Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

Глава 7

Вскопав достаточно земли, я объяснил ему, что нужно делать дальше. Пока супруга Ильи аккуратно сажала семена огурцов и редиски, разравнивая землю мозолистыми руками, мы с ним отправились к развалившейся избе, которая уже служила как неиссякаемый источник стройматериалов.

Набрали там пусть не самых крепких, но на вид вполне целых и, что немаловажно, широких досок. Некоторые пришлось выдирать с немалым усилием – глина стала каменной и держала доски крепко. Справившись, принесли их к вскопанной земле, установили по периметру, создавая подобие большого ящика без дна.

Вспомнив, что нам необходим будет перегной, я окликнул Митяя, который неподалёку орудовал лопатой, разбивая особо упрямые комья земли.

– Митяй! – крикнул я, не отрываясь от работы. – Оставь пока это дело! – Парень тут же воткнул лопату в землю и подбежал, вытирая грязные руки о штаны. – Слушаю, барин!

– Пойди к коровнику Ильи, – я кивнул на Илью и тот, пожимая плечами, указал рукой в сторону своего дома. – Нужно набрать четыре корыта перегноя и принести сюда, к вскопанной земле. Только смотри – бери самый чёрный, самый перепревший. Тот, что сверху лежит, ещё свежий, нам не подойдёт.

Митяй кивнул как будто с пониманием дела, но по глазам было видно, что исполняет по принципу – барина сказал, я – сделал. В общем, поспешил выполнять моё поручение. На полпути вернулся и, прихватив лопату, снова пошел к дому Ильи.

Мы с Ильёй тем временем, сделали четыре поперечины, таким образом разделив участок на четыре равные части – как шахматную доску, только прямоугольную. В каждую часть я поставил корыто с перегноем.

– Зачем это всё? – спросил Илья, вытирая пот рукавом рубахи и оглядывая наше сооружение с явным недоумением.

– Смотри, – объяснял я, показывая рукой на корыто с перегноем, – днём нагреется перегной, начнёт преть, тепло давать, огурцы же любят тепло.

Илья покивал головой, старательно изображая понимание, но было видно, что ничего не понял. Глаза его блуждали по нашей конструкции, словно пытаясь найти в ней хоть какой-то смысл. Тем не менее работал он добросовестно, не задавая лишних вопросов. В итоге в каждой части нашей теплички стояло по небольшому корыту с перегноем, источающему специфический запах.

И всё это дело мы затянули тонкой кожей – получилось что-то вроде плёнки, не очень прозрачной, но свет пропускала достаточно. Илья старательно натягивал её, морща лоб от усердия, а я следил, чтобы не было складок и провисаний. Работа шла споро – руки у мужика были золотые, что ни скажи.

Те, кто наблюдал, как барин занимается с Ильёй непонятно чем, только головами покачивали, глядя на наши труды. Но были явно заинтригованы – такого раньше никто не видел. Старики морщили лбы, пытаясь понять смысл происходящего, а молодёжь просто глазела, переговариваясь между собой шёпотом. Один парнишка даже ткнул пальцем в сторону теплички и что-то быстро зашептал соседу, тот в ответ только плечами пожал.

Митяй всё это время крутился рядом, помогая то тут, то там. Вообще работящий парень оказался – схватывал всё на лету, даже то, что я не успевал объяснять. Когда понадобилось подержать доску, он уже стоял наготове. Когда нужен был молоток – протягивал, не дожидаясь просьбы. Видно было, что голова то, что надо.

А жена Ильи, которая после того, как посадила семена, уже успела сходить домой, принесла нам обед – простую похлёбку с хлебом и кружку молока, ещё тёплого, видимо, только что из-под коровы. Сев обедать, я понял, что очень проголодался. В похлёбке плавали кусочки картошки и капусты, а хлеб был такой душистый, что аж голова кружилась от аромата. Молоко густое, жирное, настоящее – не то пойло, что продавали в московских магазинах.

– Спасибо, хозяюшка, – сказал я женщине, и она, застенчиво улыбнувшись, поклонилась и поспешила обратно к дому.

После обеда, посмотрев на результат нашей работы, я подумал о том, сколько всего можно сделать, имея знания из будущего. Главное – найти правильный подход к людям и убедить их, заставить поверить в то, что перемены к лучшему возможны и их можно сделать своими руками, причём довольно просто. Люди здесь привыкли к тому, что жизнь идёт своим чередом, год за годом, без особых изменений. А тут вдруг появляется возможность что-то улучшить, сделать по-новому.

– Ну что, Илья, доволен работой? – спросил я, отряхивая руки.

– Доволен, барин, – ответил он, но в голосе слышались сомнения. – Только вот огурцы-то… они в такой штуке расти будут?

– Увидишь, – улыбнулся я. – Совсем скоро увидишь.

Да, оглядываясь на пусть и примитивную, но тепличку, я понимал, что упахался, конечно, знатно. Да ещё и тело Егора весьма капризничало – всё-таки чувствовалось, лопату в руках ни разу он не держал, а спина ныла так, словно её молотом отбили. Руки горели от непривычной работы и плечи тянуло нещадно.

А ещё же скоро мужики должны были прийти – что-то по дому нужно было сделать. Те же ставни, вон, да двери – вот-вот упадут с петель, если их не подправить. Крыша тоже требовала внимания – кое-где соломы не хватало, и в дождь небось текло изрядно.

Поразмыслив над тем, что когда придут мужики, им понадобится какой-то материал для того, чтобы подлатать имение, которое мне досталось от бабули, я потащил Митяя опять всё к тому же покосившемуся дому и ткнул пальцем в пристройку, чьи стены дышали на ладан.

Солнце играло бликами на прогнивших досках, высвечивая в трещинах паутину – целые кружевные занавесы, сотканные терпеливыми пауками за годы запустения. Древесина местами почернела от сырости, местами выбелилась до цвета старой кости. Крыша пристройки провисала так, что казалось – ещё немного, и она рухнет под собственной тяжестью.

– Митяй, смотри осторожно, не дай Бог, обвалится, – предупредил его я, ощущая, как под ногами прогибается пол. – Бери, отковыривай доски, да смотри, чтоб всё же не придавило.

Митяй кивнул и, осторожно ступая, будто по тонкому льду над весенней речкой, пошёл внутрь сарая. Тут его сапог провалился в дыру с таким хрустом, как будто сломалась старая кость, но он тут же махнул рукой:

– Всё в порядке, барин! Всё нормально!

Я же вернулся к яблоне, пристроился к ней спиной, прижавшись к шершавой коре. Тень дерева лениво лизала землю, слабо спасая от нарастающего зноя. Где-то высоко в ветвях копошились воробьи, пересвистываясь и перепархивая с места на место.

В голове роились мысли. Река… болото… заводь. Эх, рыбки бы! Свежей ухи на костре, с дымком, с хрустящей корочкой хлеба… Но как же её поймать-то без удочки? Не голыми же руками? В той жизни я бы, понятно, заказал всё на каком-нибудь маркетплейсе – от удочки до прикормки, доставили бы к утру. А тут…

Посмотрел в сторону леса – он стоял буквально в трёхстах метрах тёмной стеной, манящей своей прохладой. Между стволами мелькали солнечные блики, играя в прятки с тенями. Поднявшись, зашёл в дом, нашёл в столе нож – тупой, конечно, но лучше, чем ничего, – да и направился к лесу. Топор брать не стал, понимая, что последний раз держал его в руках разве что в какой-то компьютерной игре, виртуально рубя врагов.

Подлесок встретил меня запахом прелых листьев и упругой колючестью ветвей, которые цеплялись за одежду, словно пытались удержать. Лещина росла густо, будто сплетённая зелёной сетью – молодые побеги тянулись к свету, переплетаясь и образуя непроходимые заросли. Птицы умолкли при моём появлении, но вскоре снова защебетали, привыкнув к незваному гостю.

Выбрав одну понравившуюся ветку – прямую, без сучков, толщиной с палец, – начал срезать. Всё хорошо, конечно, но если бы нож был острый – вообще было бы здорово. Лещина оказалась вязкой, упрямой, приходилось пилить туда-сюда, прикладывая немалые усилия. Но в итоге я справился.

Когда я срезал уже третий прут, услышал далекий топот. Оглянулся. Митяй, лицо которого было красное от бега и волнения бежал ко мне:

– Куда же вы пошли-то⁈

В глазах его читался неподдельный ужас – а вдруг медведь? Или волки? Или разбойники какие? Дыхание сбитое, руки дрожат слегка.

– Чё, Митяй, за дружков своих переживаешь? – усмехнулся я, поддев его, обрезая веточки с лещины. – Или думаешь, они смогут сбежать из-под стражи, чтобы удочку мне испортить или отобрать?

Он смущённо поковырял носком сапога землю, взметнув облачко пыли и сухих листьев. Но тут же поднял взгляд на меня и уверенно сказал:

– Барин, я же сказал, что не вернусь к прошлой жизни.

– Прямо как я, – хмыкнул я вслух, улыбнувшись.

– Вам буду служить, если не прогоните, – добавил он тише, но твёрдо.

– Ладно тебе, пойдём уже.

Митяй взял у меня из рук срезанную лещину, подхватил и остальные прутья.

И мы пошли обратно – он впереди, я следом, обдумывая, как же всё-таки из этих веток соорудить что-то, хотя бы отдалённо напоминающее удочку. В детстве вроде получалось, но то было давно, как в другой жизни, как бы иронично это не звучало.

Всё хорошо, но… Всю дорогу до усадьбы я думал, чем бы заменить леску – её же здесь ещё не придумали. Современные рыболовные снасти остались в далёком будущем, а рыбу-то ловить хочется уже сейчас. Вот и решил послать Митяя к лошадке, чтобы конский волос навыдёргивал.

Я объяснил ему задачу. Тот удивлённо вскинул брови:

– Конский волос, говорите?

– Да, да, конский, – я махнул рукой в сторону стойла. – Из хвоста, понимаешь. Крепкий он, как раз для плетенки подойдёт.

Митяй, подойдя к лошади и съёжился под её взглядом. Зорька недовольно мотала головой, шлёпая ушами и размахивая хвостом, отгоняла назойливых мух. Явно чувствовала недоброе.

– Она же лягнуть может… – пробормотал Митяй, остановившись в шаге от животного. – Так смирная же, как говорили – я подтолкнул его к крупу лошади. – Давай, давай, нам леска нужна!

– Кто нам нужен? – не понял Митяй.

– Ай, не обращай внимания! Волос конский нам нужен. Да побольше, чтобы его сплести можно было, чтоб не порвался он в самый ответственный момент.

Митяй кивнул и с выражением лица смертника аккуратно потянул пару волосков из хвоста. При этом его физиономия была похожа на лицо сапёра, обезвреживающего бомбу.

Зорька тут же взвилась на дыбы с обиженным ржанием, будто её за живое задели. Митяй с перепугу прыгнул в сторону, сжимая в кулаке драгоценные волосы.

– Видите? – потряс он вырванными волосками. – Говорил же, что лягнуть может!

– Но ведь не лягнула, – философски заметил я, разглядывая трофеи. – Митяй, ну каких-то три жалких волосины! Ты давай придерживай у основания так, чтобы ей было не больно, и отрывай аккуратно. Вот и не лягнет.

Митяй неуверенно кивнул и, осторожно погладив лошадь по шее, успокаивая её ласковыми словами, принялся за работу с удвоенной осторожностью. Зорька фыркала и переступала с ноги на ногу, но постепенно успокоилась, смирившись со странной процедурой.

В итоге у нас была целая охапка конского волоса – тёмного, жёсткого, но на удивление прочного. Теперь предстояло самое сложное – сплести из него что-то похожее на плетёнку.

Плетение же превратилось в какой-то фарс. Мои пальцы путались в волосах, будто в паутине, сплетённой пьяным пауком. Косичка расползалась, едва я пытался её затянуть. А когда старался сделать потуже, то опасался, что просто оборву волос и придётся начинать сначала. Проклятая работа давалась мне с трудом – в современном мире таких навыков просто не требовалось.

– Барин, – Митяй, наблюдая это безобразие и переминаясь с ноги на ногу, робко подал голос, – может, давайте я попробую?

И протянул руку, словно прося разрешения помочь неумёхе.

– Да ради Бога! – я с облегчением передал ему то убожество, которое получилось у меня.

Тот взял конский волос и стал плести – именно плести, а не то жалкое подобие, что до этого изображал я. Его пальцы прямо-таки двигались гипнотически, словно сами знали, что делать. Переплетали, закручивали, завязывали узлы с такой лёгкостью, будто всю жизнь только этим и занимались. Я стоял и смотрел на это, как завороженный.

В итоге минут через десять у наших ног лежала довольно неплохая плетёнка – прочная, ровная, красивая. Прикинул – метра два с половиной, может, и все три получилось.

– В детстве лапти плёл, – сказал Митяй скромно, слегка покраснев от смущения.

А мне только оставалось грызть локти от зависти к этому простому крестьянскому умению, которое в моём времени было бы музейной редкостью. Какие же мы, городские жители, оказались беспомощными без своих технологий!

Тут мне в голову пришла ещё одна идея. Я пошёл в дом и стал перебирать то, что мне дали в сундук и в баул из родительского дома. На глаза попалась шёлковая рубаха из алого шёлка, расшитая золотыми петушками. «Машка бы оценила», – усмехнулся я мелькнувшей мысли, и принялся рвать шов под мышкой. Нитки же сопротивлялись, как юристы при увольнении. Откуда эти мысли у меня? Память упорно подбрасывала обрывки прежней жизни, словно насмехаясь над моим нынешним положением.

– Эх, матушка, пусть и не моя – бормотал я, осторожно распуская узорчатый рукав, – твои предки в моём времени в гробу переворачиваются.

Митяй, зашедший в дом за какой-то мелочью, остановился как вкопанный и наблюдал за этим вандализмом, крестясь чуть ли не каждые три секунды. Глаза его округлились так, будто он видел, как я жгу иконы.

– Барин, да что же вы… – начал было он, но махнул рукой.

– Всё я правильно делаю, Митяй. Из этого добра выйдет куда больше толку.

Зато из распоротого подола получились нити длиной в три моих роста. Шёлк оказался на удивление прочным – видно, в те времена умели делать вещи на века. И что скорее всего – это был самый настоящий импорт – китайский. У меня довольно хорошо получилось сплести плетёнку косичкой, причём очень даже быстро – не то что с конского волоса, который постоянно норовил расползтись. Митяй даже подошёл ближе и попробовал получившуюся плетёнку на прочность. Потянул, покрутил в руках, кивнул сам себе и отдал мне обратно.

– Крепко, – одобрительно хмыкнул он. – Не порвётся.

– Так, теперь крючки, – объявил я, и мы направились в сарай.

Долго рылись на столе и по углам среди всякого хлама. Паутина лезла в лицо, пыль щекотала в носу, но поиски увенчались успехом – на глаза попался железный прут в одном из ящиков. Прям сыромятина! Поставив на стол наковальню и этим же прутом нарисовав на земле будущий эскиз крючка, я взял молоток и стал выгибать конец прута.

Получилось истончить и изогнуть его так, в общем-то, как мне было нужно, хотя результат выглядел весьма сомнительно. Одна заготовка напоминала вопросительный знак, а вторая – серп луны. Руки, привыкшие к клавиатуре и компьютерной мыши, явно не предназначались для кузнечного дела. Хотя, в детстве, в деревне, я даже помогал местному кузнецу, который давал мне мелкие поручения.

Митяй снова в своём репертуаре скромно проронил:

– Позвольте, барин, я поправлю немного, – снова предложил он, глядя то на мой корявый эскиз, то на то, что я держал в руках.

Я с облегчением протянул Митяю молоток, и тот довольно сноровисто стал постукивать им по тому убожеству, что получилось у меня. Под его умелыми руками кривые железяки начали приобретать правильную форму. В итоге четыре крючка вышли хоть куда – каждый как аккуратный полумесяц с бородком, ровный и почти острый.

– Закалить надо, – вспомнил я уроки труда из далёкого детства. – Огонёк бы развести.

Тут же, в сарае, Митяй нашёл всё для этого необходимое – кресало и кремень.

Костёр развели недалеко от колодца, на всякий случай. Подождав пока он разгорелся, и угли разогрелись до ровных, ярко-красных, горячих углей без сильного открытого пламени. Положили заготовки наших крючков в самую сердцевину пламени, придерживая их клещами, которые тоже взяли из сарая.

Когда заготовки раскалились от однородного ярко-вишнево-красного до оранжево-красного свечения, я быстро перекинул их в лохань с водой. Вода зашипела и забурлила, поднимаясь паром. Первый же крючок, брошенный в лохань, лопнул с мелодичным звуком – будто струна порвалась.

– Да вы же его перекалили! – воскликнул Митяй, хватаясь за голову. – Как стекло хрупкий стал!

– Всё-то ты знаешь, – покачал я головой, но без упрёка.

Вторая и последующие попытки дали кривоватый, но всё-таки удовлетворительный результат. И было видно, что железо закалилось и стало более прочным – теперь крючки не гнулись под давлением пальцев.

На радостях мы чуть не плясали вокруг костра, как какие-то дикари. И как назло, в этот самый момент из-за угла дома вынырнула Аксинья с вёдрами на коромысле.

Увидев нас, чуть ли не танцующих у костра с раскрасневшимися лицами, она остановилась и пробормотала себе под нос:

– Белены объелись, что ли?

Мы смущённо переглянулись и рассмеялись, представив себя со стороны. Аксинья покачала головой и пошла к колодцу, но я заметил, как уголки её губ дрогнули в попытке скрыть улыбку.

– Так, Митяй, а сейчас у тебя очень важная миссия, – сказал я, отложив в сторону заготовку самодельной удочки.

Глава 8

Митяй вскинул голову и уставился на меня с готовностью свернуть горы.

– Сходи к курятнику и найди там пару-тройку самых больших перьев.

Тот кивнул – что мне и нравилось в нем, не задавая лишних вопросов, тут же побежал исполнять поручение. Ноги его мелькали между грядок, перепрыгивая через бурьян и кочки с ловкостью горного козла, прыгающего со скалы на скалу.

Пока Митяй охотился за перьями, я принялся осматривать наши рыболовные творения. Удочки получились, прямо скажем, своеобразные – но для наших целей вполне сгодятся. Наверное. Главное, чтоб не подвели в решающий момент.

Вернулся Митяй, держа в руках несколько крупных куриных перьев, слегка взъерошенных, но вполне подходящих для поплавков.

– Вот, нашёл самые что ни на есть лучшие, – доложил он, протягивая мне свою добычу.

В итоге, срезав с перышек пух, я стал привязывать эти, так называемые будущие поплавки, к плетёнке. Поймал себя на мысли, что пальцы начинают лучше меня слушаться – видать привыкаю к телу.

Это был как финальный аккорд в квесте «сделай удочку своими руками из подручных материалов». Ну что ж, получилось вполне себе нормально, даже симпатично, можно сказать.

И тут Митяй, краснея как маков цвет, признался:

– Я это… перья-то у старосты на курятнике…– На живую выдрал, что ли? – я аж поперхнулся от неожиданности.

– Да нет, нашёл, – поспешил успокоить он, – но я ж без спроса…

– Ой, ладно, тебе не убудет, – махнул я рукой. – Игнат Силыч не обеднеет от пары перьев.

В итоге собранные удочки напоминали арт-объект сумасшедшего рыбака или экспонат музея народного творчества.– но именно в этом была их особая прелесть. Мы убрали их в сарай и стали дожидаться мужиков, которые должны были уже прийти для ремонта дома.

Время тянулось медленно. Митяй то и дело поглядывал на дорогу, я же пытался мысленно составить план работ, так как дом действительно требовал серьёзного ремонта.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к лесу, окрашивая небо в медные и золотистые тона, ко мне во двор явились мужики – не все, человек пять, но с топорами да пилами, как я просил. Шли они неспешно, переговариваясь между собой вполголоса, то и дело поглядывая на мой дом оценивающими взглядами.

Староста Игнат Силыч шёл позади, скрестив руки на груди, будто ждал некоего провала моей затеи. Его взгляд скользнул по теплице, и я поймал едва заметную усмешку – мол, барская причуда, ничё, скоро само рассосётся. Видно было, что он относится к моим начинаниям с изрядной долей скепсиса, что, впрочем, было вполне понятно.

– Ну что, боярин, – начал он, остановившись посреди двора и оглядывая строение. – Куда прикажете силы приложить? Двери чинить? Или крышу латать?

– И крышу тоже, – ответил я твёрдо, указывая на прорехи в соломе, через которые виднелось потемневшее от времени дерево. – Да и сперва стены осмотрите – бревна подгнили вон у угла. А после ставни, да, дверь нужно тоже поправить, открывается так, что на всю деревню слышно.

Мужики закивали, быстро распределив между собой задачи. Один, самый ловкий, полез на крышу, цепляясь за стропила с ловкостью белки. Двое других принялись выстукивать стены, выискивая трухлявые и подгнившие участки – звук получался то звонкий, то глухой, выдавая состояние древесины. Игнат остался внизу, наблюдая за работой и прикидывая, что делать с покосившейся дверью да ставнями, которые держались больше по привычке, чем по прочности креплений.

– Эй, Егор Андреевич! – окликнул меня рыжий мужик с крыши, и как он только так быстро наверх забрался. – Тут у вас стропила шатаются, как пьяный на масленицу! Гляди, зимой под тяжестью снега рухнет!

– Меняй, – бросил я, не задумываясь. – Что нужно – бери из сарая. А вон в куче доски лежат, выбирай те, что покрепче.

Он замер, переглянувшись с остальными мужиками – видимо, привыкли, что барское добро это табу, к которому без особого разрешения лучше не прикасаться. Но после моих настойчивых кивков спустился за досками, которые натаскал Митяй с покосившегося дома. При этом бормотал себе под нос:

– Ишь, барин-то наш щедрый какой… может, с перепоя?

Я лишь головой покивал, никак не прокомментировав это замечание. Пусть думают что хотят – главное, чтобы работа спорилась.

И работа действительно закипела. Стук топоров, визг пилы, приглушённые переговоры мужиков – двор наполнился звуками созидания. Митяй крутился между мужиками, то подавая инструменты, то просто подставляя плечо там, где нужна была помощь.

До ночи дом, пусть не кардинально, но преобразился. Ставни стали плотно прикрываться – их смазали жиром, чтобы петли не скрипели и действительно защищали от ветра. Щели законопатили мхом, который Митяй натаскал из леса. Запах струганной древесины смешался с дымком из печи – Митяй растопил её, сказав, что сырость нужно выгнать из дома.

Крыша больше не напоминала решето – новые доски легли ровно, соломенная кровля была подправлена, местами заменена и укреплена. При чем мужики, не спрашивая старосту, брали солому именно из его стога, из которого мы не так давно наполняли с Митяем матрасы. Дверь тоже поправили и она не грозила упасть в любой момент.

Ветер гулял по чердаку под обновлённой крышей и теперь это был не свист сквозняков, а мягкое, почти уютное дыхание дома. Я почему-то думал о теплице, о тех семенах, которые мы посадили. Наверное, через неделю должны взойти уже первые ростки.

Сумерки опустились на Уваровку, будто старуха накрыла деревню выцветшим платком. Тени от изб вытянулись до самого леса, словно чёрные пальцы, тянущиеся к зарослям ольхи и берёзы. Воздух стал гуще, насыщеннее – вечерняя прохлада смешивалась с дымком из печных труб, создавая особую атмосферу покоя и умиротворения.

К нашему двору подошли несколько жён мужиков, которые трудились у меня в избе. Пришли не просто так – с горшками, укутанными в домотканые полотенца, с плетёными корзинами, из которых выглядывали краешки каравая.

Запах ударил в нос раньше, чем я разглядел, что там было в горшках. Дымчатый аромат тушёной репы, смешанный с луком и какими-то незнакомыми травами. Дух ржаного хлеба, ещё тёплого, с хрустящей корочкой. Сладковатый пар от печёной свёклы, который заставил слюнки потечь непроизвольно. А ещё что-то мясное – наверное, солонина или сало, томлённое в русской печи до золотистой корочки.

– Боярин, мы тут ужин принесли. Милости просим! – застенчиво улыбнулась дородная женщина окрасившись в легкий румянец.

Она ловко расставляла глиняные миски на грубом столе, который мужики сколотили из остатков досок.

– Харчи-то простые, не барские, но от души, – добавила она, не поднимая глаз.

Мужики уже закончили работы и толпились вокруг, переминаясь с ноги на ногу. Видать, ждали приглашения от меня. Усталость читалась в их позах – опущенные плечи, медленные движения, но в глазах была какая-то особая теплота. Они смотрели на накрытый стол с тихим удовлетворением людей, которые знают цену честному труду и простой еде.

Я потянулся к ближайшему пеньку, чтобы присесть, но дружный ропот мужиков меня остановил:

– Куда же вы, Егор Андреевич? Главу стола покидать негоже!

Меня чуть ли не силком усадили на пенёк из берёзы, обёрнутый вышитым рушником. Рушник был явно праздничный – с красными петухами и зелёными листьями, вышитыми какой-то хозяюшкой. Сиденье оказалось твёрже судьбы того Егора-дебошира, в теле которого я сейчас был, но что-то в этой простой церемонии тронуло до глубины души.

Ужин разливали в глиняные миски и деревянные чашки с затёртыми краями. Густая похлебка в мисках поблёскивала жиром с кусочков мяса и сала, с плавающими кружочками морковки и довершением этого шедевра кулинарии был чёрный ржаной хлеб, поломаный на куски. Запах поднимался паром, щекотал ноздри, заставлял желудок урчать от предвкушения.

Первый глоток обжёг язык, но буквально через секунду пустил по жилам тепло, как после глотка доброго коньяка. Похлёбка была гуще, чем казалась – насыщенная, с устойчивым мясным привкусом и лесными травами. Хлеб – грубый, но с особым ароматом ржи и дрожжей, который не спутаешь ни с чем.

Ели молча, лишь изредка переглядываясь. Деревянные ложки мерно постукивали о глиняные края мисок. Где-то вдалеке мычала корова, а из леса доносилось уханье филина. Простые звуки простой жизни, но в них была какая-то первозданная гармония, которой так не хватало в городской суете в прошлой жизни.

– Спасибо, – сказал я, когда последняя ложка скрипнула по дну миски. – Без вас бы…

– Да что вы, боярин! – перебил рыжий Степан, смущённо теребя бороду. – Мы же от души… – И замолчал.

Все лишь покивали, понимающе улыбнулись. В этом молчании было больше благодарности, чем в тысячах красивых слов.

Женщины забрали посуду, оставив на столе глиняный кувшин с мёдом. Напиток оказался намного крепче, чем ожидалось – пригубив, я почувствовал, как горло схватило спазмом, зато в голове тут же появился приятный шум. Медовуха была настоящая, крепкая, с привкусом липового цвета и каких-то ягод.

Илья, сидевший справа, хихикнул, глядя на моё слегка перекошенное лицо.

– С пятилетней выдержкой, барин! – подмигнул он лукаво. – Баба Нюра пчёл ещё при бабке вашей держала, когда та тут жила. Секреты-то передаются по наследству, как земля и хозяйство.

Медовуха действительно была отменная. Каждый глоток словно возвращал к жизни, прогоняя усталость дня. Разговоры постепенно затихали, кто-то зевал, кто-то поглядывал на темнеющее небо. Посидев ещё немного, сделав по паре глотков этого янтарного чуда, мужики, поклонившись, стали расходиться. Они ковыляли по тропинкам каждый к себе домой – кто побыстрее, торопясь к жене и детям, кто помедленнее, смакуя остатки вечернего покоя.

Я зашёл в дом, и сел у потухающего огня в печи, слушая, как трещат угли, переговариваясь между собой тихими потрескиваниями.

Ночь пришла внезапно, как нежданный гость, накрыв деревню тёмным покрывалом. Через открытые ставни было видно, как зажглась первая звезда – такая же одинокая, как и я в этом странном времени.

Машка сейчас на кухне, наверное, ставит чайник на индукционную плиту, ругается на вечно глючащий сенсор… Грудь внезапно сжало, будто медведь придавил лапой, а в горле застрял комок размером с куриное яйцо.

Я представил её у плиты в нашей тесной студии, где в то утро я так и не допил кофе. Она, наверное, удивляется моему исчезновению, звонит друзьям, может, даже в полицию обратилась. А я здесь сижу у печки, словно попал в какую-то сказку, из которой нет выхода. Мысли от этих воспоминаний кружились, как осенние листья в ветреную погоду.

Сон пришёл тяжёлый и я провалился в него, не помня, как добрался до кровати.

Проснулся я от того, что кто-то настойчиво тыкал меня в бок. Открыв глаза, увидел Митяя, который стоял над кроватью с дымящейся плошкой в руках. От неё исходил аппетитный аромат – что-то вроде каши с молоком и мёдом.

– Доброе утро, боярин! Пойдёмте завтракать, пока тёплое, – бодро произнёс он.

Я потянулся, разминая затёкшие за ночь мышцы, оделся и подошёл к окну. Солнце только планировало восход, окрашивая небо в багрянец, будто кто-то пролил брусничный морс на небесный холст. Глянул на стол. А на нём красовалась плетёная корзина, туго набитая разными свёртками. Сквозь грубую холстину проступали очертания луковиц, моркови, пучка какой-то зелени – то ли укроп, то ли петрушка. Сверху аккуратно лежали яйца, ещё тёплые, видно, только что из-под курицы. Из-под полотенца выглядывал румяный край пирога, от которого исходил дразнящий аромат сдобного теста.

– Кто? – спросил я, кивая на корзину.

– Да кто ж знает, – пожал плечами Митяй. – Утром услышал только, как калитка скрипнула, вышел посмотреть, а корзина стоит перед сенями. Видно, добрые люди.

Завтрак оказался целым пиршеством. В глиняном горшке оказалсь та самая каша с молоком, запахом которой Митяй меня пытался разбудить. Лепёшка из грубой муки похрустывала с каждым укусом. Пирог с капустой и яйцом просто таял во рту. Я ел, чувствуя, как благодарность за этот завтрак разливается по телу теплее утреннего солнца. Когда ещё я так наслаждался едой? В Москве завтрак – это быстрый кофе на бегу и бутерброд в метро в лучшем случае.

– Митяй, после завтрака пойдем червей накопаешь, – сказал я, доедая последний кусок пирога. – На рыбалку же собираемся! Как раз на утренней зорьке клев должен быть отменный.

Доев и одевшись, мы вышли из дома. Митяй, прихватив лопату, направился в сторону навозной кучи у соседского двора, которая встретила нас резким аммиачным запахом. Я поморщился, зажав нос рукой, но Митяй, кажется, даже не заметил «аромата».

С самого краю кучи Митяй сноровисто вонзил лопату, подковырнув верхний слой.

– Ооо, да тут их! – его голос выражал неподдельный восторг, когда пласт земли открыл копошащийся клубок из червей, которые извивались так, словно пытались сложить ругательства на азбуке Морзе.

Сорвав неподалёку широкий лист лопуха, я подсунул его Митяю:

– Давай, собирай. Только побольше, рыба любит сытно покушать. – Хохотнул я.

Прихватив удочки, которые мы вчера сделали, мы отправились в направлении, которое указал вчера Илья.

Дорога к реке петляла меж берёз, и с каждым шагом я всё больше поражался тому, что открывалось перед глазами.

Лес встретил нас первозданной тишиной, нарушаемой лишь птичьим пением да шелестом листвы под лёгким ветерком. Стройные белоствольные берёзы стояли словно крестьянки в белых сарафанах, их изумрудные кроны переплетались высоко над головой, создавая живой собор из зелени и света. Между ними то тут, то там виднелись могучие сосны – великаны, чьи макушки терялись в небесной синеве, а могучие стволы, покрытые медно-рыжей корой, источали смолистый аромат.

Боже мой, какая же это была красота! Ничего общего с теми жалкими остатками лесов, что я помнил из двадцать первого века – чахлыми посадками вдоль автострад, где каждое дерево боролось за выживание среди выхлопных газов и желанием дорожников их спилить. Здесь же природа царила во всём своём великолепии: нетронутая, девственная, живя настоящей жизнью.