Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

Соавторы: Ник Тарасов,,
сообщить о нарушении

Текущая страница: 124 (всего у книги 344 страниц)

Глава 7

– Пошли, Маш, – позвал я её, слегка наклонившись и кивнув на избу. – Дело есть.

Она, украдкой поправляя платок, улыбнулась, и мы зашагали внутрь. Только переступили порог – и будто отрезались от всей суеты, что бурлила во дворе. Там же Пётр с Прохором таскали мешки с картошкой, Степан что-то орал на корову, чтоб та не бодалась, а Пелагея о чём-то спорила с другой бабой насчёт горшков. Дверь скрипнула, и в избе стало тихо – только печь потрескивала да запах хлеба витал, как дух какой-то уюта.

Я протянул Машке свёрток, что Фома передал, – увесистый, завёрнутый в холстину.

– Что это, Егорушка? – спросила она, а её зелёные глазки заблестели.

– А ты посмотри, – улыбнулся я, протягивая свёрток.

Машка с каким-то придыханием, как маленькая девочка перед тортом именинным, принялась разворачивать. Холстина шуршала, и вот сверху показался сарафан – такой, что даже я, в моде девятнадцатого века не смыслящий, аж ахнул про себя.

Ткань – тонкий лён, мягкий, как облако, с вышивкой по подолу. Алые маки с зелёными стеблями, переплетённые золотыми нитями, будто живые. Цвет же – глубокий, синий, как небо, с лёгким отливом, что играл в свете, пробивающемся из окна. По груди был узор из мелких ромашек, вышитых так тонко, что казалось, будто их ветер колышет. Рукава широкие, с кружевом по краю – лёгким, как паутина.

– Ох, Егорушка! – выдохнула Маша, приложив сарафан к себе и крутанувшись. – Какая ж красота! Глянь, глянь, он же прям по мне будет! Прям как на царевну сшитый!

Я лишь улыбнулся, радуясь за неё, а она охала и ахала – глаза сияли. Я смотрел и думал: вот же молодец, Фома, расстарался!

Машка, прижимая сарафан, чуть не подпрыгивала, а потом аккуратно отложила его на лавку, боясь помять.

Снова полезла к свёртку, достала из него платок. Тут я и сам присвистнул в уме – шёлковый, тонкий, как паутина. Цвет изумрудный, с золотистыми узорами по краям. Ветви с ягодами, вышитые так, что каждая нитка сверкала, как роса на траве. По углам мелкие цветы, алые, будто капли заката на небе. Платок струился в её руках лёгкий, как пушинка одуванчика.

И Машка, развернув его полностью, замерла.

– Егорушка, – шепнула она, не веря глазам своим, глядя на всё это великолепие. – Красота-то какая! Лёгкий, как пёрышко, и глянь, как блестит на свету! Это ж… это ж как у боярыни какой!

Она поднесла платок к щеке и аж глаза закрыла, будто боясь, что он растает от одного взгляда. Потом осторожно положила его рядом с сарафаном, а сама копнула глубже в свёрток и высыпала содержимое прямо на лавку.

Высыпались разные безделушки – то самое, что я просил Фому привезти. А безделушки такие, что её глаза становились всё шире и шире, словно она видела сокровища царские.

Бусы янтарные, как мёд липовый, с бусинками разной формы – от круглых до каплевидных, нанизанных на крепкую шёлковую нить. Ещё там были ленточки шёлковые – алая, голубая, белая, все с вышивкой по краям тонкой, как паутинка. Гребень был деревянный, резной, с узорами в виде листочков и цветов, гладкий, как зеркало.

А вишенкой всему этому была пара серёжек серебряных, с крохотными бирюзовыми камушками, цветом, как озеро в ясную погоду. И браслет плетёный из кожи мягкой, с медной застёжкой в виде цветка и такими же бирюзовыми камушками по краям.

– Егорушка… – выдохнула Машка, перебирая всё эти сокровища дрожащими пальцами. – Это ж… Егорушка, спасибо тебе большое!

Она кинулась ко мне, обняла так крепко, что земля из-под ног чуть не ушла. Я прижал её к себе, вдохнул её запах. Чувствуя, как сердце колотится, словно молот по наковальне. Она же уткнулась мне в грудь и прошептала тише мышки:

– Егорушка, ты… ты для меня как солнышко красное.

– Солнышко – это ты, – шепнул я, целуя её в макушку.

Машка хихикнула, отстранилась немного, но глаза её блестели, как роса утренняя на листьях.

– Маш, – сказал я, поглаживая её волосы. – А давай-ка вечером примеришь сарафан, платок да бусы? Родителей позовёшь, мужиков кликнем, посидим как полагается. Выдохнуть нужно.

– Посидим, Егорушка, – кивнула она, снова прижимая платок к щеке и любуясь собой в медном зеркальце на стене. – К столу всё приготовлю и квас достану самый лучший.

А за дверью уже было слышно, как гудела Уваровка в моём дворе – Пётр что-то орал на Прохора, корова требовательно мычала, видать, ботвы просила. Голоса сливались в один гомон, словно на ярмарке в базарный день. А я всё стоял, обнимая Машку, не в силах от неё оторваться. Её тёплое тело прижималось ко мне и хотелось раствориться в этом моменте навсегда.

Тук-тук-тук! – в дверь постучали, и Петькин зычный голос прорезал тишину избы, как топор полено.

– Егор Андреевич! Все разместили, как велели!

– Иду! – отозвался я, подмигнул Машке и поцеловал её.

Она всё так же держала в руках разноцветные ленточки из свёртка. Улыбнулась так, что сердце ёкнуло – её глаза, будто омут какой, сияли счастьем и обожанием.

Мы вместе шагнули на улицу и словно на базар какой попали – всё кипело, шумело, двигалось. Во дворе стояли две телеги, уже частично разгружены. Люди сновали туда-сюда, таскали мешки, железяки, что-то выкрикивали друг другу.

– Инструмент, Егор Андреевич! – кричал Пётр, тыча рукой в кучу металла, что блестела на солнце. – Вот, полотна, всё, как вы рисовали!

– Не рисовал, Пётр, чертил, – поправил я его, хмыкнув. – Посмотрим ещё, дел пока невпроворот.

Тут же повернулся к Степану, что возился у задней телеги, перекладывая какие-то мешки:

– Степан, землю вскопали?

– Да, барин, – кивнул он, выпрямляясь и отирая пот со лба. – Три десятых части от десятины, как велели.

– Отлично, – сказал я. – Значит, так: организуй бабу какую, можно даже две.

Повернулся к Фоме, который стоял в стороне, мял в руках шапку:

– Фома, где картошка?

– Так в подпол же сложили всё, как вы велели, – буркнул он, продолжая теребить шапку.

– Доставай, давай пару мешков. Степан, далеко землю готовили?

– Дак нет, – махнул он рукой, указывая за деревню. – Вон, за околицей, и ста шагов не будет.

– Добро, – кивнул я.

И тут посмотрел на корову, что привязанную к столбу стояла и жалобно мычала, поглядывая на нас умными глазами:

– Корову, кстати, определите кому порасторопнее. Вон, может, Прасковье?

Прасковья аж подскочила на месте, всплеснула руками:

– Ой, барин! Да что ж вы, Егор Андреевич! Ой, спасибо, родненький!

– Так ты давай там не фантазируй, – строго сказал я. – Корова для деревни.

– Дак конечно, Егор Андреевич, конечно, для деревни! – закивала она так усердно, что платок сбился набок. – Догляжу, как за ребёнком буду глядеть!

Я только махнул на это рукой – Фома уже тащил здоровенный мешок картошки. Я хмыкнул – побольше будет, чем я ожидал. Ну, оно и к лучшему. Развязал, заглянул – мелкая и семенная, с глазками. То, что надо.

– Степан, слушай сюда, – начал я, перечисляя по пальцам. – На тебе будет вся ответственность. Значит, сейчас лопату бери, мешок этот хватай, бабам крикни, чтоб за нами шли, да корзины старые чтоб взяли. И второй мешок чтоб кто-то принес, – добавил я.

Он кивнул и, отвернувшись, что-то стал говорить какой-то бабе в цветастом сарафане. Та сорвалась с места и побежала со двора.

Мы же двинулись к вскопанной земле за деревней. Я кивнул Степану на лопату:

– Значится, так: на пол глубины лопаты копаешь яму вот так, – объяснял я Степану, взяв лопату и вдавив её в недавно вскопанную землю.

Ком земли, тёмный и влажный, легко отделился. Я отступил чуть в сторону.

– Рядом, на вот таком расстоянии снова копаешь. – Объяснял я.

Степан внимательно наблюдал за моими движениями, сопя носом и время от времени кивая.

– Потом копаешь так дальше и ещё, в ряд, пока участок не закончится, – продолжал я, делая ещё несколько ямок для наглядности. – Теперь смотри.

Достал из мешка картофелину – мелкую, повертел в руках, пересчитал глазки.

– Семь глазков, – важно поднял палец. – Нужно, чтоб глазков было штук пять-восемь, не меньше и не больше. Если мелкая, и там всего три-четыре, то можно по две в ямку. Средняя – то одну.

Порылся в мешке, нашёл крупную – чуть больше кулака, показал Степану.

– А вот такие вот в сторону, потом в мешок сложите, домой отнесёте ко мне.

Степан почесал затылок, разглядывая картофелины с таким видом, будто они были какими-то диковинными заморскими плодами.

– В общем, кладёшь картошку в яму. И копаешь следующий ряд – этой землёй прикапываешь ту картошку, что уже в ямке. Понятно?

– Понятно, барин, – кивнул Степан, беря в руки лопату и взвешивая её, словно оценивая предстоящую работу.

– Ну, до вечера чтоб посадили, тут немного, – бросил я, разворачиваясь и чуть не налетев на двух крестьянок – Прасковью и Аксинью, что подоспели с плетёными корзинами.

Те запыхавшись смотрели на меня выжидающе. Я махнул на Степана, мол тот проинструктирует, сам же улыбнулся, радуясь, что не сказал это вслух.

Степан за спиной тут же загундосил:

– Значится, так, девоньки, поручил нам боярин…

Дальше я не расслышал – пошёл к избе, но хмыкнул про себя. Степан справится, всё расскажет, всё покажет. А бабы его за полдня уболтают так, что у того уши в трубочку свернутся. Зато работать будут споро – женские руки для такого дела самое то.

Посмотрел на избу, увидел, как Машка заскочила в сени. Точно будет сейчас на сарафан любоваться да на платок с бусами

Тут же окликнул Петьку, что копошился у сарая, что-то там перекладывал из инструмента.

– Петь, разбираться с добром потом будем. Айда на Быстрянку сходим, глянем масштаб трагедии.

– Чего глянем, Егор Андреевич? – переспросил он, щурясь на солнце и откладывая новый напильник.

– Что восстанавливать надо, – буркнул я. – Пожар, Петь, не шуточки.

Петька сразу посерьёзнел. Ещё бы – столько труда вложено, столько надежд. А тут такая напасть.

Повернулся к Пелагее, что крутилась неподалёку.

– Пелагея, снеди собери, а то Митяй там, поди, голодный остался.

Та упорхала в избу. Буквально через пару минут вернулась с торбой, туго набитой едой.

– Тут на всех хватит, – сказала она, передавая мне торбу.

– Спасибо, Пелагеюшка, – кивнул я, вручив торбу Петьке.

Крикнул Илье, что разглядывал будущие пилы у сарая:

– Илья! Хватит глазеть. С нами пойдёшь.

Тот поднял голову и кивнул.

Махнул Петьке:

– Пошли.

Шагая к Быстрянке, где моя лесопилка чуть не сгорела, я хмурился, прикидывал: что уцелело, что чинить? Сердце аж колотилось, а в голове крутились самые мрачные мысли. Неужели всё коту под хвост? Столько работы, планы, надежды… Пётр пыхтел рядом, время от времени бормоча что-то про Игната и поминая его нехорошими словами. Илья молча тащил топор, а Прохор, что увязался с нами, что-то ворчал себе под нос, качая головой и крякая, как старый дед.

Я ускорил шаг – хотелось поскорее увидеть, что там натворил этот проклятый поджигатель.

Не доходя до перепада метров двести, выскочил Митяй, весь в саже, будто из трубы вылез. Рубаха на нём была чёрная, лицо перемазано, только белки глаз блестели.

– Ну что там? – спросил его я, готовясь к самому худшему.

– Егор Андреевич, сгорело всё! – махнул он рукой, и в голосе его слышалось такое отчаяние, что у меня ёкнуло сердце.

– Как всё⁈ – вскипел я, чуть не врезав ему подзатыльник за такие вести. – Мы ж ночью затушили!

Пётр опередил меня, треснув малого по затылку звонко, как по барабану:

– Думай, что мелешь, а потом трынди! Барин аж в лице сменился. Дойдём, глянем, а то ты нам понарассказываешь! У тебя язык, что помело – всё подряд метёт.

Митяй потёр ушибленную башку, виновато поёжился и буркнул:

– Ну, эти… жёлоба. Они вот и сгорели…

Я хмыкнул, а Пётр зыркнул на него, как кот на воробья, готовый к прыжку. Парень аж поёжился.

Дошли до переката, где стоял едкий запах гари. Дым уже рассеялся, но въедливый дух пожарища ещё висел в воздухе. Глянул – и выдохнул с облегчением: колёса, чёрт возьми, целёхоньки! Стояли в стороне, оба, будто поджигатели их попросту не заметили в темноте. Массивные, добротные, они дожидались своего часа. Три ряда брёвен под ангар – тоже на месте, только в одном углу подпалина виднелась, ерунда. Помост – треть у берега выгорела, доски обуглились и почернели, да часть досок, что в воду сбросили при тушении, отсутствовали, но опоры стояли, как богатыри, не дрогнули.

А вот жёлоба… их как не бывало. Только кучки пепла да кляксы застывшей смолы – Игнат, гад, видать подготовился, смолу где-то нашёл. Может, следил за нами, сукин сын, высматривал, когда оставим без присмотра. Ну, туда тебе и дорога, прямиком в острог.

Подошёл к воде – брёвна, что Митяй вчера собрал у берега, так и лежали нетронутые. Течение их слегка сдвинуло, но не унесло. Прикинул в уме: не всё пропало. Колёса есть – главное богатство цело. Помост подлатаем за пол дня, жёлоба новые сделаем – дело не хитрое, когда руки набиты.

Повернулся к мужикам, что стояли кучкой и ждали моего решения, как на деревенской сходке:

– В общем, так, братцы. Сегодня отдыхаем. Дома стол бабы накроют, силы наберёмся. Завтра с утра пораньше принимаемся за восстановление. А вечером пива выпьем. Да, Петь?

– Да, Егор Андреевич! – оживился тот, и лицо его просветлело. – Фома бочонок пива привёз, добрый такой, пенистый!

– Ну вот и славно, – кивнул я, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. – Митяй, ты чего голову повесил? Дело поправимое. Главное то не сгорело – остальное поправим, да построим заново – ещё лучше прежнего.

Мы ещё раз обошли место пожарища, я прикинул объём работ, что предстоит. Не так уж и страшно, если честно. Пару дней – и всё будет как новое. А может, даже лучше – опыт-то теперь есть, ошибки прежние учтём.

– Айда домой, – махнул я рукой.

Обратный путь прошёл веселее. Мужики уже строили планы, как будут жёлоба новые делать. Пётр рассказывал, какое пиво привёз Фома – крепкое, как раз для такого случая.

А я шёл и думал: вот она, жизнь. То взлёт, то падение. Но главное – не сломаться, не опустить руки. Построим мы эту лесопилку, несмотря ни на что.

– Илюха, берёшь завтра Зорьку или новую кобылу, брёвна привезёшь. А мы из остатков доски колоть будем. Пошли, мужики.

Двинули обратно в Уваровку. Дорога под ногами хрустела сухими листьями, а воздух был напоён запахом гари. Пётр довольно трещал про пиво, размахивая руками и перескакивая с темы на тему, как воробей с ветки на ветку. Митяй, потирая затылок закопчённой ладонью, ныл, что сажа в глазах до сих пор щиплет, а нос заложен так, будто лихоманка прицепилась.

А дома уже стол считай что был накрыт. Фома, сияя, как начищенный самовар, выставлял бочонок пива – литров на пятнадцать, не меньше. Тёмное, пахучее, с пышной белой пеной. Больше чем уверен, что такого живого пива не найти в моём двадцать первом веке – там всё пастеризованное, безвкусное, химией пропитанное.

– Эх, Фома, – сказал я, подходя к бочонку и втягивая носом аромат, – пиво привез – загляденье!

– Да уж постарался, Егор Андреевич, – довольно ухмыльнулся тот, поглаживая бороду.

Пелагея таскала миски с едой да кувшины с квасом для тех, кто пиво не жалует. Мужики уже собрались вокруг стола, гудели, как растревоженный улей – кто о работе, кто о погоде, кто о том, что жена дома ждёт. Запахи шли такие, что слюнки текли.

А тут вышла Маша – и всё разом затихло, будто кто-то невидимый рукой махнул. В новом сарафане, синем, как небо в ясный день, с алыми маками по подолу, она словно царица сошла с парадного портрета. Каждый мак был вышит так тщательно, что казалось – вот-вот лепестки зашевелятся от ветра. Шёлковый платок, изумрудный, с золотыми узорами, что переливались на солнце, струился на плечах, словно живой водопад. Янтарные бусы на белой шее ловили свет и отбрасывали его медовыми бликами. Ленточка алая в русых волосах, серёжки с бирюзой, что качались при каждом шаге.

Мужики головами покачали в восхищении, Прохор аж крякнул, как селезень весной:

– Ишь ты, как хороша, а, Егор Андреевич? Краса-то какая! Прямо заглядение!

– И правда, – поддакнул Степан, вытирая руки о рубаху. – Такую красоту и в губернском городе не всяком встретишь.

Пётр просто стоял, разинув рот, словно первый раз в жизни Машку увидел.

Фома, отец Маши, сиял от гордости, будто сам этот сарафан шил, золотом узоры выводил да бирюзу в серёжки вставлял.

Я смотрел на неё, идущую к столу лёгкой, плавной походкой, и думал: судьба, чёрт возьми, закинула меня в черти куда, в такую глушь, что на карте и не найдёшь, но Машу мою оставила. За что такая милость – не знаю, но благодарен до последней капли крови.

Подошёл к ней, обнял за тонкую талию, ощущая под рукой тепло живого тела, шепнул ей на ухо:

– Солнце моё, ты краше любой царицы, что на троне сидит.

Она покраснела, как мак на своём сарафане, хихикнула, прикрыв рот ладошкой, а глаза её заискрились весёлыми чертиками.

Сел во главе стола, на лавку, поднял тяжёлую глиняную кружку с пивом. Пена белоснежная, как первый снег, медленно сползала по стенкам, а аромат солода и хмеля бил в нос, обещая настоящее наслаждение.

– Мужики! – громко сказал я, поднимая кружку. – За Уваровку нашу! За лесопилку, что не сгорела дотла, за картошку в земле, чтоб уродилась на славу, за корову новую, что скоро отелится! За руки наши рабочие, за головы думающие!

Помолчал, перевёл дух, взглянул на Машу, что сидела рядом, опустив глаза:

– И за Машу, – подмигнул ей, – красу нашу!

Маша сидела рядом со мной, положила свою руку на мою, и я, наверное, в этот момент был самым счастливым человеком на свете.

Глава 8

Утром, позавтракав хлебом с мёдом да запивая всё это парным молочком, я собрал мужиков у крыльца. Пётр, Илья, Прохор, Митяй – все в сборе, ждут, как на сходке деревенской.

– Ну что, мужики, пошли трудиться, время поджимает, – сказал я, посмотрев на них.

Глянув на Митяя, кивнул ему:

– Удочку прихвати, да пока собираемся – червей накопай. Только быстро – одна нога тут, другая там.

Тот аж подпрыгнул и с прытью зайца побежал к сараю. У него глаза заблестели, как у кота на сметану. А я, хмыкнув, вернулся в дом, достал маленький мешочек, отсыпал соли, пару щепоток перца, что Фома привёз из города. Смешал всё это дело, завязал узелок.

Мужики же, поняв, к чему дело идёт, вспомнили про копчёную рыбу и одобрительно закивали. Рожи довольные, предвкушающие.

– Чё, лыбитесь? Как будто чарку предлагаю, – подколол их я.

– А то не знаем, барин, что задумал! – отозвался Пётр, ухмыляясь.

– Вечером ещё не такое попробуете. Точно сроду не ели, – пообещал я.

И уже перед самым уходом шепнул Машке, что возилась с крынкой:

– Солнце, сходи к жене Ильи. К вечеру, чтоб та принесла с литр молока да кусок масла сливочного.

– Зачем, Егорушка? – спросила она, глядя на меня своими зелёными глазами.

– Вот вечером и увидишь, – подмигнул я ей, поцеловал и вышел во двор к мужикам.

Илья с Прохором уже запрягали новую кобылу. Она была чёрная, как смоль, с гривой, что аж лоснилась на утреннем солнце. Красавица, одним словом – и статная, и видно, что сильная.

– Как звать-то кобылу? – спросил я.

Мужики пожали плечами, почесали затылки.

А Машка сзади говорит:

– Ой, какая чёрная вся, как ночка!

– Ну, значит, будет Ночка, – подхватил я.

А кобыла фыркнула, будто одобрила, и мужики заулыбались.

– В общем, запрягайте, да за брёвнами дуйте, – велел я. – Пару ходок до обеда успеете сделать.

Они кивнули, запрыгнули в телегу и поехали, поднимая пыль на дороге.

А я крикнул Степану, что возился у сарая:

– Картошку сегодня достанешь и досадите. Ту, что покрупнее – так же домой принесёшь! – Так как я вчера и говорил.

– Сделаем, боярин! – отозвался тот и пошёл за лопатой, волоча её по земле.

Мы же втроём – я, Пётр да Митяй – двинули на Быстрянку к моей лесопилке. По дороге, подтрунивая над Митяем, который вчера выдал, мол, всё сгорело.

Пётр, подкалывая его, аж ржал:

– Ты б ещё сказал, что французы напали! Такой крик поднял – вся деревня проснулась!

– Тьфу на тебя, – огрызался Митяй. – Я ж не со зла, Егор Андреевич, – оправдывался тот, поправляя шапку. – Испугался за дело наше. Столько трудов вложено…

– Знаю, Митяй, знаю. Но в следующий раз сначала разберись, а потом кричи, – говорил я, хлопая его по плечу.

У переката всё так и пахло гарью – едкий дым, казалось, въелся во всё, что только можно. Но целёхонькие оба колеса радовали глаз. Я обошёл их кругом, проверил каждую лопасть, каждое крепление – всё на месте, всё цело. Сердце отлегло.

Распределили работу быстро, без лишних слов. Пётр с Митяем кололи доски из оставшихся брёвен – топоры звенели, щепки летели во все стороны. А я принялся чинить помост. Где выдёргивал обугленные доски, почерневшие, как головёшки, а где уже прибивал новые. Гвозди из старых приходилось выбивать, обухом топора ровняя их на камне – каждый гвоздь теперь был на вес золота.

Пришлось использовать часть тех, что Фома привёз. Старые-то закончились напрочь, последний позавчера забил. В итоге к обеду подлатали треть помоста, а из новых досок, что Петька с Митяем накололи, доделали ещё добрый кусок. Опоры же стояли целёхонькие – крепкие дубовые столбы даже не закоптились, что тоже радовало.

Сели перекусить в тенёчке, я прикинул – желоба придётся делать с нуля, огонь их подчистую сожрал. Потом пилами с Петром займёмся. Ангар тоже поднимать нужно будет. У себя бы там, в двадцать первом веке, я бы просто бригаду нанял – приехали, сделали, уехали. А тут сам себе и прораб, и мастер, и подручный.

После перекуса отправил Митяя к заводи:

– Дуй рыбачить, малой, только удочку с корзиной не забудь. Ужин сам себя не поймает.

Петька опять заржал, как жеребец, а тот ускакал, довольный, как щенок. А мы с Петькой взялись за доски, пилили заготовки для новых желобов.

В этот раз решили не в два яруса делать, как в прошлый раз, а в один – чтоб ход пилы был побольше. Тогда и брёвна можно будет пошире ставить, доски получатся широкими, добротными.

Пётр пилил и, пыхтя, всё спрашивал, допытывался:

– Егор Андреевич, а когда уже колесо на воду ставить будем? А то руки чешутся посмотреть, как оно крутиться станет.

– Всему своё время, Петь, – хмыкнул я, вытирая пот со лба. – Надеюсь, что скоро. Дня два-три справимся, да и будем ставить.

Илья с Прохором приехали уже со второй ходкой брёвен. Свалили у помоста – целую гору, и принялись их колоть на доски.

К вечеру желоба почти все восстановили – длинные получились, крепкие, под самый помост вывели, туда, где пилы будем ставить. Металл, что Фома привёз, завтра решили начать точить – превратить в настоящие зубастые пилы, способные брёвна, как хлеб, резать.

Быстрянка бурлила и журчала, будто подбадривала нас, а я думал, что не так уж всё и плохо. Ну, подумаешь, пару дней потеряли – не велика беда. Вся жизнь ещё впереди, а тут время бежит вообще как-то размеренно, не торопясь, словно мёд с ложки стекает.

А вот и Митяй плетётся по тропинке, еле тащит корзину – тяжёлая, видать. Смотрим – полна лещей да окуней жирных, упитанных, серебристых, на солнце переливаются.

Я аж присвистнул:

– Да куда ж ты столько рыбы набрал, рыбак ты наш? Всю Быстрянку, что ли, выловил?

– Да клёв был – раз за разом! – сиял Митяй, не мог остановиться от радости. – Только закинешь, а уже тащит! Рыба сама на крючок прыгала! Вот, правда, только крючок оборвал, уж простите, – добавил он виновато, показывая удочку с оборванной плетёнкой.

– Ну, ничё, бывает, – махнул я рукой. – Новый сделаем. Зато ужин обеспечен на пол деревни.

Петька уже слюнки пускал, глядя на рыбу:

– Митяй, ты у нас настоящий добытчик! А я-то думал, ты только корзины плести умеешь.

– Всякое умею, – гордо ответил Митяй. – Дед говорил: мужик должен сто ремёсел знать, сто первое – кормить семью.

– Давай, пока мы заканчиваем, нож бери да кишки выпускай из рыбы, – махнул я рукой в сторону улова.

Митяй тут же ухватился за нож и стал вспарывать рыбу одну за другой. Руки его двигались быстро и ловко – видно было, что дело знакомое. Кишки летели в воду, а рыбу, промывая каждую тушку в Быстрянке, складывал аккуратной горкой на широком листе лопуха. Я подошёл поближе, достал мешочек с солью да с перцем.

– Смотри, Митяй, – показал ему соль с перцем, – сыпь вот так, по щепотке полторы в брюхо сначала, да потом по щепотке по спине присыпай. Потом одну к другой – спинка к животику.

Митяй кивал, старательно повторяя мои движения.

– Так засолка сразу пойдёт, – пояснил я, наблюдая за его работой, – и пока домой дойдём, уже и готово будет почти.

Солнце уже клонилось к закату, бросая длинные тени от деревьев на воду.

– Давай сворачиваемся, орлы, домой пойдём, будем рыбку готовить! – объявил я, потирая руки.

Пока Митяй справлялся с последними рыбинами, мы уже инструмент сложили в телегу – топоры, пилы, рубанки. Всё аккуратно, чтобы ничего не потерять и не повредить.

Туда же корзину с рыбой поставили. Митяй предусмотрительно листьями по дну корзины выложил.

– Молодец, догадался, – похвалил я, и он расплылся в довольной улыбке.

Дорога домой показалась короче обычного. Телега мерно покачивалась на ухабах, Митяй напевал какую-то протяжную песню, а я думал о том, как хорошо всё получилось сегодня. Рыбу вон везем, работа спорилась, и теперь предстоял вкусный ужин.

Машка встретила меня на пороге с крынкой кваса – стояла, улыбаясь, в красивом сарафане, волосы аккуратно заплетены в косу, с новой ленточкой. Испив холодного напитка, обнял её, прижал к себе крепко.

– Как же хорошо-то, – прошептал я ей. Постоял так немного и потом спросил отпуская её:

– Радость моя, ты мне скажи, где Степан картошку крупную поставил?

– Дак в сенях, Егорушка, – кивнула она, указывая в угол.

Заглянул туда – стоял мешок, где-то с треть был заполнен. Картофелины все крупные, с кулак да больше, как на подбор. То, что надо для задуманного. Прихватил два ножа, позвав за собой Машку.

– Пойдём, Маш, покажу, что да как делать нужно.

Она, поправив платок, улыбнулась и пошла следом. Мы уселись под яблоней, где тень падала, как одеяло. Прохладно было, хорошо после жаркого дня.

Увидел Митяя, что слонялся без дела, и крикнул ему:

– Давай, Митяй, костёр разводи, чтоб поленья хорошо прогорели! И поддон ещё сплети для коптилки – такой, как ты до этого делал. А саму коптилку в лоханке замочи, чтоб низ опять мокрый был.

Тот закивал и умчался к куче лозы, которая осталась ещё с тех пор, как забор плели они с Прохором. Руки у него золотые – что ни возьмётся делать, всё ладно выходит.

Я же взял картофелину, самую крупную, повернулся к Машке:

– Смотри, солнце моё, как чистить нужно. – Начал снимать кожуру аккуратно, по спирали. – Вот так, где глазки – срезай побольше, чтоб потолще кусочек был.

Машка прищурилась, наблюдая внимательно, взяла нож и стала повторять то, что я делаю. Пальчики у неё ловкие, быстро схватывает.

– Важно, чтоб чисто было, – объяснял я, направляя её руку. – Просто сейчас глазки нужно сохранить, побольше возле них срезать. Посадим потом – может быть, что-то да ещё и вырастет. Всё впрок будет.

В итоге мы с Машкой дочистили всю картошку, хохоча, когда клубни выскакивали у неё из рук и падали то на землю, то ей на подол. Она смеялась звонко, как ручеёк, и я не мог налюбоваться на неё – щёки раскрасневшиеся, глаза блестят от веселья.

Степан, подойдя издалека, уставился на нас, как будто бы мы колдовство какое-то делали. Остановился в трёх шагах, почёсывая бороду.

– Барин, а что это будет? – спросил он с любопытством.

– Увидишь, – хмыкнул я, как раз дочищая последнюю картошину. – Очистки возьми да посади их тоже. По пять-семь глазков выбирай, так как и до этого делал.

Степан кивнул, собирая очистки в корзину.

– Будем надеяться, что тоже ростки дадут. Должны, по крайней мере. Много получилось для посадки из того, что было? – Спросил я его.

– Да, считай, почти всё, что вскопали, и засадили, – ответил Степан, кивая на корзину с очистками. – Уж с этими точно всё будет.

– Ну и славно, – улыбнулся я, вытирая руки о траву.

Хоть Степану и было любопытно, что мы тут с Машкой делаем, всё же взял лопату, корзину с очистками и кликнул через всю дорогу Аксинью:

– Пошли, девонька, поможешь – всё быстрее будет!

Та хихикнула и упорхнула за ним, словно птичка, подхватив подол сарафана. А мы с Машкой помыли картофелины у колодца, сложили в корзину и я отдал Машке:

– Залей водой, посоли да в печь поставь в горшке, пускай варятся.

Она кивнула, улыбнулась и понесла корзину в избу. А я глянул на Митяя. Тот как раз доплёл поддон – шустрый, как заяц, руки у него так и мелькали. Посмотрел на поленья, которые уже догорали, уже тлели, угли были красные, как вон тот закат над деревьями.

Я сделал распорки в коптилке, чтобы второй поддон поставить ровно, и мы с Митяем уложили рыбу – лещей да окуней, что уже явно просолились. Чешуя поблёскивала, а мясо стало плотным, упругим. Набросали дубовые щепки на угли, и те слегка задымились.

Поставили коптилку, и буквально через минут десять запах пошёл такой, что аж слюни потекли. Дым вился белыми струйками, смешиваясь с вечерним воздухом, а аромат – господи, какой аромат! – разносился по всему двору.

Взял полешко, остругал кору ножом, спилил ровно – вот и получилась толкушка. Заглянул к Машке в избу. Достал горшок из печи, заглянул под крышку. Картошка разварилась, мягкая, рассыпчатая. Слил аккуратно воду в ведро, бросил кусок масла, что жена Ильи дала.

Принялся мять картофель, долил молока. Смотрю – густоватое получается, ещё немного долил. Машка с интересом наблюдала, аж высунув кончик языка от любопытства. Я же, закончив, накрыл крышкой и оставил в избе на столе.

А сам вернулся к коптилке, от которой уже шёл такой аромат на весь двор, что мужики, которые ходили возле подворья, аж облизывались. Даже соседские собаки принюхивались, хвостами виляли.

Прохор, проходя мимо, аж крякнул:

– Вот запах, барин! Как в раю!

– Терпите, орлы, – хмыкнул я, – сейчас уже скоро пробовать будем.

Достал оба поддона по очереди – лещи, окуни золотистые от дымка, а запах… Рыба покрылась румяной корочкой, мясо упругое, а аромат дубовой щепы въелся в каждую чешуйку.

Потом поставил поддоны обратно, и уложили на них остатки рыбы. Три больших леща не влезли – слишком крупные оказались.

Отдал их Илье, наказал:

– Жене скажи, пусть завтра уху сварит, только так, чтобы, как в прошлый раз – уж больно вкусно было.

Тот кивнул и побежал домой. Буквально через пару минут вернулся – за ним шла жена.

А я позвал всех к столу под яблоней, где Пелагея с Прасковьей уже накрывали, расставляя миски деревянные, ложки, кувшин с квасом. Квашеную капусту стали раскладывать – белую, хрустящую, с морковкой.

Машка принесла картофельное пюре, разложила по плошкам. Я показал, как пюре раскладывать – горкой, чтобы красиво было. Дымилось всё, запах сливочный, аппетитный. Прасковья добавила капусты в каждую миску.

Народ собрался – Митяй, Илья с женой, Петька тоже с семьей, даже детки прибежали, Прохор, Степан подтянулся да жену позвал. Аксинья прибежала, щёки румяные, глаза блестят, Фома тоже пришел.