Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

VI-м германским корпусом командовал мой старый знакомый по Царьграду, принц Рейсс. «Вы хороший дипломат, дружище, но никудышный генерал», – так и хотелось ему бросить в лицо, но из вежливости промолчал.

– Вот мы и встретились на поле боя, – грустно выдавил он из себя, когда я заявился в захваченный штаб. – Михель, прошу об одном: постарайтесь избежать эксцессов с гражданским населением. С юга прибывают беженцы и рассказывают всякие ужасы о казаках, летящих на запад. Что, черт возьми, происходит?

Что? Гурко происходит – вот и весь сказ. Все же сохранил генерал порох в пороховницах. Так раздухарился, так попер, будто решил меня опередить и захватить Берлин первым. Мысль? А почему нет? Это в его духе. Выскочит с юга или даже с юго-запада, нахлестывая коней. Как вышло в прошлом веке у авантюриста Готлоба Тотлебена*. С Иосифа Владимировича станется отобрать где можно лошадей, чтобы ускориться. Нам до Берлина ближе, триста верст с гаком, но мы обременены обозами, да и без тяжелой артиллерии соваться под стены Берлина – тухлая идея.

* * *

* Немецкий генерал русской службы, в 1760 г. совершил рейд на Берлин, но взять город с налета не решился.

– Чаталджи!

– Чаталджи? – переспросил я вслух.

Генерал Духонин вспыхнул как юнец.

– Михаил Дмитриевич! Блестяще! Повторим ваш маневр с переброской сводного отряда под стены Царьграда! Бреслау крупнейший железнодорожный узел, подвижного состава здесь с избытком, немцы народ послушный, за машинистами дело не станет. Можем резко ускориться.

Глаза генерал-лейтенанта горели, лавры покорителя Берлина, графа Чернышева, щекотали ему затылок, он уже бил копытом как полковая лошадь при звуке трубы.

Размазывать сопли по паркету не в моих правилах:

– Действуйте, Михаил Лаврентьевич!

* * *

Узкое дефиле между городками Шверин и Гросс-Кёрис, стиснутое двумя озерами, практически бутылочное горлышко. До Берлина рукой подать, за день можно добежать, если поспешать. Но не все коту масленица – как мы ни пыжились, как ни гнали лошадей, то бишь паровозы, Вальдерзее успел-таки перебросить с запада войска и встретил нас в самом удобном месте для обороны. Счет шел на часы – мы подтягивали полк, германцы два, мы – пушку, они – три. Пространство для маневра отсутствовало, гнать кавалерию в обход озер никакого смысла, все происходило в тесном коридоре не шире трех верст. Бились лоб в лоб, охват невозможен, только выдавливание – атаки, контратаки, взрывы, раскидывающие мертвые тела, шрапнель закрывала голубое небо, пылала железнодорожная станция Тойпиц-Гросс-Кёрис, ухали орудия, стрекотали пулеметы, черный дым стлался над озерной гладью. По степени ожесточения сражения я будто перенесся на десять лет назад, в Зеленые горы, только вместо «Алла, алла!» звучало «Hurra» или ' für den Kaiser!', и в воздухе реяли черно-желтые флаги, а не зеленые.

Духонин цукал всех подряд:

– Окапываться! Окапываться! Не дайте им вырваться из дефиле!

Топкие озерные берега превратились в кровавую кашу, пехотинцы копали окопы под шквальным огнем, то и дело превращаясь из землероек в берсерков – лупили саперными лопатками прорвавшихся немцев, не успев расхватать винтовки. Высокие откосы железнодорожного полотна завалены трупами в хаки и дункельблау – за этими жуткими баррикадами укрывались наши стрелки. Расстреляв все обоймы, бросались в штыки.

Противостоящие им берлинцы, померанцы, силезцы не лыком шиты, и отваги им не занимать – за родину бились, за великую Пруссию, за империю, которой они так гордились. Все понимали, что на этом крошечном клочке Бранденбурга решалась судьбы детища покойного Вильгельма I и канцлера Отто фон Бисмарка.

– Я на опорный пункт за станцией, – хмуро сообщил Духонину.

Он порывался меня остановить.

– Нужно людей ободрить! – отрезал я. – «Скобелев с нами» – это как молитва.

Побежал на своих двоих, белоснежного Герата разорвало на части случайным снарядом. За мной бросились ординарцы, и первым – мой адъютант, подполковник Кашуба. Сколько раз предлагал ему полк, а он не в какую. «Только с вами, никак иначе!»

В воздухе жужжали пули. Путь преградила пулеметная позиция, накрытая взрывом. Вокруг валялись обломки разбитой тавричанки, патронные ящики, двое мертвых, раненая лошадь трясла в воздухе стройными ногами и жалобно рыдала, сидевший рядом с ней солдат с пробитой насквозь шеей силился зарядить винтовку, слепо тыкая в казенник обоймой.

– Перевяжись, братец! – окликнул его.

Он упрямо помотал головой, разбрызгивая капли крови.

Добрался до линии окопов. Их продолжали укреплять – брошенная с лопат земля так и летала в воздухе.

Перемазанный с ног до головы, от шаровар до уже изгвазданных бинтов на голове, незнакомый капитан тут же продемонстрировал простреленный головной убор:

– Пирожок мне продырявили!

С германской стороны запели горны, нарушив минуты тяжелого затишья. Вдали, на самом окаеме, плохо заметные на фоне голубого озера, показались густые колонны пруссаков.

– Снова идут, многовато их будет, – сверкнул зубами офицер. – Хорошо, что вы до нас добрались, Михаил Дмитриевич. За своих-то уверен, а вот остальные, когда вас видят, прямо духом воспаряют.

– Умрем, но с места не сойдем! – закричали пехотинцы.

Я поднялся выше на насыпь, чтобы меня было лучше видно. Ординарцы полезли за мной, попытались выстроиться живой стеной.

– Вы что себе позволяете! Немедленно в укрытие!

Ломаные линии пруссаков все ближе, слева от нас загремели залпы, противник ответил, над головой запели пули, в сторону противника пронеслась очередь из снарядов, накрыла цепи, «пикельхельмы» бросились прятаться в воронках, но свистки офицеров погнали их дальше.

– Рота, пли!

– Кашуба, немедленно спуститесь!

– Только вместе с вами!

Пришлось стерпеть.

– Почему молчат пулеметы?

– Вышли все пулеметы, – донесся чей-то голос из хода сообщения. – Крепко за нас взялись, не устоим.

Я и сам видел, что германцы решили все поставить на одну отчаянную атаку, кинули вперед последние резервы – тысячи солдат надвигались на нашу слабую линию, и их ничто не останавливало. Сотнями гибли, но шли и шли на нас с отчаянием обреченных.

За спиной свистнул паровоз.

Задрал голову и поразился. На врага выдвигался черный локомотив, толкая перед собой открытую грузовую платформу, обложенную мешками с песком. Впереди торчало дуло пулемета.

Кто этот смельчак, посмевший в одиночку попереть на всю кайзеровскую армию? Он бы еще с саблей бросился, как доблестный майор Горталов на редуте Кованлек!

Стук колес маленького состава перекрыл стрекот «Максима», немцы валились снопами, но упрямо надвигались, рвались к платформе, нацелив на нее свои штык-ножи.

– Кто⁈ Кто за пулеметом⁈

– Капитан Бахрушин!

Николенька⁈

Паровоз загудел – торжественно или скорее тревожно, будто призывая на помощь. И – смолк под жуткий скрежет металла. Прилетевший из-за озера снаряд разорвал котел, все окуталось паром.

Линия русской обороны разразилась горестным криком и как один человек бросилась в атаку. На меня навалились ординарцы, чтобы не позволить побежать следом.

Паровоз умирал, пулемет стих, но громкое «Ура!» огласило все дефиле между озерами. Из-за левого, Шверинер-зе, донеслись звуки горнов.

Пруссаки внезапно побежали назад.

– Что там? Конница⁈ – я разглядел в разрывах дымовой завесы фигуры всадников с пиками. – Это Гурко!

* * *

Потсдам, 15 июня 1888 года

В Новом дворце умирал кайзер Фридрих III. В прошлом году идиот доктор Маккензи поставил неверный диагноз, провел ненужную операцию на горле, а следом у кронпринца распознали рак. В скором времени он не мог разговаривать, но Бисмарк настоял, чтобы навсегда замолчавший наследник занял трон после смерти отца. Пока мир сотрясал кризис, вылившийся в войну, состояние кайзера ухудшалось. Новая операция – венценосного пациента чуть не угробил хирург, сделав разрез на трахее не в том месте. Возник абсцесс, Фридриха постоянно лихорадило, из горла выделялся гной. Дней германскому монарху оставалось наперечет.

К началу боевых действий он уже не вставал с постели. Когда русские прорвались в Силезию, рак опустился в пищевод. Кайзер не мог есть, пребывал в постоянном полузабытье. От него скрыли героическую смерть в бою кронпринца, но он догадался – Бисмарку пришлось подсунуть ему на подпись указ о наследовании престола последним сыном, Генрихом.

Лицо белее подушки, на которой полулежал Фридрих, искажала гримаса страдания. Не от болей, на них он уже не реагировал. От душевных мук. До Потсдама доносились отдаленные раскаты орудийных залпов, и кайзер пребывал в лихорадочном, тревожном ожидании известий о потере города, о бесславном конце империи. Он хотел в Берлин, к народу, к войскам, к Генриху, участвовать в обороне столицы, но сил не хватало даже спустить ноги с кровати.

Мерзко пахло гноем, разложением и смертью, и всем в комнате кайзера мучительно хотелось открыть окна. Консилиум врачей распался: ругали англичанина Маккензи, намекая, что он действовал по указке королевы Виктории, чтобы извести род Гогенцоллернов. Остальные гадали, придут ли войска из Мекленбург-Шверинского великого герцогства, чтобы спасти Берлин.

– Предатели! Баварцы и мекленбуржцы – предатели, – повторял как заведенный адъютант императора. – Позор на их головы! Это заговор! Подлое закулисье!

Вошел Бисмарк, страшный как смерть. В считанные дни канцлер превратился в свою тень, в дряхлого старика с трясущимися руками, похудевшего на десяток килограммов – мундир на нем болтался как на вешалке.

– Все кончено! Кронпринц погиб у Рейхстага, мужская линия Гогенцоллернов пресеклась. Гарнизон капитулировал.

От постели донесся сдавленный полувсхлип – еле слышный, но ужасный. Все обернулись. Фридрих что-то царапал в блокноте, с помощью которого вот уже несколько месяцев общался с окружающими.

Карандаш выпал из пальцев, покатился по одеялу.

Доктор подскочил, проверил пульс:

– Император мертв!

Бисмарк взял в руки блокнот. Подслеповато щурясь, прочел:

– Проклинаю русских!

Бой казаков и прусской пехоты

Эпилог

На Каланчевской площади людно, сплошь военные. Солдаты в теплых шинелях и папахах, со «скоблевками» за плечами, ждали команды к отправке. Ехать им вместе до Оренбурга, а дальше дороги разойдутся – одним в Персию, другим в Маньчжурию.

Отъезжающих провожали звуки «Скобелевского марша». В нем давно поменяли строчки «но ты жертвою подлости стала тех, кто продал тебя и продал» на жизнеутверждающие, победные, но мелодия была все та же – забыть ее казалось кощунством.

Мобилизованные на Дальний Восток веселы – каждому обещано пятнадцать десятин в тамошних краях. «Персы» тоже не в накладе – на волне эйфории после взятия Берлина прошло резкое снижение, а затем и отмена выкупных платежей, совмещенные с политикой переселения. Совсем другая деревня получилась. И вообще страна – поначалу, по малолетству Петра, шло тяжело, но как только дозрели до законодательной Думы, появилась Русская Народная партия, «скобелевская», стало полегче. Даже финны спокойно отнеслись к русификации – еще бы, у этих «рюсся» прав стало больше, чем у Суомилайненов!

Над площадью клубились облака пара, а огромные самовары пыхали дымком. Желающие могли разжиться кипятком – чаю попить или намешать мясной суп в котелке, разведя в нем кавказский гомыль или немецкую гороховую колбасу. Бесценная вещь – сухпаек, голодным не останешься, а нутро согреть на морозце – вообще красота!

Раздался гудок, люди расступились, сталкиваясь со звоном стальными касками на вещмешках, – на площадь въехал «РуссоБалт», совместное творение русского и германского технического гения. Его собирали в Штутгарте и Петербурге, доставался же он лишь высшим лицам европейских государств. Судя по флажку на капоте, пожаловал Франц-Фердинанд I, государь Северо-Германского королевства, преданный союзник России. Все знали, кого он приехал провожать, его приветствовали отданием чести.

Появление автомобиля вдохнуло новые силы в спор офицеров, стоявших на ступеньках Николаевского вокзала.

– А я вам говорю, – горячился полковник Генерального штаба, – что оставив на месте второго рейха две Германии, Северную и Южную, мы создали для будущего центры кристаллизации очередной империи. Пусть даже мы выдернули больной зуб в виде Пруссии и помогли занять троны таким монархам, как Людвиг Баварский и Франц-Фердинанд.

– Северная Германия таит в себе опасность? – с сомнением произнес войсковой старшина Верещагин, прикрепленный наблюдателем к штабу адмирала Макарова и ожидавший поезда на Дальний Восток. – Королевство наш союзник и главный экономический партнер. К тому же, сколько заводов и станков мы забрали как возмещение военных издержек, половина Урала на них поднялась!

Удивительная история: вместе со станками в экономику России пошел и немецкий капитал, и технические специалисты, и простой работяга-колонист. Мнение князя Меттерниха, что, получив по хребтине палкой, немец превращается в исполнительнейшее существо, получило весьма наглядное подтверждение. Спорить с этим полковник не стал.

– Южная Германия? – продолжил Верещагин, раскуривая трубочку. – Не забывайте, что Людвиг, «лунный король», провозгласил лозунгом нового королевства «Оперы и музеи вместо пушек и ружей». Бавария, Вюртемберг, Гессен-Кассель и прочие ничего из себя не представляют в военном отношении. Напомню, что наша военная база в Судетах служит защитником Южной Германии от поползновений Франции захватить рейнские земли.

– Король Людвиг не вечен, и у него нет наследников! Называйте вещи своими именами, – вспыхнул полковник. – Наша база – это жандарм Центральной Европы, висящий дамокловым мечом над всеми семью европейскими государствами к востоку от Рейна.

– Зачем над ними висеть? – удивился подошедший к спорщикам гвардеец с медалью за Восточную Пруссию. Он пожал всем руки и с пылом добавил. – Мир в Европе после страшных событий 89-го года обеспечен всерьез и надолго.

Все помрачнели. Воспоминания о «проклятии кайзера» не изгладились из памяти. Тогда Россия всем миром молилась за здравие светлейшего князя Скобелева. И каждый день хоронила своих мертвых. Как и вся планета. Единственное неоспоримое достижение того злосчастного года – удалось избежать войны с Францией и стоявшей за ее спиной Англией. Все так испугались, что спрятали оружие и приняли схему устройства Европы, предложенную победителем. Никаких репараций Франция не получила и, повздыхав, признала решающую роль России в войне против Второго Рейха. Пришлось ей довольствоваться Эльзасом и Лотарингией и переключить свое внимание на колониальные захваты. Англия, как всегда, тихой сапой и без единого выстрела прибрала к рукам германские колонии. После такой наглости отношения между Лондоном и Парижем были испорчены всерьез и надолго.

– Может, по маленькой? – предложил гвардеец, вытащив фляжку из кармана. – За помин душ, изведанных «кайзеровским проклятьем»?

Фляжки истинно гвардейских размеров хватило на всех.

– Василий Васильевич, пользуясь случаем, хотел выразить вам восхищение той проницательностью, с которой вы предсказали войну с Японией, – слегка хмельной гвардеец щелкнул каблуками и отвесил изящный поклон.

Генштабист хмыкнул. Лично он не считал художника русским Заратустрой. Да, Верещагин, съездив пару лет назад в Токио, поднял по возвращении кампанию в прессе, предупреждая о том, что «узкоглазые обезьяны» («пророк» в выражениях не стеснялся) усиленно готовятся к военным действиям на материке. Но полковник прекрасно отдавал себе отчет, что за спиной японцев стоят англичане. Эти никогда не воевали, не имея союзника на суше. Лишившись таковых в Европе и обретя на морях конкурента в лице САСШ с их доктриной Монро, «джентльмены» вынужденно обратились к дальневосточным островитянам и прилично вложились в их армию. Все это в русском Генштабе знали, и военный министр Куропаткин заранее предпринял энергичные действия, чтобы максимально усилить дальневосточный военный округ. Одно строительство Транссиба чего стоило! И волна за волной переселенцев!

Все это военный «академик» изложил по пунктам, напоследок добавив с превосходством победителя в споре:

– Как только в Южной Персии обнаружилась нефть и наш Учетно-ссудный банк организовал там добычу, превышающую по объему даже бакинские прииски, вопрос войны с Англией сразу же превратился в дело ближайшего будущего.

– Вечно вы, генштабисты, все сводите к материальным причинам, – подначил полковника Верещагин.

– А как иначе? Рынок сбыта керосина в Индии настолько огромен, что ни Дели, ни Лондон не смогли устоять от искушения. Помяните мое слово: отправка наших войск в Персию – это не просто предупреждение, но первый шаг к войне за жемчужину британской империи. Раз пошла такая пьянка, уж мы-то своего не упустим. Прижучим англичанку!

– Не посмеют, – презрительно фыркнул гвардеец.

– Уже посмели! – откликнулся генштабист и, понизив голос, добавил: – Я вам ничего не говорил, но они сделали свой ход. На Цейлоне захвачены плантации Товарищества Высоцкого. Следующий шаг – высадка десанта в персидском Бушаре.

Гвардеец присвистнул: чайный дом москвича Высоцкого полностью закрывал потребности России в национальном напитке, а самовар такой же символ матушки-Руси, как и балалайка, медведь и генерал Скобелев.

– То есть война? – уточнил Верещагин. – Вторая, параллельно с японской?

Я стоял за дверью зала первого класса и беззастенчиво, неприлично грел уши. Свита с удивлением на меня пялилась, но помалкивала, а мне хоть бы хны – всегда интересовался, чем дышит военная молодежь, но мой чин фельдмаршала воздвиг непреодолимые барьеры, словно в клетку меня запихнули. Но раз дело дошло до сверхсекретной информации, пора прекращать этот словесный бардак. Совсем распоясались, фон-Вольского на них нет, того глядишь скоро начнут в радиоэфире болтать, не утруждаясь шифрованием.

– Господа… – я толкнул дверь и вышел наружу.

Генштабист побелел как полотно, Верещагин кинулся обниматься, гвардеец, боком-боком и стараясь дышать в сторону, поспешил ретироваться.

– Отпусти, медведь! – еле освободился от объятий старого приятеля и, как молодой, запрыгал по ступенькам навстречу королю Северной Германии.

Обменялся с Фрэнки официальными, для публики, поклонами.

– Я не мог не приехать, чтобы вас проводить, отец, – тихо шепнул мне молодой король и самый близкий друг Государя.

– Мама здорова? Как ее беременность?

– Все замечательно, просила вам кланяться и извиниться, что не осмелилась добраться до Москвы.

– Не в ее положении, – сердито буркнул я.

– Сестры вам передают поклон, у меня в машине куча подарков.

Я отмахнулся.

– Что на Балтике? Флот в боеготовности?

– Соединенная русско-немецкая эскадра под командой великого князя Александра Михайловича уже в море, – отчитался король.

Молодец, Сандро! Всегда знал, что на него можно положиться.

– Вы снова отправляетесь на войну, теперь на Дальнем Востоке. Как ваше самочувствие, отец? Опять печень шалит? – с тревогой осведомился сын, внимательно разглядывая желтизну на моем лице.

Его беспокойство было приятно. Но…

Я одинок.

Вокруг меня толпы почитателей, живы боевые товарищи, мои «рыцари», есть Стасси и дети, но я одинок, и в сердце моем дыра. Уже 15 лет. Дядя Вася ушел, спасая мне жизнь – взял на себя «проклятье кайзера», страшный «русский грипп», выкосивший миллион человек по всему миру в 89-м. Я переболел и выкарабкался, а моя чертовщина исчезла.

Последнюю просьбу старого генерала я выполнил, больше спецвася в русской армии нет. У стоявшего за моей спиной генерала войск специальных операций Николая Бахрушина наполовину обожженное лицо, а на погонах иные буквы, чем у всех остальных военных, не «П-IV», а «ВДВ».

Не спрашивайте, что это значит – я не скажу.

Ник Тарасов
Вне Системы

Глава 1

Мерные писки системы контроля искусственной комы разрезали мертвую тишину бетонной коробки. Один сигнал каждые 2.7 секунды. Беспощадный метроном, отсчитывающий потерянное время. Раз за разом. День за днем. Месяцы. Годы.

Моя жизнь – в этих коротких сигналах. Единственное доказательство, что я всё ещё существую.

Но сегодня аппарат вдруг изменил своей монотонности. Вместо привычного писка – целая речь механическим голосом, прорезавшим многолетнюю тишину:

«Источник питания находится в критической зоне. Внешнее питание отсутствует. Пациент будет принудительно выведен из комы».

Словно приговор, эхом отразившийся от холодных стен.

А через три часа мерный писк закончился навсегда. Аппарат, верой и правдой хранивший искру моей жизни, исчерпал последние крохи энергии. Звук утих вместе с погасшим монитором, и мир погрузился в тишину.

* * *

Я очнулся, стянутый ремнями, с единственной мыслью, пульсирующей в сознании: «Какого хрена?».

В голове – оглушающая пустота и звон, словно колокола раскачиваются внутри черепа. Сквозь туман проступает острая, пронзительная боль. Каждая клетка тела кричит от мучительного жжения – тысячи раскаленных игл впиваются под кожу одновременно. Даже поднять веки – настоящая пытка, будто на глазах лежат свинцовые пластины.

Мое собственное тело – чужое. Непослушное.

– Кто… я? – слова вырываются хриплым карканьем, царапая пересохшее горло.

Пытаюсь вспомнить, как я сюда попал, но память выдаёт только белый шум. Имя? Лицо? Прошлое? Ничего. Словно я родился только что, в этом холодном одиночестве, привязанный к больничной койке.

Скашиваю глаза, с усилием поворачивая голову на одеревеневшей шее. Бетонные стены, изъеденные временем – паутина трещин, пятна плесени в углах. Воздух спертый, с тяжелым привкусом пыли и химикатов. Каждый вдох – как наждачной бумагой по легким.

Слева – массивная металлическая дверь со смотровым окном. Стекло покрыто таким слоем пыли, что почти ничего не видно. Сверху еле сочится тусклый красноватый свет аварийных ламп, бросая на стены зловещие тени, дрожащие в такт моему прерывистому дыханию. Это единственное, что отделяет комнату от кромешной тьмы. Погасшие мониторы. Мёртвая медицинская техника.

«Если есть палата, должен быть и врач», – проносится мысль, и я горько усмехаюсь потрескавшимися губами. Во рту привкус ржавчины. Судя по толщине пыли, последний человек ушёл отсюда… когда? Год назад? Десять лет? Столетие?

– Выбираться, – хриплю я. – Нужно выбираться.

Дёргаю запястьем, проверяя прочность ремня. Старая потрескавшаяся кожа поддаётся. Начинаю методично растягивать материал, проворачивая руку, одновременно разминая мышцы, которые отзываются мучительной болью на каждое движение. Стискиваю зубы.

И тут перед глазами что-то мигает, мир покрывается рябью, как старый телевизор с плохим сигналом. Моргаю, пытаясь прояснить зрение.

Но нет. Это не последствия комы.

Передо мной возникает полупрозрачное меню, висящее казалось бы прямо в воздухе. Я вижу его только своими глазами – понимаю это интуитивно, как понимают цвет или боль.

– Что ещё за чертовщина? – голос срывается на хрип. Говорить больно, словно каждое слово царапает горло острыми когтями.

Зрение затуманивается роем цифровых помех, а когда они рассеиваются, я вижу голубоватое свечение цифровых окон, словно вырванных из фантастического фильма. Они контрастируют с серым бетоном реальности, создавая сюрреалистическую картину. Мозг отказывается принимать увиденное, но интерфейс упрямо остаётся на месте, пульсируя маркерами и символами. Как в какой-то грёбаной компьютерной игре.

Возможно, я всё ещё в коме? Или умираю? Последние галлюцинации угасающего сознания?

Пытаюсь проморгаться, но интерфейс никуда не исчезает. Напротив – в нём проявляются строки текста:

Вы первый, кто прожил в Системе более 10 лет не получив урон.

Получен навык: Неуязвимость.

Ошибка. Объект не одарённый.

Корневой элемент основной способности начал привязку.

Ошибка.

Изменение матрицы на статус «одарённый».

Ошибка. Изменение невозможно. Статус изменен частично. Откат невозможен.

Тип «Одаренный» присваивается условно.

Закреплено отображение статуса как «обычный».

Получена способность: «Вне системы».

Слова бьют по сознанию как молот. Десять лет. ДЕСЯТЬ ЛЕТ моей жизни просто… испарились?

Волна ярости прорывается сквозь оцепенение. Первая живая, настоящая эмоция. Я вцепляюсь в неё, как утопающий в спасательный круг.

– Десять лет? ДЕСЯТЬ ЛЕТ⁈ – голос срывается на крик, эхом отражаясь от бетонных стен. – И первое, что я вижу – какой-то грёбаный сбой в матрице⁈

Хриплый смех вырывается из груди, балансируя на грани истерики. Я чувствую, как слёзы жгут глаза – не от боли, от бессильной ярости.

– Где этот сраный Нео, когда он так нужен? Есть пара вопросов! А может, я вообще давно мёртв, и это какой-то извращённый загробный мир?

В этот момент что-то трещит, и правая рука вырывается на свободу. Кожаный ремень лопнул по шву – годы не пощадили материал. Маленькая победа в океане поражений.

Принимаюсь освобождать левую руку. Интерфейс по-прежнему маячит перед глазами, но сейчас есть задачи важнее. Разберусь с этой дрянью позже. Если выживу.

Когда вторая рука обретает свободу, с трудом приподнимаю её. Каждое движение – пытка. Руки бледные и худые, но странно – без явных признаков сильной атрофии. Как такое возможно после десяти лет комы? Ни капельниц, ни систем жизнеобеспечения – только датчики, прилепленные к телу и выведенные к дохлому монитору, да одинокий катетер, который я выдёргиваю, морщась от резкой боли.

– Как я вообще выжил? – шепчу в пустоту.

Тянусь к ремню на груди, но замираю, заметив странный знак на предплечье.

На бледной коже проступает маленькая руна размером с монету. Не татуировка – странный символ, светящийся изнутри холодным синим светом, словно выжженный не на коже, а под ней, в самой плоти. Когда всматриваюсь внимательнее, вижу, как руна пульсирует в такт с сердцем – или это сердце подстроилось под её ритм?

Края символа четкие, чужеродные, будто инородное тело, идеально интегрированное в организм. Я никогда прежде не видел ничего подобного. И откуда-то из глубин памяти, как островок среди океана забвения, всплывает уверенность: до «комы» таких знаков у меня точно не было.

– Что за чертовщина тут творится? – пальцы осторожно касаются руны. На ощупь – обычная кожа, чуть теплее окружающих участков.

Интерфейс моргает, выдавая новое сообщение:

Получен навык: Рунолог.

Обнаружена руна

Тип: Консервация

Эффект: Замедление всех процессов в организме на 99,97%

Статус: Деактивирована

Копирование не возможно

Корневая ошибка. Ввиду условности статуса, количество навыков лимитировано. Лимит достигнут.

– Значит, вот как я выжил без питания и воды, – пробормотал я, начиная понимать. – Какой-то чертовски продвинутый стазис.

С новым пониманием и растущей тревогой срываю ремень с груди и потом освобождаю ноги. Тело постепенно вспоминает, как двигаться, хотя каждое движение по-прежнему отзывается болью. Интерфейс больше не выдаёт сообщений, просто висит в углу поля зрения, как молчаливое напоминание о том, что мир вокруг изменился до неузнаваемости.

Или напоминание о том, что я сошёл с ума.

Ноги касаются холодного бетонного пола, и меня прошивает дрожь. Хватаюсь за край койки, чтобы не упасть. В голове кружится карусель из обрывков мыслей и вопросов без ответов.

– Так, для начала нужно понять, где я, – говорю вслух, чтобы услышать собственный голос. Чтобы убедиться, что я ещё существую. – И что, чёрт возьми, случилось с миром?

Дверь палаты закрыта. За грязным смотровым окном – кромешная тьма, лишь вдали мерцает слабое аварийное освещение. Придётся исследовать это место, хочу я того или нет.

Делаю первый неуверенный шаг. Потом второй. С каждым движением тело вспоминает, как работать, хоть и делает это неохотно, с протестующей болью. Добираюсь до шкафчика у стены и нахожу в нём больничную одежду. Не бог весть что, но лучше, чем ходить голым в этом мрачном месте.

Пока натягиваю больничный костюм, пальцы неловко путаются в ткани. Несколько раз бросаю взгляд на гаснущую руну. Слова «Статус: Деактивирована» тревожат меня больше, чем хотелось бы признать. Впрочем, теперь хотя бы понятно, как я выжил без жизнеобеспечения. Если эта штука замедляла биологические процессы почти до нуля, многое становится объяснимым.

Но вопросы множатся быстрее, чем ответы. Откуда взялась руна? Что такое эта «Система»? И кто такие «одарённые»?

Ещё раз смотрю на затухающее синее свечение, и в этот момент интерфейс выдаёт новую информацию:

Руна Консервации: редкий артефакт Системы. Активируется при критическом состоянии носителя. Замедляет все метаболические процессы на 97,73–99,99%, позволяя организму существовать в течение длительного периода без потребления ресурсов.

Примечание: подобные руны были внедрены Системой в первые часы Прихода для субъектов с наличием потенциала выше среднего, находившихся на грани смерти.

Причина: неизвестна.

Шанс получения: менее 0,01%.

Информация мелькает перед глазами, как кадры слишком быстро прокручиваемого фильма. Моргаю несколько раз, пытаясь осознать. Значит, я был «на грани смерти»? И какой-то «потенциал выше среднего» буквально спас мою шкуру? Похоже, Система выбрала меня. Но для чего?

Неплохой бонус в виде жизни я получил от этой загадочной Системы. По крайней мере, я жив. И теперь нужно разобраться, что же всё-таки произошло с миром, пока я спал.

Но разбираться не судьба. По крайней мере, не сейчас.

Шаркающие звуки за смотровым стеклом разрывают тишину, заставляя сердце пропустить удар. Поднимаю взгляд и вижу за окном силуэт. Человеческий – но лишь отдалённо. Фигура излучает слабое зеленоватое свечение, и от этого зрелища волосы на затылке встают дыбом.

Система тут же реагирует, подсвечивая надпись над силуэтом:

Зомби

Холодный пот выступает на спине. Зомби? Серьёзно? Как в дешёвом ужастике или компьютерной игре?

Замечаю в интерфейсе пиктограмму себя. Вокруг моей фигуры – серый ореол. Смотрю на зомби за стеклом – он продолжает светиться зеленоватым. Что это? Уровни? Показатель опасности? Серый – это много или мало по сравнению с зелёным?

Вижу свои характеристики – сила, ловкость, выносливость. Внизу непонятно мигает полоска «энергия». Не уверен, увлекался ли я играми, но какие-то обрывки знаний видать сохранились в памяти. Обычно должен быть ещё интеллект, влияющий на силу заклинаний или количество маны. Возможно, «энергия» – это и есть мана? А где же интеллект?

Пытаюсь разобраться с интерфейсом, инстинктивно протягивая руку к виртуальным иконкам. Со стороны, наверное, выгляжу как пьяный дирижёр или душевнобольной, размахивающий руками в пустоте. Зомби за стеклом склоняет голову набок, словно наблюдает самое занимательное представление в своей не-жизни.

Но физические жесты не работают – меню не реагирует. Нужно действовать иначе. Концентрирую взгляд на пиктограмме «Подробнее» и мысленно тянусь к ней. Иконка мгновенно увеличивается, раскрывая подробное описание.