, и то оказывалось очень кстати после бурного любовного сражения – мы никак не могли насытиться друг другом. Так изможденный путник бросается к колодцу после перехода через пустыню. Так голодающий набрасывается на булки, тайком проникнув в пекарню. Мы, подобно паломникам, достигшим Святой земли, окунались друг в друга как в священные воды реки Иордан, и я возвращался на мост Марии наполненным силами, обновленным, избавившимся от тревог и горестных раздумий. С депрессией покончено, дружба с Дядей Васей восстановилась.

Другой мой святой источник – пятилетний Фрэнки, как ласково называла Стасси нашего сына Франца-Фердинанда. Чудный возраст, когда с благодарностью принимаешь все хорошее, что дает тебе мир взрослых. Этот белокурый и голубоглазый ангелочек не отходил от меня ни на шаг, когда я приходил в Хоэншвангау. На песчаном берегу озера мы устраивали настоящие баталии с игрушечными солдатиками. Я разыгрывал с ним свои битвы – Плевну, Шипку-Шейново, Жупу, Шибеник, Геок-Тепе и Герат. Иногда к нам присоединялся Дядя Вася, давая подсказки или внося коррективы, и тогда игра детская вдруг превращалась во взрослую, в штабную, пока фельдмаршал по имени Стасси, кормившая уток неподалеку, не прекращала этот балаган призывом идти обедать.

– Кажется, я снова жду ребенка.

Мы шли под ручку по настилу Мариенбрюке, держа курс на шале, и грохочущий водопад заглушил слова Стасси.

– Что ты сказала, дорогая?

Анастасия повторила прямо мне в ухо, я замер как вкопанный, и эта остановка спасла жизнь одному из нас. Перед лицом прожужжала пуля, улетев в сторону Нойшванштайна. Быстрее всех сообразил Дядя Вася – он перехватил контроль, опрокинул герцогиню на деревянные доски покрытия и навалился, закрывая ее моим телом.

– Стрелок наверху!

В подтверждение его слов новая пуля щелкнула со звоном по перилам, высекая искры из металла.

Покушение? Это казалось чем-то немыслимым в окружении местных природных красот и сказочного замка неподалеку.

Глухой удар! Очень близко от нас пуля впилась в толстую доску, образующую поребрик висячего моста.

– Стасси! Ползком назад! Как змеи! Голову не задирать! Зад не отклячивать! – командовал Дядя Вася, бесцеремонно толкая герцогиню.

Она не возмущалась, хотя с длинными юбками ей было непросто. Догадалась, что за мостом нас укроют вековые ели и скальные выходы.

– Быстрее, быстрее! Если стрелок заберется выше, мы будем как на ладони.

Выстрелы прекратились.

Мы смогли спрятаться за деревьями и начали медленно отступать по спуску к замку. Настино платье превратилось в лохмотья, теперь к нему цеплялись веточки, а мой белый китель перемазался на груди и боках так, словно я снова оказался в редутах под Плевной.

– Что это было, кто цель?

Кое-как, уже никем не потревоженные, прячась за укрытиями и двигаясь короткими перебежками, мы добрались до замка. Генерал уступил мне место. Я собрал группу слуг, знакомых с окрестными горами, вооружил их и вооружился сам охотничьими ружьями и, пока Людвиг приводил в чувство герцогиню, бросился на розыск мерзавца.

Тщетно. Его и след простыл. Мы нашли лежку и гильзы с французской маркировкой, а вычислив маршрут и пройдя по нему – винтовку, из который стреляли. Убийца избавился от улики и сбежал.

Находка не дала ниточек к личности стрелка. Я держал в руках редкий экземпляр – многозарядную винтовку Лебеля. Это оружие было заказано генералом Буланже в прошлом году, как только французы смогли воспроизвести бездымный порох, воспользовавшись нашими наработкам. То ли где-то у нас случилась утечка, то ли сами оказались с усами – так или иначе они нас смогли почти догнать, зато Алексеев раздобыл важную техническую документацию, с которой я ознакомился еще в России.

И вот в моих руках чуть ли не первый рабочий экземпляр. Как он попал в руки террориста? Кто заказчик? Неужели Ротшильды решили нанести ответный удар?

Все оказалось куда проще и куда возбуждающе. Снизу, из поселка при замке, прибежал переполошенный Клавка. Он пользовался любой возможностью смыться в местный биргартен, и ему не лень было каждый вечер ноги бить, взбираясь обратно на скалу.

– Вашество! Не поверите, кого я видел на стоянке извозчиков. Лешку Узатиса собственной персоной!

* * *

Когда была разгромлена «Добровольная охрана», Департаменту полиции достались зачатки ее резидентуры в Европе*. Покойный генерал Фадеев, пользуясь огромными суммами пожертвований великих князей и введенных в заблуждение аристократов, успел сделать немало – создать отделения в Париже, Женеве, Вене и Лейпциге, запланировать, но не открыть – в Лондоне, Брюсселе, Берне и вдоль австрийской границы, в Волочиске, Бродах и Сосновцах. Часть действующей агентуры Алексееву удалось привлечь к своей работе по техническому шпионажу. Не забывал он и о моем поручении разыскать Узатиса, контактируя с «охранкой». В Швейцарии были прочесаны частым гребнем все крупные города, завербовано для поисков немалое число нигилистов.

* * *

* Резидентуры«Священной дружины» в Европе влились в ряды разведки Департамента полиции в 1883 г. Размах этой сети наводит на мысль о ее создании не после, а до покушения на Александра II

Эти господа после шумных процессов над «Народной волей», разочаровавшись в терроре, а в большей степени напуганные шаткостью своего положения, охотно шли на контакт. Особенно после того, как удалось вернуть в Россию Лаврова. Его не похитили, сам приехал – под гарантии Лорис-Меликова и мои, – чтобы принять участие в работе органа, который называли предпарламентом. Финансовая и административная комиссия были объединены с Госсоветом, и новая структура делала робкие шаги в законотворчестве и даже в рассмотрении бюджета. Александр II не возражал, после всех треволнений последних лет жил затворником, проводя в Ливадии по полгода, и эти изменения весьма положительно сказались на оздоровлении обстановки в России. Кажется, даже стали меньше воровать у государства, хотя число осужденных за казнокрадство росло год от года. Парадокс? Нет-нет, просто стало меньше неприкасаемых.

Все прекрасно, кроме одного – Узатис как сквозь землю провалился. Да и не могла мой персональная внешняя разведка заниматься исключительно его персоной, были задачи поважнее. К примеру, нашему военному агенту в Берлине разве что в амбаре мышей ловить, да и то самый задрипанный кот справится лучше. Очень нас с Дядей Васей интересовал план Мольтке на случай войны с Россией – такой документ существовал, мы о нем знали, но без подробностей. А дьявол, как известно, скрывается в деталях…

Алексееву пришлось прервать захватывающую эпопею по вербовке одного офицера из германского генерального штаба и примчаться ко мне в Баварию. Он был в Нойшванштайне уже на второй день после покушения. Представил его королю.

– Людвиг, доверься этому человеку, он обеспечит тебе охрану на ближайшие годы, наберет проверенных людей. Тебе бы не помешало чаще появляться в баварском ландтаге – народ тебя боготворит, по преимуществу те, кто занят на строительстве твоих дворцов и замков. Было бы неплохо привлечь на свою сторону и офицеров.

Оказалось, не такой уж он романтический отшельник – ничто человеческое «лунному королю» не чуждо, в том числе, патологическое недоверие к Бисмарку, способного на любую пакость.

– Ты догадался, что в моем затворничестве виновато опасение за собственную жизнь? – выдал король неожиданное признание. – Если бы ты не доказал, что убийца пришел за тобой, предположил бы, что охотились на меня.

Мне оставалось лишь покаянно склонить голову:

– Старые счеты. Этот Узатис знает, что я не отстану. Думал одним выстрелом решить свои проблемы, да не вышло. Ну да ничего – теперь не уйдет, Алексеев взял след.

Да, не прошло и трех дней, как из Люцерна пришла телеграмма:

«Черногорец здесь. Срочно выезжайте».

Прощание со Стасси вышло скованным. Сперва Фрэнки никак не хотел расставаться, потом герцогиня в меня вцепилась, заливая слезами мундир и не замечая потрясенные взгляды камер-фрейлин.

Женские слезы всегда сбивали меня с толку, заставляя нервничать. Чтобы отвлечь, принялся бормотать какую-то чушь. Про акции Мурун-Тау, новый пакет которых планировал в ближайшее время выбросить на Берлинскую биржу. Во мне поселилось неистребимое желание выудить из немцев часть французских репараций, чтобы оплатить перевооружение русской армии. Сам бог велел пощипать будущих противников.

– Это надежно? Я могу семейные деньги вложить, – оживилась Стасси. – Почему тогда папа продал свой пакет бумаг?

– Ты главное демонстративно купи, остальные германские принцы тут же решат, что после встречи со мной у тебя появился, как говорят биржевики, инсайд, и бросятся скупать вслед за тобой. А за капиталы Фрэнки не волнуйся. Я открыл ему счет в банке Найденова, там лежит миллион. Его проинвестируют в акции Учетно-ссудного банка Персии. Думаю, к совершеннолетию он станет очень богатым человеком.

– Ты не забываешь про него, – Стасси снова залилась слезами.

Уткнулся носом в ее макушку и, преодолевая горловой спазм, тихо запел:

Много песен мы в сердце сложили,

Воспевая родные края,

Беззаветно тебя мы любили,

Святорусская наша земля.

Высоко ты главу поднимала,

Словно солнце, твой лик воссиял,

Но ты жертвою подлости стала

Тех, кто предал тебя и продал.

Я сделал легкую паузу, чтобы набрать воздуха, и, возвысив голос, запел припев:

И снова в поход труба нас зовёт.

Мы все встанем в строй

И все пойдем в священный бой.

Встань за Веру, Русская земля!

– Что ты поешь? – всхлипнула Анастасия.

Текст этот мне Дядя Вася продиктовал, когда полковник Кюи прислал обещанные ноты «Прощания славянки»*. Марш в 4-м корпусе так прижился, что без него не обходился ни один парад, я знал его наизусть. Но обстоятельства появления любимой песни, естественно, Стасси объяснить не мог.

* * *

* Слова «Прощания славянки» неоднократно менялись, в том числе, марш по-своему пели и белые, и красные. Вышеприведенный текст написан А. Мингалевым

– Это «Прощание славянки», мой личный марш.

– Прощание? – она задрожала. – Увидимся ли еще, мой ненаглядный?

Кто знает? Быть может, божьей волей доведется нам снова свидеться. Или не доведется. Ответа у меня нет.

– Хорошо бы девочку, такую же красивую, как ты, – погладил нежно Стасси по пока еще плоскому животу, резко разорвал объятья и, не оглядываясь, выпрямив спину, двинулся на выход из замка.

* * *

Местная легенда гласила, что в Люцернском озере утопился Понтий Пилат. Скорее всего, враки, хотя возвышающуюся над городом гору прозвали Пилатус. А как еще приманить толпы туристов в самый центр Швейцарии – кантоны цену деньгам знали, доставались они нелегко, здесь нефть из-под земли не била фонтанами и работать за гроши, как у нас, никто не желал. До конца прошлого века выручало наемничество, но после того, как в Париже санкюлоты вырезали до единого гвардейцев Людовика XVI, люцернцы поставили им скорбный памятник в виде грустного льва и завязали с отъездом на заработки за границу в качестве монарших телохранителей.

Так что остался только туризм, и, судя по пятиэтажному отелю «Шварцергоф», дела обстояли неплохо, Алексеев с трудом снял для меня приличную комнату.

По дороге от банхофа он быстро ввел меня в курс дела.

– Узатис где-то в городе. Залег, чует зверь, что по его душу заявились охотники. Я его не видел, но путем расспросов удалось проследить его маршрут от Мюнхена до Люцерна. Здесь он! – сиял от гордости за проделанную работу Алексеев, история многолетних поисков подходила к концу. – Мои люди расставлены в ключевых точках, рано или поздно он вылезет из берлоги. Тут-то мы его тепленького и накроем.

– Прокопий Андроникович, – твердо сказал я своему главному разведчику, чувствуя, как растет нервное напряжение. – Мне нужно, как сейчас вам, заглянуть в глаза мерзавца.

– Это опасно. Он наверняка вооружен.

– Тем лучше. Револьвер у меня с собой. Честной дуэли он не дождется, но устроить схватку в духе Дикого Запада – отличный выбор.

Алексеев вздрогнул, недоверчиво на меня скосил глаза, но отговаривать не стал.

– Вот ваше пристанище! – Алексеев помахал на прощание, попросив не удаляться далеко от отеля.

Швейцар-швейцарец торжественно распахнул двери. Прислуга подхватила мой багаж, проводила к конторке портье.

Я заглянул в гостевую книгу, и первое имя, попавшееся мне на глаза, принадлежало графу Льву Толстому.

– Ух ты, и Марк Твен здесь был? – удивился Дядя Вася.

– Кто это? – ткнул я в запись.

– Американский журналист, месье, с его подачи в Люцерн устремились толпы туристов, – вежливо поклонился портье. – Обед в половине восьмого, вы успеете к нему переодеться. Ваша комната на четвертом этаже.

Со вкусом одетая молодая полногрудая девушка из числа постояльцев, в швейцарской шляпке с пером à la mousquetaire, принялась меня внимательно изучать, я поспешил подняться по лестнице в свой номер.

Пасторальная идиллия, открывшаяся мне из окна, швейцарские ландшафты – мягкие альпийские склоны, озерная гладь с лодками рыбаков, гора Пилатус с дымящимися на ее вершине свинцовыми облаками – вызвали во мне прилив ярости. Мною овладело нестерпимое желание кого-нибудь крепко треснуть, столкнуть в воду, хотя бы вырвать газету из рук у импозантного господина на лавочке набережной, предававшемуся неге под липками… Хорошо, что я был в номере, иначе неприятностей с полицией не избежать.

Взял себя в руки и спустился вниз, не забыв прихватить заряженный револьвер.

– Табльдот, месье, накрыт в том зале, – показал мне дорогу служка, назвав по-старинному отельную трапезу, хотя длинные столы давно вышли из моды.

Меня усадили за маленький круглый столик у окна, началась неторопливая процедура подачи – консоме, озерная рыба, ростбиф, горошек. Очередные перемены со сменой тарелок – чечевица, затем пирожки с улитками, затем жареные цыплята с салатом, следом земляничный пирог с мороженым, фрукты, кофе… Кельнер шепотом предлагал вино.

Schweizwerhof был заполнен бывалыми путешественниками, не одними англичанами, но также американцами, богатыми, чистоплотными, привыкшими к бесшумным официантам и изысканным кельнерам. Эти господа и их спутницы были хорошо осведомлены о том, в чем нуждаются, а чем лучше пренебречь. Мне же нужно лишь одно – Узатис, и желательно в уединенном месте. Этот хитрец решил затеряться в толпе туристов, весьма далеких от нечесаной и неопрятной нигилистической братии. Ход, соглашусь, неплохой, он позволил ему выиграть несколько лет жизни, но всему когда-то приходит конец.

Не добравшись до десерта, сделав лишь глоток кофе, встал и вышел на улицу, чтобы избежать послеобеденной сутолоки – гости собирались танцевать этажом выше, а слушать звуки кадрили и дробный стук каблучков сейчас выше моих сил. Сумерки сгущались, от озера веяло прохладой, поблизости раздался гитарный перебор, кто-то запел чистым голосом сербскую песню. Я заинтересовался, двинулся на звуки музыки. Лохматый полунищий певец, похожий на странствующих менестрелей, пел о героической девушке Стане. Сердце защемило. Подошел ближе и с удивлением узнал в гитаристе Ивана Дреча, моего старого знакомого по Боснии, которого давно привлекли к поискам Узатиса.

– Ак-паша, мешаете вести наблюдение, – не слишком любезно шепнул он, когда я наклонился к его шляпе, чтобы уронить пару франков, и закричал по-французски с акцентом: – A présent, messieurs et mesdames, je vous chanterai l’air du Righi.

Он запел веселую песню о восхождениях на гору Риги, до которой можно добраться на пароходе, и, прежде чем на нее подниматься, не грех пропустить стаканчик-другой вина в обществе красотки.

Я вернулся в отель, поднялся в номер и всю ночь ворочался с боку на бок. Заснул под утро, мне снилась Стана Бачович, она трясла огненными косами и гнала меня на гору большой палкой.

* * *

Алексеев не напортачил. Профессионал – этого у него не отнять.

– Мы встретим его на мосту, – сообщил мне, не выдав волнения ни единым жестом, ни единой ноткой в голосе.

Какой мост имелся в силу, уточнять не было нужды. Капельбрюкке был визитной карточкой не только Люцерна, его изображениями пестрели рекламные буклеты и путеводители по Швейцарии. Выписывающий странный зигзаг с двумя поворотами, он был накрыт двускатный гонтовой крышей. Мы вступили под ее своды, не замечая искусной работы плотников древности и треугольных картин со средневековыми сюжетами между балками перекрытия. Я лишь мазнул по ним взглядом и приготовился ждать – Прокопий Андроникович остановился перед вторым поворотом, показал мне жестом замереть на месте и теперь вглядывался в противоположный берег, в просвет между высокими перилами и краем крыши. Мне обзор перекрывала стоявшая прямо в воде башня, накрытая несуразным конусом. С озера доносился раздражающий крик чаек.

«Снова мост, но теперь все перевернулось. И как ловко все рассчитал Алексеев. Отсюда некуда деться – только вперед или назад», – думал я, тиская рукоятку револьвера в кармане.

– Сигнал! Приготовьтесь!

Он принялся считать вслух:

– Раз! Два! Три…

– Миша, расслабь кисть. Дыши глубже и равномерно.

Алексеев достал револьвер, тряхнул головой:

– Выходим! Вы первый, я прикрываю спину.

Мой револьвер покинул карман пальто. Дядя Вася чуть не ногами топал, требуя не поднимать ствол раньше времени, чтобы не устала рука.

– Помни о двойном хвате!

Полагаю, в дуэлях вам участвовать не приходилось. А я однажды в Ташкенте стрелялся и, как видите, жив-здоров.

Мы свернули за поворот, и в полумраке моста нам открылась идущая навстречу темная фигура, приобретавшая по мере сближения все большие очертаний и подробностей. Наконец, и я, и Узатис – а это был именно он – смогли разглядеть лица друг друга. Он, разодетый как денди, с гортензией в петлице, замер на месте, резко оглянулся – путь назад ему был перекрыт, у самого входа на Капельбрюкке стояли Иван Дреч и другие люди Алексеева.

Между мной и Узатисом оставалось не больше десяти саженей, когда мы остановились. Рука Лешки-Иудушки, на удивление собранного и бесстрастного, погрузилась в карман элегантного пальто.

Мы молчали, не делая попытки сблизиться. Под ногами струились воды реки Ройс, такой медлительной здесь и такой быстрой под Чертовым мостом, прославившим великого Суворова.

За спиной раздался звук шагов, гулко отразившийся от навеса. Потом мягкий голос Алексеева:

– Прошу прощения за доставленное беспокойство, но вам придется немного подождать. Еще лучше – укрыться за поворотом.

– Но я тороплюсь… – возмущенный возглас оборвался.

Случайный прохожий, по-видимому, сообразил, что происходит что-то опасное, что размеренная жизнь Люцерна вот-вот пойдет вразнос. Моя напряженная спина, пистолет в руке, замершая фигура напротив в двадцати метрах, обходительный, но настойчивый и тоже вооруженный Алексеев – все буквально кричало, что лучше не протестовать, а уносить ноги. Снова топот, ускоренный.

Я не сводил глаз с рук Узатиса. Сделал шаг вперед, напружинив ноги.

– Я ничем не хуже всякого! – выкрикнул негодяй.

Его крик и выпущенная из левой руки трость, громко ударившая об настил, позволили выиграть у меня несколько мгновений. Из кармана подонка вылетел «энфилд» – и ствол погрузился в рот, прежде чем я успел поднять оружие и подпереть запястье левой рукой. Все случилось так быстро, так неожиданно, палец словно примерз к спусковому крючку, но у меня. Узатис – нажал.

Я видел, как взмыл в воздух его цилиндр, как из макушки плеснул фонтанчик крови, как тело кулем обрушилось на доски, как мимо пробежал Алексеев, чтобы проверить пульс.

– Сдох!

– Туда ему и дорога, за кладбищенскую ограду, – выдохнул я, не узнав собственный голос.

Мир в моей душе между долгом и жаждой мести был ратификован.

Капельбрюкке и Водяная башня в Люцерне

Глава 12

Маневр… Другой… И победили!

Стрелки ползли еле-еле, словно увязли в сиропе. Генерал-майор Гродеков, мой начальник штаба, поминутно смотрел на большие часы с боем, Дукмасов нервно барабанил носком сапога. Хорошо, что он казак, а то бы звоном шпор довел до исступления.

Молчаливые офицеры штаба то и дело доставали свои «луковицы» и вопросительно глядели на меня – не пора?

– Завтра в пять утра будет внезапно объявлена тревога, – веселился Дядя Вася.

Не в пять, а в шесть!

Баммм!

От удара часов все вздрогнули, Гродеков мелко перекрестился, достал из несгораемого шкафа засургученный пакет и протянул мне.

Хрустнули печати, все в комнате вытянули шеи – что там?

– Выступаем, господа. Маневры проходят от Гомеля до Чернигова, в полосе сорока верст от Днепра на восток. Вы все знаете, что делать. Петя, ты вперед.

Дукмасов обернулся в дверях, хищно оскалил зубы и скрылся.

Под окном труба запела сбор, забегали солдаты, заскрипели ворота и двери, началась обычная суета перед походом.

Полк Дукмасова без лишних слов уже грузился на станции – еще когда Милютин объявил о предстоящих маневрах Виленского и Киевского округов, мои штабные прикинули возможное развитие событий.

– Пинск, Мозырь и Гомель, – уверенно провел линию на карте Гродеков. – Но первые два не дают необходимого простора для действий войск, там болота и удобная для нас в обороне река, таким образом, остается Гомель.

Исходя из этого предположения и добытых в Киеве и Петербурге сведений (да-да, все честно, настоящей войны без осведомительных действий не бывает), мы предприняли некоторые подготовительные меры. Несколько офицеров в партикулярном платье рекогносцировали предполагаемую местность, орудия потихоньку стягивали в Минск, но самое главное, мы заранее озаботились перевозками корпуса.

Среди прочего, я мобилизовал на службу по совместительству в управление Либаво-Роменской железной дороги, которой принадлежала ветка от Минска на Гомель и далее на Бахмач и Ромны, наше секретное оружие – давным-давно завербованного в наши сети Витте. По определению Дяди Васи, Сереженька занимался «логистикой», благодаря ему в день начала маневров у нас под парами стояли несколько эшелонов.

Первыми умчались спецваси Дукмасова и кавалеристы, пехота и артиллерия грузились в несколько этапов – поезд оборачивался до Гомеля за сутки, что давало нам время спокойно подготовить войска к перевозке.

Обыватели Минска с моего появления во главе корпуса привыкли, что расквартированные в городе полки постоянно топают то на полевые занятия, то на станцию, то вообще в соседний город. И непривычный вид зеленовато-землистых шеренг с улучшенными туркестанскими мешками за плечами и в похожих на сербские шайкачи, но более узких шапочках, прозванных «пирожками», давно никого не смущал. Свободные гимнастические рубахи, шаровары да сапоги – одежда удобная, без малого такая же, к которой солдаты привыкли дома. На ремнях – баклажки, патронные сумки, лопатки, через плечо – шинельные скатки. На некоторых двойная поклажа – по команде ротных из взводов, отдав свое имущество соседям, выскакивали плясуны, свистуны, ложечники и песельники. Они выкаблучивали вприсядку за конем батальонного командира, залихватски выводили «Дуню-ягодку» или «Ах вы сени», но этим уж точно никого не удивишь – изумились бы, коли солдатики маршировали молча. Под песни дошли от самых ворот казармы до площадки у товарной станции, где роты строились у вагонов.

– Р-равняйсь! Смир-р-на! Равнение нале-во!

Командир Коломенского полка Цитович кинул руку к виску и повернулся ко мне.

– Без доклада, Иван Илларионович, все вижу. Пойдемте, проверим ваших орлов.

Первые шеренги я даже смотреть не стал – в них, напоказ начальству, поставили лучших, – сразу завернул в конец строя и тронул за плечо левофлангового, веснушчатого солдатика ростом едва выше винтовки с примкнутым штыком.

– Экий богатырь! Это у тебя что? – ткнул я пальцем в оружие.

– Малокалиберный повторительный комиссионный карабин образца 1883 года! – лихо отрапортовал солдатик, простодушно улыбнулся и добавил: – Именуемый «скобелевским»!

Доброе слово и кошке приятно, особенно после всех перипетий с принятием названного карабина на вооружение.

А начиналось все несколько лет назад…

– Сидите, господа, сидите, – я устроился на кресле рядом с полковником Роговцевым и капитаном Мосиным. – Сразу к делу, время дорого. Как вы знаете, Главное артиллерийское управление рассматривает вопросы новых вооружений, для чего в ГАУ создана КОСАРТОП, Комиссия особых артиллерийских опытов, о чем вы, вероятно, знаете.

Офицеры осторожно покивали, еще не представляя, куда я выверну.

– После некоторых обсуждений, в ГАУ пришли к выводу о необходимости заказать разработку повторительной винтовки.

У Мосина в глазах загорелось понимание, и он выпалил:

– Неужто бездымный? Завод в Казани под него строится?

Роговцев слегка поморщился от торопливости младшего коллеги, но тоже вопросительно уставился на меня.

– Именно так. Вот здесь, в папке, есть данные по этому пороху. Надеюсь, не надо напоминать, что об этом никому ни слова? – мой суровый взгляд встретил полное понимание. – Так вот, я уверен, что винтовку и патрон для нее необходимо разрабатывать одновременно и согласованно…

За полчаса я изложил им программу, написанную Дядей Васей. Он утверждал, что винтовка, созданная Мосиным, оказалась весьма удачной, русский солдат отвоевал с ней больше пятидесяти лет в двух мировых войнах, и даже после того оставалась в ходу. Но некоторые мелочи портили общее впечатление. Полковник и капитан разглядывали схемки и описания, перекидывались короткими фразами, изредка уточняли у меня детали.

– То есть вы считаете, – неуверенно начал Роговцев, – что новый патрон не должен иметь закраину?

Я благожелательно кивнул.

– Таковые, Михаил Дмитриевич, безусловно, гораздо удобнее для исправного действия магазина, но они создают трудности при заряжании.

– Какие же, Николай Федотович? – позволил себе иронично усмехнуться, прекрасно зная, что это за «трудности».

– Из сумки ловчее вынимать патрон с закраиной, тем более, если на них имеется защитный слой сала.

Мосин тихо поддакнул.

– Это при заряжании по одному патрону, что делает бессмысленной саму идею: зачем нужна повторительная винтовка, если за минуту из нее можно выпустить столько же пуль, как из однозарядной?

– Заряжание пачками? – догадался Мосин.

– Почти.

С металлическим стуком на стол перед офицерами легли три обоймы, набитые несколько измененными патронами к берданке. Мосин и Роговцев тут же ухватили по одной.

– Эти пластинки-обоймы мне изготовили в Ижевске, на пробу. Вот смотрите, – я пододвинул очередной чертеж Дяди Васи, – обойма вставляется в прорезь затвора, вставшего на задержку в заднем положении, все патроны загоняются в магазин одним движением пальца. Р-раз – и все готово, только не забыть вынуть обойму.

– Ловко придумано! – восхитился Мосин, а Роговцев несколько раз попробовал проделать этот фокус с обоймой, выщелкивая патроны на стол и набивая их обратно.

Только наигравшись, он обратил внимание на необычную остроконечную форму пули и поднял на меня глаза, в которых читался вопрос.

– Да-да, Николай Федотович, именно такой формы. Артиллеристы уже лет двадцать как перешли на заостренные снаряды, так что я решительно не понимаю, почему это до сих пор не сделано с патронами. А если вы сомневаетесь в целесообразности этого, можете испытать – у нового патрона при том же весе и заряде пороха дальность и убойность больше.