Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

Кабалевский приоткрыл рот, но я остановил его возражения взмахом ладони:

– В недельный срок запустить паровой привод. За то же время установить сколь возможно много станков и соорудить над ними временные навесы, стены и крышу будете поднимать по месту. Работы производить в две смены.

Тут уж все присутствующие зашумели разом:

– Но как? Невозможно! Где мастеровых взять? Освещение, господа, освещение как делать⁈

– Возможно все, было бы желание. Людей нету? На простые работы ставьте неопытных, да хоть женщин!

– Но, Ваше сиятельство, никто так не делает…

– А у Барановского – делают! Что там еще, освещение? Направьте инженера в Ижевск, к Хайрему Максиму, он там устроил электрическое освещение, ознакомьтесь и сделайте у себя такое же. Пока же будете получать керосин из Батуми морем в Таганрог, озаботьтесь его перевозкой.

Кабалевский сердито мял бороду:

– Если уж потребность настолько велика, я бы полагал возможным сократить выпуск учебных и холостых патронов в пользу боевых, при надлежащих поставках пороха.

– Какова их доля?

– Примерно половина.

Чуть не ахнул кулаком по столу, но сдержался – учить войска тоже на чем-то надо:

– Урежьте до четверти, с порохом из Казани, полагаю, трудностей не будет.

Покинул завод я вместе с рабочим людом, под протяжный рев гудка. Его угрожающий бас сотрясал землю и густо тек над нею, серая цементная пыль вилась в мутном воздухе, таком же, как будущность. Хотя… внешне плохо, но если подумать – хорошо! Французы со своим патроном недодумали, поспешили, дойдут до пулемета, вот тут и будет им несчастье.

* * *

В первый день зимы на франко-германской границе арестовали Гильома Шнебеле, комиссара особой полиции, по сути начальника французской разведки. Он за каким-то бесом лично поперся на встречу с осведомителем. Не заметив, пересек условную пограничную черту, и тут же был схвачен переодетыми немецкими агентами. Не нужно быть Ньютоном, чтобы сообразить – его ловко подставили. Париж завопил, что арест был проведен на французской территории, то есть речь идет о похищении, Берлин же, посмеиваясь, использовал ситуацию по максимуму.

– Детский сад, штаны на лямках, – так охарактеризовал Дядя Вася эту историю. – Шнобель открутить этому Шнебеле.

Да уж, Алексеев бы себе подобного не позволил. Инфантилизм французов умилял, но я не думал, что из этой искры возгорится такое пламя.

За прошедшие полгода мне так и не удалось достучаться до государя, направить его на путь истинный, доказать, что война с Германией неизбежна. Закрытая дверь! Весенние краковские вальсы возымели последствием уверенность царя, что Бисмарк совершил крутой поворот в своей политике. Его уступчивость в Восточном вопросе (Германия признает исключительные права России, приобретенные ею на Балканах), публичная порка Франца-Иосифа и серенады о русско-германском союзе убедили Александра Второго, что мои пророчества – пустой звук. Все-таки стоит признать, хоть и скрепя сердце, что Бисмарк – отменный ловкач и с годами хватки не утратил.

Наступил новый, 1887 год. Из Берлина пришли неожиданные вести. Наш посол в Берлине, посетив канцлера с послерождественским визитом и явно превысив свои полномочия, получил от Бисмарка обещание поддерживать нас на Балканах в обмен на гарантии целостности Австро-Венгрии. Даже набросал проект договора.

– Он там что, голубями отравился на обеде у дядюшки Отто? – выговаривал я сердито Гирсу на срочно созванном Особом совещании. – Нам-то что за дело до целостности лоскутной?

Но министр инициативой посла тоже не восторгался:

– Неравноценный обмен. Бисмарк, похоже, нас дурит.

– А я о чем все время талдычу! И причем тут какой-то обмен или поддержка? Бисмарк ищет возможность ударить по Франции! Мы это собрались поддерживать⁈

Чтобы не разводить турусы на колесах, тайно инспирировал серию публикаций в патриотической прессе и запустил маховик обвинений правительства в предательстве национальных интересов. Даже царь проникся. На очередной встрече в петергофском Фермерском дворце, где зимой проживал государь со всем семейством и куда я регулярно наведывался проведать цесаревича, он мне признался:

– Сближение с Германией противоречит народному чувству.

Боясь его спугнуть, я осторожно намекнул:

– Если Бисмарк потребует французского разоружения, сочтя, что мы его поддержим, не берусь предсказать, как отреагирует общественное мнение.

Александр задумался. Изменения в России последних лет превратили глас народа в серьезную силу. Тот факт, что сей глас выражали не крестьяне, а кучка управляемых господ в пенсне, роли не играл.

– Может, Берлин удовлетворит отставка генерала Буланже?

Я чуть не задохнулся от возмущения:

– Этак завтра от нас потребуют из-за границы моей отставки!

Император улыбнулся.

– Миша, ты наш непотопляемый броненосец. А Бисмарк в своей речи в рейхстаге 11-го января распинался насчет сердечности русско-германских отношений. Дух Кракова все еще на дворе.

Если бы!

Нутром чуял, что мы на пороге серьезнейших событий. Бисмарк бесился, что не поспевает в гонке вооружений даже за Францией и готов все поставить на кон. Последняя ставка!

Керосинчику в огонь плеснули «бульдоги», недовольные поведением Парижа в Египте. В британской прессе появились явно провокационные статьи, буквально кричавшие: Бисмарк, действуй!

И он себя ждать не заставил. Все, как я предвидел – канцлер теперь хотел сокращения французской армии вдвое.

Посол в Петербурге Лабуле попросил о встрече.

– Окажет ли Россия Франции моральную поддержку?

Мне нечего было ответить. В глазах моих соратников по восстановленному триумвирату я читал неуверенность. Но все понимали, что разгрома Франции допустить нельзя. Я намекнул послу, что неплохо бы тряхнуть мошной и вложиться в серьезные проекты в России. Тогда степень сердечности могла бы возрасти.

– Entante cordiale, d’accord?

– Мы могли бы предложить вам внешние займы, – попытался прощупать почву француз.

Я взорвался.

– Если вы нам навыдаете займов, то рано или поздно в Петербурге задумаются: а не позволить ли немцам придушить прекрасную Францию, чтобы ей деньги не возвращать!

Лабуле дрогнул.

– Я никогда не смотрел на финансовые вопросы под таким углом зрения.

– Ну и напрасно. Короче. Хотите нашей поддержки – платите звонкой монетой. Вон, Баку заждался нефтепровода в Батуми. Мне нужен новый, самый современный завод взрывчатых веществ. Электротехника. Станкостроение. Работы непочатый край, а вы все отдали на откуп немцам. Какое прогрессивное направление ни возьми, обязательно найдешь владельца завода с германским паспортом. Вот и спрашивается: зачем нам вас спасать?

– Но политические расчеты… – заблеял Лабуле.

– Пусть засунет их себе сам знаешь куда… – выругался Дядя Вася. – Вот же нация торгашей! Им руку помощи, а они туда расписку ростовщика. Дай ему под зад, пусть мозги включит.

Объяснил в парламентских выражениях. Посол проникся. Ушел думать и советоваться с начальством.

– Я в шоке, – признался Дядя Вася. – Французская жадность сопоставима с французским умением красиво жить. Урок им не повредит.

О-ля-ля! Немцы оказались прекрасными учителями! Не прошло и недели, как из Берлина последовал ультиматум об отставке Буланже. Французы на это пошли, генерал выехал в провинцию, опасаясь ареста по политическим мотивам. Но политика умиротворения агрессора лишь распаляет его аппетит – Бисмарк откровенно бряцал оружием, параллельно чиня нам множество мелких гадостей. Дошел и до крупных, подняв пошлины на хлеб.

Я по заведенной традиции приехал в Фермерский дворец навестить юного цесаревича. Мы отлично проводили время с пятилетним отпрыском венценосной четы, играя в солдатиков. Короткое свидание с Френки научило меня открывать сердца юных дарований, да к тому же мне было теперь на кого растрачивать свой пыл отцовской любви. Петруша бил меня по всем фронтам, сочинив на ходу новую версию битвы при Ватерлоо.

В комнату вошел бледный император. В руках он держал знакомый мне лист с резюме дипломатических депеш, которые Гирс ежедневно присылал в Петергоф.

– Известия из Германии и Франции. Сперва Берлин, а следом Париж объявили о проведении маневров в Эльзасе и Лотарингии. Миша, это война!

Я встал и от души потянулся.

– Прикажете объявить мобилизацию?

Царь потрясенно на меня вытаращился:

– Ты в своем уме⁈

Ответил спокойно, хотя так и тянуло пуститься в присядку:

– Если дадим Бисмарку шанс, то следующей целью станем мы.

Александр задумался, разглядывая положение на полу, где конница Пети обходила меня с фланга. Вот-вот Старая гвардия могла прорвать тонкую красную линию стрелков Веллингтона, то бишь мою.

– Я думал, что Бисмарк блефует, чтобы протащить через рейхстаг новый военный закон.

– Он не играет, нет, – тут же откликнулся я. – Он боится. Знает, что французы спешно перевооружают свои батальоны на винтовку Лебеля. Он хочет их опередить.

– Что же нам делать?

Я тут же нашелся с ответом:

– Не хотите мобилизации, давайте проведем маневры в западных округах.

– Зимой⁈ Там же снега по пояс!

– Можно подумать, что зимой не воюют. Пора научиться.

– Папа! – вклинился в наш разговор Петруша. – Ты нам мешаешь.

Александр рассмеялся, потрепал сына по голове. И ушел, не дав ответа.

Я быстренько свернул нашу «битву» и помчался к членам триумвирата, чтобы согласовать позицию.

Ни Лорис-Меликов, ни тем более Милютин не возражали против решительных действий. Я посоветовал начать с Киевского округа, подозревая, что Драгомиров опять начнет в своей манере тормозить. Виленский, без сомнений, встанет в ружье по первому свистку, Варшавский следом, с опозданием на пару дней, А Петербургский я так запинаю, что охнуть никто не успеет, как гвардия окажется у границ Восточной Пруссии.

Уехал из военного министерства в великолепном расположении духа. Мне предстояло уговорить Михаила Николаевича на маленькую победоносную войну. Витала у меня в голове одна рокировочка на германском престоле, от которой он будет в восторге.

Великий князь встретил меня оглушительной новостью. Император отправил Вильгельму какую-то телеграмму, и немцы сразу пошли на попятную. Маневры отменены, тон франко-германского диалога существенно изменился, на горизонте призраки дымящихся орудий сменились на оливковые ветви. Буквально каждый час телеграфные агентства присылали все более и более обнадеживающие новости.

Обнадеживающие всех, кроме меня. Я скрипел зубами, чувствуя, как шансы на войну тают как мираж.

– Миша, ты выглядишь параноиком, – глядя на меня с тревогой, признался Михаил Николаевич. – Отчего ты не рад, что теперь мир обеспечен?

Ну как, как объяснить всем этим неглупым в принципе людям, что мы шаг за шагом катимся в пропасть⁈ Что, в конец концов, дело не в отдельных личностях, но в политических законах, что логика развития международных отношений в Европе с абсолютной неизбежностью толкает нас к войне с Германией? Что мы раз за разом, пользуясь терминологией Дяди Васи, пытаемся ссать против ветра со всеми вытекающими?

Текст телеграммы царя стал известен на следующий день, после того как из Берлина пришло известие, что по личному распоряжению канцлера отпущен из-под ареста комиссар Шнебеле. «Нет ничего важнее сохранения мира, не вынуждай», – написал Александр Вильгельму, и этого оказалось достаточно, чтобы все сказали: «Тпру!». Прошлогодняя история не прошла бесследно – в Берлине оценили и нашу решимость, и наши возможности. Безусловно, авторитет императора вызывал всеобщее восхищение, но что мы получили взамен? Французы – мир на дармовщинку, немцы – осознание, кто их главный противник. А мы? Что выиграли мы?

– Шнебелевскую премию, – съязвил Дядя Вася. – За самый идиотский повод к не состоявшейся войне.

В 1875 году была похожая ситуация. Военная тревога, мы вмешались, Бисмарк уступил. «Император покидает Берлин, уверенный в господствующих здесь миролюбивых намерениях. Сохранение мира обеспечено», – такое было подготовлено заявление. Но газетчики все переврали, написав кратко «теперь мир обеспечен». Эту фразу Михаил Николаевич повторил слово в слово.

Ныне щелкоперы склоняли на все лады царское «не вынуждай». Наш МИД ответил: «Россия является главным поборником мира».

Я прибежал на совещание к царю, размахивая газетой с текстом телеграммы.

– Опять в долгий ящик? – чуть не криком кричал прямо с порога.

– Успокойся, Михаил, – царь выглядел неважно, пальцы подрагивали, лицо как у мертвеца.

– У его сиятельства навязчивая идея столкнуть нас с Берлином, – насмешливо поклонился Лорис-Меликов. – Бисмарк спит и видит нас в объятьях с прекрасной Францией, а генерал Скобелев – русские флаги над Бранденбургскими воротами.

И ты, Брут⁈

Я оглянулся на Милютина в поисках поддержки. Не нашел.

– Михал Дмитрич, мы все глубоко тебя уважаем, но зачем нам война? Австро-Венгрия дышит на ладан, без нее Германия не решится на нас нападать. Нужно набраться терпения, и все произойдет само собой.

Рванул застежку мундира – горло перехватило, не хватало воздуха. Милютин протянул стакан с водой. Отмахнувшись, сказал как плюнул:

– Как вы не понимаете, что счет идет на месяцы! Еще немного, и немцы сравняются с нами в качестве вооружений, а имея такую прекрасную экономику, в считанные годы обгонят. И нападут, когда посчитают, что готовы. А через пару лет рожденные в Германской империи, пока еще сидящие за школьной партой, встанут под ружье, и кайзер получит новый тип солдата, справится с которым будет куда труднее!

– Но Бисмарк… – начал государь, но я перебил, потеряв все берега.

– Бисмарк не вечен. Его не станет, и некому будет сдерживать германский Генштаб.

– Но пока-то он жив, – бросил Лорис-Меликов. – Если тебе так невтерпеж воевать, посмотри на Проливы. Нам не помешает ключ от своего заднего двора.

– Дались вам эти Проливы!

– Но ты же сам десять лет назад бредил Царьградом! – продолжал насмешничать Михаил Тариэлович, внезапно утратив кавказскую обходительность.

Милютин помалкивал. Но и не возражал.

Какие Проливы, они в своем уме?

– Молод был. Глуп и горяч. Дальше собственно носа не видел.

– Михаил! Не перегибай! – строго осек меня царь. – Пока я жив, в войну мы не полезем.

Его холодный тон меня не остудил.

– Раз вы все заодно, примите мою отставку! В Спасское поеду. Коровам хвосты крутить.

Царь разгневался. Давно его таким не видел. Он уставился на меня бесцветными глазами и глухо произнес:

– Скатертью дорога! Съезди, проветрись. Может, на пленэре за ум возьмешься. Попросишься назад, я еще подумаю.

Лорис-Меликов удовлетворенно кивнул. Посчитал, что убрал конкурента? И Милютин промолчал – от кого-кого, а от него такого не ожидал.

На следующий день поезд увозил меня в Москву. Но до старой столицы я не добрался. В Твери меня ждали.

Текинцы-конвойцы выскочили из вагона, рассыпались по перрону, отгоняя зевак. Пропустили лишь хозяев губернии.

Растерянный губернатор с заплаканным лицом молча протянул телеграмму.

Я понял без слов, что в ней. Россия потеряла своего помазанника Божьего, императора-освободителя Александра Второго.

Арест Гильома Шнебеле

Глава 17

Диктатура воли против триумвирата сердца

«Добрый дядюшка Студень», «полусгнившая развалина», «чемодан, набитый софизмами» и «галилеянин-победитель», «Царь-освободитель» – это все о нем, о моем государе. Его любили и ненавидели, презирали и обожествляли, охотились с бомбами и превозносили. Не пустышка, нет – с пустышками таких крайностей не бывает. «Умер Максим, да и хрен с ним», – так сказали бы и пошли дальше. Не сказали. Наоборот, хоронили со всей возможной торжественностью, в присутствии высоких иностранных делегаций, с массовым сбором денег на памятники в разных городах Империи – по велению сердца, не для галочки.

Лишь посмертие дарует истинное величие. Чтобы оно намертво приросло к образу Александра, нужно дело его жизни, его достижения, его эпоху Великих реформ развить и продолжить. Насколько я понял из слов Дяди Васи, в будущей России Освободитель как-то затеряется между отцом и внуком, которых будут пинать за все подряд. Историки будут писать: мол, был такой, реформы провел, то да се, а вот сынок… И тут же позабыв про Второго, примутся ругать Третьего.

Но нет, теперь-то Россию унаследует Петр IV, так что ругань в адрес Александра отменяется, а каким маленький царь войдет в историю, во многом зависит от меня. Никто с меня обязанностей защитника цесаревича не снимал, а последняя воля императора это лишь подтвердила. В письменном виде. С повторным дарованием диктаторских полномочий. Моя недолгая опала завершилась, не успев толком начаться. Беспокоила лишь мысль, не послужила ли наша стычка причиной смерти царя.

– Он знал, что ты вернешься, – успокоила меня императрица Екатерина Михайловна. – Не кори себя, твоей вины в его сердечном приступе нету. Он давно жаловался на здоровье.

Она протянула мне руки, и я с благодарностью пожал ее пальчики.

До шестнадцатилетия Петра Александровича регентом, опекуном и престолоблюстителем становился великий князь Михаил Николаевич, как прописано в Основных законах Российской империи и Манифесте императора Александра II от 15 октября 1883 года, объявившим Цесаревичем младшего сына на основании не только Божьего провидения и павловского указа о престолонаследии, но и Гласа народного, сиречь выборных Государственных комиссий. Тогда, после смерти Александра Александровича, только так смогли задвинут в угол отродье Дагмары. Позднее первое же заседание совещательной Думы единогласно одобрило текст Манифеста.

Никто из братьев почившего царя не посмел это оспорить. Тяжело больной, отрешенный от всех должностей, с репутацией подлеца и негодяя, Николай Николаевич-старший на старости лет окончательно спятил, и его пришлось изолировать. У Константина Николаевича своя беда, с брошенной «казенной» женой и вороватым старшим сыном. Амбиции молодости, когда он, убежденный либерал, чуть ли не заговор против брата затеял, давно в прошлом. Ныне генерал-адмирал от дел отошел и жил с балериной Анной Кузнецовой в Алупке. Одним словом, единственная (и лучшая для меня) приемлемая кандидатура на роль регента – Михаил Николаевич. Можно сказать, родственник, нас связывали самые близкие отношения.

Что касается триумвирата, то с ним сложно. Нет среди нас прежнего согласия, исчезла сердечность. На похоронах императора ко мне подкатил Лорис-Меликов со своей вечной любезностью, клятвами в дружбе и прочими кавказскими штучками, но я не забыл, как он ловко пытался меня убрать от покойного царя и как Милютин фактически его поддержал. Мы расходились в главном: они хотят мира, а я войны. Глядя на прибывшего от прусского двора на похороны внука Вильгельма I и получив от Дяди Васи четкую наводку, видел того, кто станет палачом старой Европы и моей родины, сокрушителем империй. Он, нарядившийся в форму черного гусара со здоровенной мертвой головой на кольбаке, отвечал мне взглядом, полным ненависти. Если, а вернее, когда Вильгельм-младший доберется до кайзеровского трона, выбора уже не будет – или мы, или они. Зачем же ждать, бить нужно прямо сейчас. Не дожидаясь подходящего повода, а создав его.

Форсировать события не получится, пока меня будут держать за руки коллеги-триумвиры, особенно Лорис-Меликов. О корнях его пацифизма мне поведал прибывший в столицу с отчетом Найденов. Все оказалось весьма прозаично. Михаил Тариэлович любил жить широко, хлебосольно, богато, и такую возможность ему предоставлял Абаза. Да-да, наш столп внутренней политики не брезговал брать деньги у пройдошистого министра финансов и принимал близко к сердцу его просьбы-советы. Мои дела с Александром Агеевичем давно завершились, в биржевых спекуляциях я участия не принимал, и синдикату «Мурун-Тау», а тем более военным заводам его помощь не требовалась. Лишь бы не мешал. Он продолжал заниматься хлеботорговлей, и войны боялся, как черт ладана, за исключением за Проливы. Вот так все просто, рука руку моет, все мои планы, все усилия последних лет разрушались всего-навсего из-за угрозы вывозу зерна в случае боевых действий.

Абаза думал, что непобедим, имея такого покровителя. И в этом заключалась его слабость. Ибо моя роль в триумвирате главного цербера империи никуда не делась. А пустить кровушку Александру Агеевичу совсем не сложно. Начал я с простого – с дискредитации. Припомнил ему старые грешки, как он во время неурожаев первой половины 80-х продолжал вывозить зерно, а в качестве министра финансов помогал самому себе, возражая против временного повышения пошлины на вывоз хлеба*. Судить тут не за что, но можно легко сделать нерукопожатым. Что и случилось – несколько статей в газетах либерального направления, и всесильный Абаза откровенно затосковал.

* * *

* Повышение пошлины на вывоз хлеба – одна из мер, применявшихся царским правительством в неурожайные годы

– Выручай, Михал Дмитрич, – умолял меня Абаза. – Мы же столько с тобой вместе прошли, сколько денег я тебе заработал…

– Чем же я могу помочь? – удивлялся я. – На чужой роток не накинешь платок, пусть твой друг, Михаил Тариэлович, обвинит издателей в диффамации.

– Не позволит Кони, – вздохнул Александр Агеевич. – А если будет судебное разбирательство, от меня лишь клочки полетят.

И все же подельники рискнули. Подобрали суд, где, казалось, все удастся устроить по-тихому. И у них получилось бы, но на их беду это абсолютно не устраивало меня.

Поступил запрос от депутатов совещательной Думы, выросшей из Комиссий административной и земельной реформ. Их интересовал некий банкир Рафанович, который обивал пороги правительства, требуя справедливости. Он заявлял, что его снабжал информацией министр финансов для игры на берлинской бирже с золотом. И этот инсайд, вместо того чтобы принести банкиру крупный куш, довел его банк до разорения. Абаза, зная о замысле нашей финансовой реформы, надоумил банкира активно скупать золото. Тот так и сделал, но цена стремительно падала, ибо германские держатели бумаг синдиката «Мурун-Тау» были весьма огорчены последними отчетами о добыче в пустыне. Рафанович психанул, продал золото с большим убытком, продолжил игру на понижение, а в скором времени тренд резко повернулся – Россия собиралась вводить золотое денежное обращение, это был первый шаг Правителя-Опекуна Российской империи. Мы с ним долго обсуждали все плюсы и минусы сей операции и пришли к выводу, что без финансовой реформы нам никак не привлечь в экономику внешние капиталы. При действующем ограничении на участие иностранцев в сырьевом секторе и накопленных золотых запасах эта мера обещала дать России очень мощный толчок. Что же касается банкира, то депутаты Комиссии требовали разобраться, допустимо ли использование служебного положения в корыстных целях высшими чиновниками Империи. Всплыли и другие грехи, связанные с выкупом казной Московско-Курской дороги.

– Государственный вор! – так окрестил Михаил Николаевич Абазу, когда я доложил об истории с Рафановичем и акциями.

Министр немедленно был отправлен в отставку, а пресса переключилась на Лорис-Меликова. Его в обществе не сильно любили – а кто любит руководителей МВД? – и трон всемогущего армянина зашатался. Газетчики раскопали его финансовые связи с Абазой, особенно отличился один москвич, писавший злободневные политические фельетоны под псевдонимом Дядя Гиляй. Он открыто назвал Михаила Тариэловича «содержанкой плута и мошенника». Скандал вышел знатным, журналиста на три месяца посадили в тюрьму, но репутация Лорис-Меликова была уничтожена, и ему не оставалось другого, кроме как подать в отставку и уехать из страны.

– А ведь это ты, Миша, все подстроил, – обвинил меня Милютин, когда мы встретились уже как участники дуумвирата. – Не сработаемся мы с тобой. Есть идеи, кого поставить на военное министерство? Внешнюю политику ты себе заберешь, не сомневаюсь. И вгонишь нас в войну с Германией. Зачем, Миша, зачем⁈

– Затем, что мы сейчас сильнее.

– Мы армию готовили для того, чтобы на нас никто не напал.

Я молча достал из портфеля секретный документ и положил перед военным министром.

Он раскрыл папку, и на его постаревшее некрасивое лицо набежала тень, а следом крайнее удивление, смешанное с тревогой.

– Германский план войны с Россией?

* * *

Берлин, Кёнигсплац, Большой Генеральный штаб, 1 августа 1887 года

В «большом доме», как называли его обитатели здание на площади напротив строящегося рейхстага, сегодня оживленно, разве что новых лиц не наблюдалось. Очень тесный кружок, попасть в него практически нереально, если ты не пруссак из семьи юнкеров. Офицерскую касту Второго Рейха считали высшим сословием, а генштабистов – полубогами. Завистники нарекли их «интеллигентными бестиями», а Мольтке-старший выдрессировал как породистых псов. Он ценил в сотрудниках энергию, способность жертвовать личным ради общей цели и не терпел пустопорожних разговоров.

Тем, кого брали на работу в Генеральный штаб, первым делом рассказывали историю, приключившуюся с шефом, когда он был еще простым полковником. На обедах со своими офицерами он постоянно выкладывал рядом с тарелкой десять золотых монет, а потом забирал их, когда заканчивал трапезу и уходил. Эти дукаты всех смущали, былое веселье за столом кануло в прошлое, стихли разговоры о вине, женщинах и скачках.

Однажды кто-то не выдержал и спросил, зачем нужны монеты.

– Хотел их вручить первому, кто скажет хоть что-то дельное. Не вышло. Но вы хотя бы наградили меня глубокомысленным молчанием.

Сухощавый, еще бодрый, несмотря на преклонный возраст, старик с бритым лицом походил на учителя в военном мундире и до сих пор возглавлял Генштаб. Он прибыл в «большой дом» точно к назначенному часу заседания. По его сигналу адъютант пригласил всех участников в зал. В центре под лампой с зеленым абажуром стоял большой стол, накрытый скатертью с бахромой, поверх расстелена карта Европы, испещренная стрелками и множеством кодов.

– Рассаживайтесь, – скомандовал генерал-квартирмейстер и правая рука генерал-фельдмаршала граф Альфред фон Вальдерзее.

За стол уселись лишь начальники отделов, помощники остались стоять за их спинами. Среди прочих выделялся майор Пауль фон Гинденбург, работавший под руководством фон Шлиффена. О нем фон Вальдерзее как-то сказал, что он уже сейчас годен к тому, чтобы стать начальником Генерального штаба.

Установилась тишина. Все ждали, что скажет Мольтке.

– Мое время ушло, – огорошил он собравшихся. – Я глубокий старик, пора уступить место молодым. Вы все в курсе, кто придет мне на смену.

Все посмотрели на генерал-квартирмейстера. Кому как ни ему достанется «большой дом»?

Мольтке удовлетворенно покачал головой.

– События нынешней зимы укрепили меня в неотвратимости столкновения с Россией. Оскорбление, нанесенное нам покойным царем, не должно остаться без ответа. «Не вынуждай», – передразнил Мольтке скрипучим голосом и как отрубил: – Бисмарк не прав, нельзя было отступать! Его время, как и мое, на исходе. С его уходом исчезнут последние препятствия к войне с Россией. Наша битва с иванами и галлами – это уже вопрос выживания германской нации, а не просто удержание завоеванного под стенами Седана. Что у нас с государственной винтовкой?

– Комиссия Экспериментального Оружия Пехоты приступила к работе. Потребуется примерно год на разработку новейшей комиссионной винтовки. Ей присвоено название «Гевер 88», – доложил Шлиффен.

– Долго! – расстроился Мольтке. – Французы, и в особенности, русские нас опередили.

– Зато мы сможем воспользоваться их наработками и создать лучшее, чем у них, оружие.

Генерал-фельдмаршал задумался.

Вальдерзее воспользовался паузой и перевел разговор на военные планы.

– Если раньше у нас были сомнения в намерениях французов, то сейчас они исчезли. В случае нашей войны с Россией они будут атаковать.

– Какие предложения? Есть ли что-то новенькое? – уточнил Мольтке.

– Никак нет, – откликнулся Вальдерзее. – Наши планы по-прежнему основаны на ваших гениальных идеях.

– Расскажи начальникам отделов. Пора им узнать в подробностях о принятых решениях.

Генерал-квартирмейстер откашлялся, вооружился указкой и начал рассказ:

– Как вы знаете, мы давно решили, что в случае войны с франко-русским блоком, на западе мы прибегнем к обороне, а объектом атаки станет Россия. Нас принуждает «железный барьер» Сере-де-Риверы, полностью завершенный. Русские же не уделили своим приграничным крепостям такого внимания, сконцентрировав усилия на железных дорогах.

– Давай по пунктам, Альфред, – попросил Мольтке.

– Итак, Франция. Мы исключаем вариант, что они рискнут атаковать через Швейцарию. Если через Бельгию, мы встретим их на Рейне. К востоку от него очень сильные позиции. Остается Эльзас и Лотарингия. Полагаем, что последняя окажется в приоритете. Основная армия будет удерживать сильно укрепленную линию впереди реки Саар, вспомогательная – прикрывать Эльзас.

Он прервался, показал на карте все нужные точки и продолжил:

– Теперь Россия. Она обладает преимуществом – глубоко вдающейся в наши земли территорией Польши. Следует сразу лишить русских стратегической инициативы, воспользовавшись нашей скоростью мобилизации и развертывания. Мы исходим из того, что противник выдвинет шесть армий. По одной – на Немане и Средней Висле, две – на Нареве, две – против австрийцев. Сосредоточение русских у Варшавы займет не меньше четырех недель. Зато Неманская и Наревская армии будут быстро перевезены к границам Восточной Пруссии, – генерал-квартирмейстер показал на карте линию, где ожидалось соприкосновение. – Мы защитим свои границы наступлением. Из семи выделенных корпусов главные силы двинутся двумя армиями – одна через Нарев на Белосток, другая от Гумбинена на Неман. Запланирован отвлекающий удар на Пултуск.

– Австрийцы? – задал кто-то вопрос.

– Австрийцы будут наступать от Кракова на Варшаву и держать оборону против боснийцев.

– Почему тогда мы тоже не наступаем на Варшаву?

– Вот тут как раз самое интересное. Русские решат, что мы хотим не пустить их в Восточную Пруссию. Мы покажем, что идем им навстречу, но оборону Кенигсберга предоставим местным силам, а сами развернем ударные части на юг и зажмем в клещи варшавскую армию. После ее разгрома последует новый разворот и удар во фланг русским дивизиям, глубоко забравшимся в Восточную Пруссию.

– Великолепно! – одобрительно высказался фон Шлиффен. – Через месяц мы пройдем парадом по Невскому проспекту.

Мольтке сердито на него взглянул. Много лишних слов! Да к тому же никто не планировал так глубоко забираться в Россию, достаточно разгромить ее в Польше и прибалтийских губерниях.

Вальдерзее продолжил:

– Обращаю ваше внимание, что все операции невозможно проводить в мокрый период, а именно, в апреле, мае и июне, а также в ноябре. Дороги раскиснут, ручьи разольются. Время! Нам нельзя терять и дня! Если война начнется именно в такой сезон, полагал бы целесообразным перенести главный удар на западный фронт.