Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

Соавторы: Ник Тарасов,,
сообщить о нарушении

Текущая страница: 122 (всего у книги 344 страниц)

Но я не выдержал и расхохотался.

– Глянь, Петь, уже тест-драйв устроили, надо им качели сделать да карусель. Пусть веселятся.

Мужики лишь посмотрели на меня да головой в очередной раз покивали. А на крыльце меня ждала Машка в сарафане да с крынкой кваса. Я поднялся, испил, крякнул, как барин настоящий и, не дав ей слово сказать, как бы ненароком подтолкнул её в сени, она аж растерялась.

– Егорушка, что такое?

А я обнял её, поцеловал, чувствуя, как её губы, такие тёплые и нежные, отвечают на поцелуй, вдохнул её запах и шепнул:

– Соскучился я, солнце.

В этот момент её зелёные бездонные глаза так сияли, что я в них просто тонул. И было видно, что она тоже по мне соскучилась.

Машка прильнула ко мне, положив голову на плечо. От её волос пахло травами – верно, днём была на покосе. Я провёл рукой по спине, чувствуя, как колотится её сердце. Такое родное, такое близкое.

– Думала, не вернёшься к ночи, – прошептала она. – Слышала, что вы с Петькой что-то мастерите важное.

– Да уж, намаялись мы сегодня, – я легонько отстранил её, чтобы видеть лицо. – Зато дело движется. Скоро увидишь, что получится.

Машка улыбнулась – той самой улыбкой, от которой у меня всегда что-то переворачивалось внутри.

Вечером же мы с Машкой сходили в душ. Вода, прогретая под солнцем, лилась из бочки, а щёлок шипел, как змея, но мы хихикали, тёрли друг друга, будто в двадцать первом веке под гидромассажем. Капли скатывались по коже, оставляя прохладные дорожки, а запах щелока смешивался с ароматом трав и цветов. Машка подставляла лицо под струи и жмурилась от удовольствия, словно котёнок, которого гладят за ушком. Я наблюдал за ней, ловя каждое движение, каждый изгиб её тела, освещённого закатным солнцем, пробивающимся сквозь щели.

– Ты чего смотришь так? – спросила она, улыбаясь одними глазами.

– Любуюсь, – ответил я просто, проводя мыльной ладонью по её плечу.

Машка улыбнулась и плеснула в меня водой. Брызги разлетелись серебряным облаком, заставив обоих расхохотаться. Эхо нашего смеха, наверное, было слышно во всей деревне, но нам было всё равно. Здесь и сейчас были только мы и никого вокруг, словно на острове посреди бескрайнего океана времени.

Поужинали. В этот раз пироги были с грибами и луком, собранными в лесу прямо возле покосов. Корочка хрустела, а начинка таяла во рту, оставляя приятное послевкусие. Машка уплетала уже третий кусок, смешно причмокивая и облизывая пальцы. Я наблюдал за ней, думая о том, как удивительно быстро я привык к этой жизни, словно всегда был здесь, в этом месте, среди этих людей.

Глава 4

Я понимал. Здесь всё было настоящим – и еда, и люди, и чувства. Никакой фальши, никаких масок и притворства. Жизнь в её первозданной простоте и сложности одновременно.

Легли спать, но уже, как обычно, уснули только глубоко за полночь. Машка прижалась ко мне, и мы, сплетённые, как лоза, уснули под далёкий лай собак. Её дыхание щекотало мне шею, а сердце билось где-то рядом с моим, словно они разговаривали на своём, только им понятном языке. Сквозь маленькое окошко был виден кусочек неба, усыпанный звёздами – яркими и крупными. Они подмигивали нам, будто знали какую-то тайну, которую мы только начинали постигать.

Ночь окутала деревню тишиной, нарушаемой лишь стрекотом сверчков да редким уханьем совы в лесу. Время здесь текло иначе – медленнее, весомее, наполненное смыслом каждого мгновения. Я лежал, вслушиваясь в эти звуки, ощущая тепло Машкиного тела рядом, и думал о странностях судьбы, забросившей меня сюда, в прошлое, которое вдруг стало настоящим.

Утро встретило росой и пением жаворонка над полем. Я, жуя хлеб, увидел Степана, что возится, доливая воду в бочку, окликнул его:

– Степан, ты скажи мне, что там с покосами? Что там с лесом? Дрова на зиму когда готовить будете?

Степан подошёл, здороваясь и кланяясь.

– Так, боярин, вчера мужики косили, – ответил он, потирая бороду, – ещё, наверное, седьмицу будем косить, а потом да, в лес пойдём дрова рубить.

– Отлично, – кивнул я, отламывая ещё кусок хлеба и макая его в мёд. – Вы там не ленитесь только, для себя же стараетесь. Ты уж давай, бери в свои руки это дело. Сколько ещё земли, сколько дров… Так, чтоб с запасом всего хватило на всю деревню. А то уж больно цифры, что ты назвал мне, маленькими показались.

Степан переминался с ноги на ногу, теребил край рубахи. В глазах читалась смесь уважения и настороженности – он ещё не до конца привык к новому барину, не понимал, чего от меня ожидать.

– Так отчего же они маленькими не будут, коли староста ни сеять не давал, ни земли под пахоту не выделял, – ответил Степан, сетуя на Игната.

Я посмотрел на него внимательнее. Крепкий мужик, лет сорока, с обветренным лицом и руками, покрытыми мозолями. В глазах – природный ум и смекалка, но придавленные годами подчинения и страха. Такие люди могут горы свернуть, если им дать волю и показать цель.

– В общем, ты меня услышал, Степан?

– Услышал, барин. Всё сделаю, всё. Вот, как скажете, так и сделаю.

– Вот и сделай. А потом отчитаешься. Я с тебя буду спрашивать. Понял меня?

Степан поклонился, чуть ли не до земли:

– Спасибо, боярин, за такое доверие великое.

Он ушёл, а я остался сидеть, наблюдая, как деревня просыпается. Женщины выгоняли скотину на пастбище, дети с криками носились между избами, старики грелись на солнышке. Жизнь здесь текла своим чередом, по законам, установленным ещё нашими далёкими предками. Я чувствовал странное родство с этими людьми, с их заботами и радостями, словно всегда был частью этого мира.

Повернулся к Машке, что крутилась у печи, говорю:

– Солнце, ты в теплице полить там не забудь.

– Обязательно, Егорушка, – тихо сказала она и улыбнулась. – Я вчера днём, когда заглядывала, то видела, что листочки какие-то вяленькие были, может, глянешь?

– Ну, пошли, покажешь, – сказал я, слегка нахмурившись.

Вышли во двор, где утренний воздух еще хранил прохладу ночи. Земля под ногами была влажной от росы, и трава блестела, словно усыпанная мелкими алмазами. Машка шла впереди, придерживая подол длинного сарафана, чтоб не намочить. Её коса покачивалась в такт шагам, отражая солнечные лучи.

Подошли к теплице, сняли кожу. А там росточки уже сантиметров четыре-пять, зелёные такие, прям из земли торчат, пробились, значит, уже, но листья и правда слегка поникшие. Я присел на корточки, осторожно прикоснулся к одному из листочков. Он был теплый и слегка липкий, как бывает, когда растению не хватает воздуха. Пальцами прощупал землю – влажная, но не сырая, значит, с поливом всё в порядке.

– Видишь, Егорушка? – Машка тоже наклонилась, так близко, что я почувствовал запах её волос – травяной и сладкий. – Вроде и поливаю как надо, а всё равно чахнут.

– Значит, так, – начал я. – Скажешь кому-нибудь из мужиков, чтоб навоз убрали, он их уже душит. На улице и так жарко. Вот сейчас кожу снимаем и днём, оставляй открытую, пускай дышит, а за пару часов до заката обратно натягивай. – Ясно?

– Ясно, ясно, Егорушка, что ж не ясного то, – кивнула Машка, поправляя платок, из-под которого выбилась непослушная прядь волос.

Я провел рукой над росточками, словно благословляя их на рост, и тихо, так, чтобы Машка не слышала, прошептал:

– Ну, растите, родимые. Не подведите.

А сам хмыкнул, прикидывая: картошку, которую Фома должен принести, её нужно будет сразу же сажать. Так, глядишь, скоро и пюреху с котлетами кушать будем. От одной мысли о таком привычном, но таком недоступном сейчас блюде желудок предательски заурчал. Машка услышала и улыбнулась:

– Что, проголодался уже? Ведь только завтракали.

– Да нет, – отмахнулся я, выпрямляясь и отряхивая руки от земли. – Просто думаю о будущем урожае.

Я обнял её за плечи, и мы немного постояли так, глядя на посадки.

Позвал Степана, который ещё не успел уйти:

– Степан, организуй, чтоб землю подготовили, вскопали. Где-то две-три десятых части от десятины. Пока хватит.

– Это под что будет, Егор Андреевич?

– Ты землю приготовь, а там дальше я всё расскажу. Только не прям всё бросай и готовь. Это к приезду Фомы должно быть готово.

– Хорошо, Егор Андреевич, всё будет сделано, – Степан поклонился и пошел к воротам, но потом обернулся. – А Фома-то когда будет?

– Дней через пять, думаю, должен вернуться, если в дороге не задержится.

Степан кивнул и скрылся за воротами. Я проводил его взглядом, думая о том, сколько всего еще нужно сделать и как мало времени у нас осталось до осени.

Я взял снеди – Машка с Пелагеей наготовили пироги с грибами, квас. Зашёл в избу и взял ещё пару медяков из горшка.

Крикнул Петьку, и мы в итоге впятером – я, Пётр, Илья, Прохор да Митяй – двинули к Быстрянке.

Река встретила нас, как обычно, весёлым журчанием. Солнечные блики играли на воде, словно россыпь серебряных монет, брошенных щедрой рукой. Прохладный утренний ветерок шевелил листву прибрежных ивняков, создавая причудливую игру теней на поверхности воды. Я на мгновение залюбовался этой картиной – такой простой и в то же время бесконечно прекрасной.

У помоста оставили Прохора с Ильёй да Митяя. Да они уже и сами, как пчелы, схватились за топоры и принялись работать, рубя деревья под корень, как я велел. Удары топоров эхом разносились по округе, сливаясь с птичьим гомоном и шелестом листвы. Кора летела щепками, а стволы с тяжелым гулом падали на землю, вздымая прошлогоднюю листву.

Илья же стал досками заниматься из брёвен, которые вчера нарубили.

– Барин, – окликнул меня Прохор, утирая пот с лица рукавом льняной рубахи, – мы с Митяем ещё камней натаскаем и продолжим устанавливать столбы.

Я кивнул.

– Добро, – ответил я, оглядывая фронт работ. – А сколько ещё брёвен нужно?

– Да с десяток ещё срубим, – вмешался Илья, не отрываясь от своего занятия. – К вечеру управимся.

В общем, указывать мне ничего не пришлось, сами все знали, что делать.

– Орлы! – бросил я с искренним восхищением.

Они смущённо улыбнулись, явно довольные похвалой. Всё, что им было нужно – немного доверия и уважения.

– В общем, фронт работы ясен, – подытожил я, – а мы с Петькой двинули в деревню соседнюю за лошадью.

Шли где-то часа полтора по небольшой тропинке. В лесу пахло хвоей, свежей смолой и влажным мхом – запахи, которые я почти забыл в своём бетонно-стеклянном мире XXI века. Здесь, в этой глуши, всё было настоящим – от каждой иголочки на ветке сосны до муравья, деловито ползущего по стволу с какой-то добычей вдвое больше него самого.

Солнце тем временем подымалось все выше, и уже стало хорошенько так припекать, благо что шли по лесу, где спасал тенёк. Сквозь кроны деревьев пробивались яркие солнечные лучи, создавая на тропинке причудливый узор из света и тени.

Дошли до деревни, та была действительно справной, с избами, покрытыми свежей соломой. Заборы были все ровные, ни одного покосившегося не увидел. Деревня выглядела гораздо богаче Уваровки. Люди здесь явно жили лучше.

– Эвона как живут, – протянул Петька, озираясь по сторонам с нескрываемым восхищением. – Прям как господа какие!

– Не господа, а просто хозяева крепкие, – поправил я его. – И мы так заживём, вот увидишь. А то и лучше.

Тут смотрим – со двора мужик выгоняет корову. Он, увидев нас, прищурился, оценивающе разглядывая незнакомцев. А я заметил, что из соседнего двора женщина какая-то тоже корову выводит.

– Утро доброе, – сказал я мужику, – позови-ка мне старосту.

– А че ж не позвать-то, коли спрашивают, – хмыкнул он, искоса зыркнув и махнув рукой, мол, идёмте.

Мужик шёл впереди, изредка оборачиваясь и бросая на меня любопытные взгляды. Одет он был просто – рубаха из домотканого полотна, подпоясанная веревкой, штаны, заправленные в стоптанные лапти, а на голове – видавшая виды шапка из овчины, хоть день и обещал быть жарким.

– Далеко ли идти? – спросил я.

– Да вот, считай, пришли уже, – ответил мужик, махнув рукой в сторону ближайшей избы, – староста наш тут живёт, Иван Филиппыч.

Он открыл калитку и гаркнул во двор:

– Иван! Тут к тебе важный кто-то пришёл, да спрашивает тебя!

Двор был ухоженный, видно, что хозяин – человек рачительный. Ровные грядки тянулись вдоль забора, в углу – аккуратная поленница, крытая берестой от дождя, рядом – сарай, из которого доносилось хрюканье свиньи и кудахтанье кур. На верёвке, натянутой между избой и яблоней, сушились какие-то травы, распространяя пряный аромат.

На крыльцо вышел мужик подтянутый, видно, что работяга, руки вон мозолистые, которые кричали, что топор да соха с рук не выпускается. Он окинул нас взглядом. Глаза у него были светлые, а в русой бороде уже проглядывала седина, хотя на вид ему было не больше сорока.

– Чем обязан? – спросил он. Видно было, что его оторвали от какой-то работы.

Я, скрестив руки, представился:

– Егор Андреевич Воронцов.

Иван слегка запоздало поклонился, пробормотав:

– Простите, барин, не узнал…

– Да будет тебе, – махнул я. – На мне ж не написано. Да не жмись ты, не от батюшки я, а по делу.

Староста выпрямился, но во взгляде всё равно читалась настороженность. Ещё бы – не каждый день бояре захаживают в деревню просто так, обычно с них только подати требуют да работу. А тут вдруг сам явился, да ещё и с утра пораньше.

– Лошадь с телегой хотел бы взять на пару дней, – продолжил я. – Нашу-то вон в город отправили, а мне брёвна возить надо.

Иван слегка замялся, почесал бороду:

– Дак, конечно же, барин, берите… Только это… не загоняйте, пожалуйста, Ярку.

– Да не боись, – улыбнулся я. – Брёвна повозим, гонять не будем, отдыхать давать будем. Всё путём будет. Не переживай.

Староста заметно расслабился, даже плечи распрямились, словно камень с них свалился. Видно было, что лошадь для него – ценность немалая, и отдать её чужому человеку, пусть даже и боярину – решение непростое.

– Тогда, ваше сиятельство, телегу покрепче надо, – кивнул он.

И тут вдруг спохватился:

– Егор Андреевич, может, позавтракаете?

– Не, Иван, спасибо, дел невпроворот, – отказался я.

– Ну, пойдёмте тогда.

А сам повернулся к мужику, что привёл нас, и крикнул:

– Фрола позови!

Тот же умчался, словно заяц подстреленный.

Мы обогнули избу, с другой стороны – там было подворье. Как на картинке два воза стояли – один поменьше, а второй точно, видать, для перевозки чего-то крупного и тяжёлого. Колеса на нём были такие, что выдержат не один десяток брёвен, Пётр аж хэкнул.

– Ох, барин, добрый воз.

И тут ввалился на подворье Фрол – детина метра два ростом, а в плечах как три меня. Шёл он вразвалку, уверенно и мощно. Руки узловатые и сильные, такими можно и подкову согнуть, и бревно в одиночку поднять.

Иван же махнул:

– Яру запряги, в воз вот этот вот, – он ткнул пальцем в больший из двух.– Барину дашь.

– Сделаю, буркнул Фрол, уходя за сбруей. Голос у него был под стать внешности – глубокий, рокочущий, будто из-под земли доносился.

Фрол скрылся в сарае, откуда послышался звон упряжи и негромкая, но забористая ругань – видать, что-то не сразу нашлось. Через пару минут он появился снова, держа в руках сбрую, которая для обычного человека показалась бы тяжёлой, а в его ручищах выглядела игрушечной.

– Благодарю, Иван, – сказал я честно, – не ожидал, что так просто будет договориться.

– Так, а чё ж то не помочь барину, коли нужда, – хмыкнул он. – Андрею Петровичу поклон.

– Да как-нибудь в другой раз, – ухмыльнулся я.

И сказал:

– Да видишь, Иван, не все старосты такие справные, как ты, что за деревней следят и на контакт идут, так что благодарствую.

Иван приосанился, явно довольный похвалой. Он был из тех мужиков, что понимают цену хорошему слову от барина.

– Стараемся, барин, как можем, – ответил он, поглаживая бороду. – Оно ведь как? Деревня – она что семья. Как ты к ней, так и народ к тебе. Без этого никак.

Фрол тем временем вывел из стойла Яру – кобылу гнедой масти, с белой звёздочкой на лбу. Животное ступало важно, с достоинством, словно понимало свою ценность.

– Хорошая лошадь, – с гордостью сказал Иван. – Сильная, как бык, но послушная, как ягнёнок. С ней хоть куда.

Я развернулся к Петьке, сунул ему медяк и шёпотом сказал:

– Как Яру отдавать будешь, отдашь старосте Ивану, скажешь – барин передал, благодарит.

Петька кивнул, зажимая монету в кулаке, словно боялся, что она исчезнет. Его глаза блестели от восторга – ещё бы, мало того, что не каждый день барин доверяет такие поручения, так еще и случай то какой – боярин казалось бы за обыденное дело медяком чествует.

– Готово, барин, – сказал Фрол, протягивая вожжи.

Двинули к Быстрянке, по пути заехали в дубраву и набрали брёвен дубовых. Яра оказалась кобыла крепкая – тянула, как танк, даже не фыркала. Лес встретил нас прохладой и тишиной, нарушаемой лишь стуком дятла где-то в вышине да шелестом листвы.

По пути догрузили ещё берёзы с сосной. Телега поскрипывала, но не так безжалостно, как та, что мне досталась в наследство с Зорькой. Лес постепенно редел, уступая место полям. Вдалеке уже виднелась речка.

– Знатная будет мельница, барин, – сказал Пётр, вытирая пот с лица. – Такой ни в одной деревне окрест нет.

– Будет, – согласился я. – Главное, чтобы все работали дружно. Один в поле не воин.

– Это верно, – кивнул Пётр.

Когда подошли к Быстрянке, там кипела стройка. Мужики рубили деревья, было видно, что уже некоторые на доски распустили. Топоры взлетали и опускались чуть ли не в едином ритме, словно участвуя в каком-то древнем танце.

– Эй, люди добрые! – крикнул я, подъезжая ближе. – Принимайте подмогу!

Мужики обернулись, вытирая пот с лиц. Кто-то помахал рукой, кто-то просто кивнул. Все они были заняты делом.

– Митяй, говорю, давай, бросай. Чем ты там занимаешься? Иди, будем воз разгружать.

Митяй, кряхтя, выпрямился, потирая поясницу.

– Иду, боярин, – отозвался он, направляясь к возу.

В итоге разгрузили воз, отправили Прохора с Ильёй за новой партией брёвен, сами же сели перекусить тем, что Машка с Пелагеей утром сунули.

Жуя, я прикидывал, что помост, в общем-то, почти готов. Осталось метра два с половиной догнать. Колесо с шипом тоже готово, пора уже начинать жёлоб делать. В голове уже крутились расчёты – угол наклона, ширина, расстояние между направляющими. Всё должно быть идеально, иначе механизм не заработает как следует.

– О чём задумался, боярин? – спросил Петька, заметив мой отсутствующий взгляд.

– Да вот, прикидываю, как желоб лучше сделать. Чтобы брёвна скользили плавно, без задержек.

Перекусив, мы принялись за работу. Солнце медленно ползло по небу, а мы рубили, пилили, таскали брёвна. Руки гудели от усталости, но останавливаться не хотелось – каждое движение приближало нас к цели.

До вечера мужики сделали ещё две ходки брёвен, навезли в основном дубовых, так как мы и говорили, а мы же рубили деревья, расчищая место под будущий сарай-ангар для лесопилки. Работа спорилась, каждый знал своё дело.

Как говорится, лучший отдых – это смена деятельности, поэтому периодически собирали камни и складывали: часть у воды, а часть прям на помост, чтоб потом укреплять столбы. Камни были разные – от небольших голышей до увесистых валунов, которые приходилось катить вдвоём или втроём. Пот заливал глаза, рубаха прилипла к спине, но мы продолжали работать.

Митяю нравилось это дело – бросать прям с помоста камни так, чтобы они падали друг возле друга, опираясь на столб и подпирая его. Он приноровился делать это с особым шиком, словно играл в какую-то замысловатую игру. Мужики даже спорили – попадёт Митяй камнем в этот раз точно в нужное место или нет.

Вечером, уставшие, но довольные, мы возвращались в деревню. Солнце уже садилось за лес.

– Завтра закончим помост, – сказал я, больше себе, чем остальным. – А потом займёмся желобом.

– А колесо когда ставить будем? – спросил Петька, шагавший рядом.

– Скоро, Петь, скоро. Всему своё время.

Глава 5

На следующий день продолжили. Мужики по очереди таскали брёвна, а мы то с Петькой то с Ильёй из досок доделывали помост. Работа шла быстрее, чем я ожидал – руки уже привыкли к инструментам, тело к нагрузке. Мозоли, поначалу саднившие при каждом движении, теперь загрубели и уже не обращал на них внимание.

К полудню помост был готов – крепкий, широкий, способный выдержать и колесо, и механизм, и брёвна. Я прошелся по нему, проверяя каждый стык, каждое соединение. Всё было сделано на совесть.

– Ну что, барин, – спросил Митяй, вытирая пот со лба, – дальше что делать будем?

– Дальше, Митяй, самое интересное начинается. Желоб делать будем.

Перекусив, начали делать желоба для подачи брёвен на распил. Работа требовала точности – желоб должен был иметь правильный наклон, быть достаточно широким для брёвен, но не настолько, чтобы они болтались внутри. Я объяснял, показывал, а мужики слушали внимательно, стараясь понять, что же я задумал.

Петька всё не мог понять, как это всё будет работать, зачем делать спуск такой из желобов по холму вниз, прямо к помосту.

В итоге сделали два яруса, причём так, чтобы внизу всё сходилось на расстоянии сантиметров семьдесят друг от друга. Я прикинул, что толще вряд ли будут брёвна, если что, потом подправим. Желоб вышел на славу – ровный, с плавным спуском.

Потом же мы с Петькой взяли бревно, поднялись наверх, установили его чётко на жёлоб и отпустили. Бревно достаточно плавно спустилось вниз и упало прямо на берег у помоста. Мужики, наблюдавшие за нашим экспериментом, одобрительно загудели.

– Это что же получается, – сказал Петька, глядя на скатившееся бревно с таким видом, будто увидел чудо.

– А получается, Петь, – ответил я, довольный результатом, – что внизу мы поставим механизм, который мы сделали в Уваровке, будет дёргать пилы, бревна под своим весом будут опускаться на эти пилы, а сзади будут выходить готовые доски.

– Барин, это что ж вы снова такое придумали, что бревна сами пилиться будут, что ли?

Я улыбнулся, видя изумление на лицах мужиков. Для них это было почти волшебством, хотя на самом деле – простой инженерной мыслью, до которой человечество додумалось много веков назад. Но здесь и сейчас я был для них чем-то вроде волшебника, приоткрывающего завесу будущего.

– Будут, Петька, будут, ещё как будут, только успевай подавать сверху.

– Чудеса какие-то да и только, – хмыкнул Петька, почёсывая затылок и щурясь на солнце.

– И они прямо сами пойдут, бревна-то? Под своим весом? – переспросил он недоверчиво.

– Под своим весом, и попрут прямо на пилы, – кивнул я, представляя, как это будет работать. – Главное – уклон правильный сделать и направляющие хорошо закрепить. Бревно по ним скатится, как по маслу, прямо к пилам подойдёт, а там уж и распилятся под своим весом.

Петька покачал головой, всё ещё не до конца веря, но уже загораясь этой идеей. Мне нравился его энтузиазм, его желание учиться новому.

На следующий день мы уже грузили в Уваровке колесо с кривошипом на телегу. Тяжёлое было, но справились. Мужики, что помогали в деревне грузить кряхтели, потели, но в итоге затащили эту махину на телегу. Я руководил процессом, указывая, куда и как поворачивать, где подстраховать.

В итоге перевезли колесо в Быстрянку, поставили прямо у помоста. Я смотрел на то, что получилось, и так и эдак крутил головой, прищуривался, представляя, как всё будет работать. Если фантазию включить, то уже практически вырисовывалась картина: вода, бьющая в лопасти, вращающееся колесо, пилы, режущие брёвна на доски… Красота!

Оставалось только дособирать колесо с лопастями, да пилы дождаться, которые с Фомой приедут. И уже можно будет приходить к финальной стадии.

Отправил Петьку в деревню вернуть Яру с возом.

– Ты про медяк-то не забудь Ивану отдать, – шепнул ему на прощание. – Скажи, барин благодарность выражает.

Пётр кивнул, хитро подмигнул и умчался, подгоняя лошадь. А я сел на помост у реки, свесив ноги прямо над водой, глядя, как солнце движется к закату и отражается зайчиками на воде. Течение было быстрым, вода журчала, обходя камни и коряги, образуя маленькие водовороты и буруны.

Мужики ещё стучали топорами, Прохор таскал камни. Он клал их один на другой, примеряясь, чтобы легли плотно, без зазоров. Работа шла споро, с песнями да прибаутками.

А Митяй в стороне плёл корзину из ивовых прутьев, его пальцы двигались быстро и ловко, словно сами знали, что делать.

– Чтоб с пустыми руками не возвращаться, – пояснил он, заметив мой взгляд. – Всё в деревне пригодится.

– Молодец, Митяй, молодец, – похвалил я, и он расплылся в улыбке.

Солнце уже касалось верхушек деревьев на западе. Воздух наполнился вечерней прохладой и запахами трав.

– На сегодня хватит, мужики, – скомандовал я, поднимаясь. – Завтра с рассветом продолжим.

Работники начали собираться домой, укладывая инструменты, отряхивая одежду от опилок и пыли. Усталые, но довольные – день прошёл не зря, дело двигалось к завершению.

Я шёл в деревню неспешным шагом, любуясь закатом и вдыхая свежий вечерний воздух. Все никак не мог к нему привыкнуть. В голове крутились мысли о мельнице, о том, что ещё нужно сделать, какие могут возникнуть проблемы и как их решить. Но была в этих размышлениях какая-то приятная усталость, удовлетворение от хорошо проделанной работы.

Вернулись в избу, где пахло свежим хлебом. Машка в сарафане, с крынкой кваса встретила меня и улыбнулась, аж на душе приятно стало. Свет от лучины падал на её лицо, подчёркивая такие родные черты и блеск в глазах. Волосы, заплетённые в косу, лежали на плече, перевитые красной лентой.

– Умаялся, Егорушка? – спросила она, подавая мне квас.

Я жадно выпил холодный напиток, чувствуя, как он освежает пересохшее горло. Капли стекали по подбородку, и Машка, смеясь, вытерла их краем передника.

– Умаялся, – признался я, обнимая её и шепнув на ухо: – Не то слово. Но вот тебя обнял, увидел, и как сто бабок пошептало.

Она только захихикала:

– Ох, и выдумщик же ты, барин. Скажешь такое…

Но в глазах её плясали весёлые чертики, и я знал, что ей приятны мои слова. Машка прильнула ко мне, положив голову на плечо, и мы стояли так некоторое время, наслаждаясь моментом близости и тишины.

* * *

Следующие дни в Уваровке закрутились, как колесо лесопилки в моих чертежах – быстро, шумно, с треском и скрипом. Мы кололи бревна на доски с таким остервенением, будто от этого зависела наша жизнь. Руки, стертые в мозоли, спина ныла, но мы не останавливались. Звенели топоры, пели пилы. А после доски причёсывали рубанками, так что стружка золотистыми волнами уже была по щиколотку. Пахло смолой и свежим деревом. На месте нашей стройки помост рос не по дням, а по часам, как надежда на то, что все будет хорошо. Сначала заложили основу – крепкую, надежную, как сама земля. Каждое бревно примеряли, словно драгоценность. Я всё высчитывал, прикидывал – тут подрезать, здесь доложить. А Петька смотрел на меня, разинув рот, будто я не плотник, а волшебник какой.

– Егор Андреевич, а вы точно уверены, что всё так и должно быть? – спрашивал он, почёсывая затылок.

– Точнее не бывает, – отвечал я, хотя сам порой сомневался.

К концу третьего дня мы доделали желобы и площадку – широкую, как и планировали. На помосте, по центру, через каждый метр, были расположили опоры под вал – массивные и крепкие. Обложили все это камнями так что, казалось, даже весенний ледоход не сдвинет.

Сделали опоры под будущее колесо уже прямо возле самого водопада – там, где вода с оглушительным грохотом падала вниз, разбиваясь на тысячи брызг. Солнечные лучи играли в этих брызгах, создавая радугу. Я смотрел на это великолепие и думал: «Вот она, сила природы. И скоро она будет работать на нас».

Опоры тоже максимально обложили камнями, скрепили их брёвнами потоньше. В итоге гвозди стремительно заканчивались. Уже каждый гвоздь был на счету, забивали аккуратно, с оглядкой – не дай Бог, погнется! Выпрямляли, берегли.

В общем, все было готово к тому, чтобы само колесо уже ставить на воду. Но нам нужен был еще один элемент – самый важный.

Мы ещё раз сходили с Петькой к той заводи, где была затонувшая ладья. Там, где кусок киля, чёрный, как смоль, торчал из воды. Вытащили его с помощью той же верёвки – ещё немного на берег оттащили, отпилили еще метра полтора. Морёный дуб – твёрдый, как камень, но нам именно такой и нужен был.

В сарае же вытесали из него планку. Насколько смогли, сделали это полукругом, неким полумесяцем, где с наружной стороны сделали по всей длине зубцы, как звёздочки. Работа была адская – руки гудели, пот заливал глаза. Петька даже пару раз топор бросал:

– Не могу больше, Егор Андреевич! Это ж не дерево, а железо какое-то!

– Терпи, казак, атаманом будешь, – подбадривал я его, хотя сам готов был взвыть.

Но мы справились. Закрепили эту планку на берегу, на самом колесе. А на опоры же сделали небольшую звёздочку, сантиметров двадцать в диаметре. И там её закрепили так, чтобы потом она входила в пазы зубьев на самой планке, как ключ в замок.

К звёздочке же приладили кривую рукоять – вот и получился некий механизм: крутишь его, а колесо ползёт вверх или вниз, регулируя нужную высоту погружения в воду. Я аж загордился проделанной работой – просто, надежно, а главное – работать будет.

Придумали штопоры для рукояти, штырь, который бы фиксировал на нужном уровне, как некий стопор.

– Вот, Петька, – говорил я ему, указывая на наше творение, – это и есть лебёдка.

Показываю ему, как крутится ручка, объясняю:

– Колесо, оно же у нас тяжеленное, а подниматься будет как пёрышко.

Пётр аж вытаращился:

– Егор Андреевич, да как же так? Мы же впятером это колесо еле ворочаем, а ручкой что будет? Раз – и готово?

– Лебёдка, Петь, и не такое поднять может, – с гордостью ответил я, поглаживая свое детище. – Если вести себя хорошо будешь, я тебе ещё потом покажу, что такое домкрат!

Он ещё более удивлённо на меня посмотрел, словно я был не человек, а какое-то диковинное существо из сказки.

– В двадцать первом… – начал я и осекся, чуть не проговорившись. – Тьфу ты! В общем, не в каждом городе такое сыщешь.

Слово «лебёдка» ему никак не приживалось, мямлил что-то вроде «лебядки», «лелёдки», но я упорно твердил, что это именно «лебёдка» – чётко, с ударением на «ё».

Пётр даже несколько раз сам крутил ручку и сиял, как самовар на Пасху. Глаза его горели, и он всё приговаривал:

– Чудо будет, барин, чистой воды чудо!

А я смотрел на наше творение и думал: «Да, Петька, чудо. Только ты даже не представляешь, какое…»

Умаялись за эти дни, конечно, как черти. Спина ныла, руки дрожали, ноги гудели. Вечером падали на лавки и сидели, молча глядя в огонь, не в силах даже разговаривать. Но утром снова брались за работу – с рассвета до заката.

Помня, что отдых – это смена вида деятельности, мы начали параллельно делать ангар так, чтоб лесопилка оказалась внутри. Потели до рубах мокрых, но дело двигалось. Разметили площадку, выложили уже в три ряда брёвен из свежесваленных деревьев, которые пахли смолой и лесной свежестью. Я ходил вокруг, прищуривался, примерялся – всё ли правильно делаем.