Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

Глава 10

Мы вышли из двора кузницы на яркий солнечный свет. День был в разгаре, на улицах города кипела обычная жизнь – торговцы зазывали покупателей, ремесленники стучали молотками, скрипели колёса телег. Мальчишки, словно воробьи, сновали между прохожими, играя в какую-то замысловатую игру.

Никто из горожан даже не подозревал, что буквально в нескольких метрах от них только что создавалось нечто такое, о чём здесь в ближайшие полвека даже и мыслить не могли. Для них это был обычный осенний день, ничем не примечательный, в то время как я отчётливо понимал, что сегодня, возможно, изменю ход истории медицины.

– Егор Андреевич, сказать по правде, я не совсем понимаю, – заговорил Иван Дмитриевич, пока мы шли к ювелиру. Его лицо выражало смесь уважения и недоумения. – Как всё то, что вы сейчас делали, может помочь? Мы здесь полдня провозились, а в итоге у нас какие-то трубки, вода смешанная с солью, да игла, пусть даже покрытая серебром, которую мы сейчас заберём у ювелира. А градоначальнику, между прочим, не легчает.

Он вздохнул, поправляя сюртук, и добавил с нескрываемым беспокойством:

– Если он умрёт… это будет… – Иван Дмитриевич не закончил фразу, но в его голосе отчётливо слышалась тревога.

Солнечный луч, пробившийся между облаками, на мгновение ослепил меня. Я прикрыл глаза рукой, выигрывая время для ответа. Моя уверенность в успехе не была стопроцентной – слишком много факторов могло повлиять на исход. Но говорить об этом Ивану Дмитриевичу не стоило.

Я догадывался, что ему докладывают о состоянии больного, и тут же, пользуясь моментом, спросил:

– А как у него состояние сейчас? Хуже, лучше?

Мы повернули за угол, где было тише. Торговые ряды остались позади, и теперь мы шли по узкой улочке, вымощенной неровным булыжником. Здесь располагались мастерские и небольшие лавки ремесленников.

Иван Дмитриевич посмотрел на меня и ответил, слегка понизив голос:

– Ну, то, что мне сказали… такое же, может быть, слегка стало лучше спустя некоторое время, когда второй раз уголь заставили съесть.

Его глаза внимательно изучали моё лицо, словно ища в нём ответы на невысказанные вопросы. Я заметил, как его рука непроизвольно сжалась в кулак – нервничает.

– Это же хорошо, Иван Дмитриевич, это очень хорошо, – сказал я с нарочитой уверенностью, хотя внутри меня грызло беспокойство.

Я остановился, повернувшись к нему, и заговорил тише, но с убеждением в каждом слове:

– Послушайте, то, что мы делаем, может показаться вам странным, даже нелепым. Но это настоящая медицина. Уголь абсорбирует яд, не даёт ему всасываться дальше. А физраствор, который мы ввёдем через иглу прямо в кровь, поможет разбавить оставшийся яд и поддержать работу сердца.

Я невольно провёл рукой по волосам, собираясь с мыслями.

– Видите ли, когда человек отравлен, его организм теряет жидкость. Кровь становится густой, сердцу трудно качать её. А с ней ещё и яд циркулирует. Солевой раствор, попадая прямо в кровь, разбавляет её, облегчает работу сердца и помогает почкам быстрее вывести яд.

Прохожий, случайно задевший меня плечом, пробормотал извинения и поспешил дальше. Иван Дмитриевич проводил его взглядом и задумчиво произнёс:

– Звучит… необычно. Но если это поможет…

Вскоре показалась лавка ювелира.

Мы зашли внутрь. Звякнул колокольчик над дверью, оповещая хозяина о посетителях. Ювелир, увидев меня, аж просиял. Создавалось такое впечатление, что он смотрит на меня как на какого-то мессию. Он отложил в сторону лупу и инструменты и поспешил к нам.

– Егор Андреевич! – начал он вместо приветствия, в его голосе звучало неприкрытое восхищение. – Как вы это сделали? Это именно та же самая игла, которую я вам передавал, но теперь она тончайшим слоем покрыта серебром. Как вам это удалось? Поделитесь секретом⁈ Это же невероятно!

Его глаза лихорадочно блестели.

– Вы представляете? Это же можно делать украшения из обычного металла, а потом покрывать их серебром. Разницы никто не увидит!

Ювелир потёр руки, явно представляя открывающиеся перспективы. На его лице отражались быстро сменяющие друг друга эмоции – от восторга до жадного предвкушения.

Я молча посмотрел на него, потом кивнул в сторону Ивана Дмитриевича:

– За технологией – вон к нему обращайтесь, – сказал я, слегка склонив голову набок.

Иван Дмитриевич чуть вздрогнул от неожиданности, но быстро овладел собой и понимающе кивнул. Возможно, это был первый раз, когда я увидел на его лице что-то похожее на благодарность. На мгновение в воздухе между нами возникло негласное понимание – я делюсь знаниями с государством, а не с отдельными людьми.

Ювелир хмыкнул, но протянул мне ту же самую коробочку. Открыв её, я аккуратно взял в руки иглу. Она была холодной и удивительно тяжёлой для своего размера.

Да, он действительно её отполировал. Работа была выполнена мастерски – серебряное покрытие выглядело безупречно, ни единой шероховатости, ни одного изъяна. Я даже не ожидал такого качества, учитывая спешку.

Ювелир, видя, что я тщательно её разглядываю, уточнил:

– Сукном полировал, а внутри сукновую нитку протягивал, пока всё не стало гладким.

– Спасибо, – сказал я, – хорошая работа.

Я бережно положил иглу обратно в шкатулку и защёлкнул крышку. Эта маленькая металлическая трубочка, возможно, станет первой в истории России примененной для внутривенных инъекций. От мысли о том, что я делаю то, что будет открыто лишь спустя много десятилетий, по спине пробежал холодок.

Потом снова посмотрел на ювелира и искренне сказал:

– Вы знаете, я бы честно с вами ещё пообщался, но дела не терпят, – развёл я руками.

– Да, нам пора идти, – подтвердил Иван Дмитриевич, нервно поглядывая на дверь.

Ювелир лишь кивнул, пальцами поглаживая свою аккуратно подстриженную бороду.

– А потом добавил: – Как и обещал, к вечеру ещё две иглы сделаю.

– Отлично, – сказал я. – Или сам зайду, или кого-то пришлю. – Да, и скажите, сколько я вам должен? – спросил я, доставая кошель.

Иван Дмитриевич тут же выступил вперёд, встав между мной и ювелиром:

– Уже всё уплачено.

– Ну хорошо, – не стал я переспрашивать, кем и сколько.

Мы вышли из мастерской на улицу, где нас уже ждали двое молодцов – широкоплечих, с внимательными глазами. Охрана, не иначе. Как только мы появились в дверях, они подобрались и без слов двинулись впереди нас, расчищая дорогу в потоке горожан.

– Так быстрее будет, – сказал Иван Дмитриевич, заметив мой взгляд.

Когда мы снова попали в светлицу градоначальника, обстановка была, конечно, лучше, чем утром. Комната проветрена, не было той духоты, прелости и затхлости. В открытые окна проникал свежий воздух, а по углам уже зажгли свечи, создававшие тёплый, успокаивающий свет.

Сам больной выглядел… не лучше, но и не хуже. Такой же бледный, тяжело дышал, на лбу была испарина. «Ну хоть не хуже», – подумал я. Это радовало. В его состоянии даже отсутствие ухудшения можно было считать добрым знаком.

А у кровати стоял практически штатив для капельницы – конечно, он был слегка массивнее, чем те, к которым я привык в своём времени, но, судя по конструкции, свою функцию должен был выполнить на ура. Кузнец не подвёл – деревянная конструкция выглядела прочной и надёжной, с удобным креплением для бутылки наверху.

В комнате находились несколько человек – двое слуг, стоявших у стены с настороженными лицами, и пожилой человек в тёмном одеянии, вероятно, местный лекарь. Он посмотрел на меня с нескрываемым скептицизмом, но отступил, когда Иван Дмитриевич кивнул ему.

Я попросил, чтобы мне дали чистые тряпки, ремень, спирт, несколько чистых тарелок. Не медля ни секунды, попросил слугу полить мне на руки и тщательно вымыл их с мылом. Потом плеснул на них спирт, тщательно растёр его по коже до ощущения жжения – максимальная стерильность была критически важна.

– Отойдите все, кроме вас, – кивнул я Ивану Дмитриевичу. – Вы мне понадобитесь как помощник.

Лекарь начал было возражать, но Иван Дмитриевич одним взглядом заставил его умолкнуть. Слуги без слов отступили к дверям, а местный эскулап, недовольно бормоча что-то под нос, встал у окна, скрестив руки на груди.

Я вылил немного спирта в тарелку и хорошо промыл иглу, поворачивая её в жидкости. Затем осторожно извлёк и дал спирту испариться на воздухе. Присоединил к игле трубку из кишки – она плотно вошла, создавая герметичное соединение.

– Подержите, только не касайтесь кончика иглы, – передал я трубку с иглой Ивану Дмитриевичу, который принял её с видимым напряжением, словно держал в руках змею.

Бутылку с физраствором я перевернул и установил в приготовленное крепление. Высота была примерно два метра – самое то. Градоначальник лежал на кровати, которая была сантиметров пятьдесят от пола, то есть получалось, что до него как раз будет полтора метра – необходимая высота для правильного давления жидкости в системе.

На курсах по выживанию и оказанию первой помощи нас лишь учили, как ставить уколы. Я умел их ставить и не раз ставил, но вот капельницу… Нет, капельницу я только видел, как ставят, да и то – как мне самому ставили. Не самое приятное воспоминание, надо сказать.

«Ну что ж, все бывает в первый раз», – подумал я, собираясь с духом.

Подошёл к постели больного. Лицо градоначальника в мерцающем свете свечей казалось восковым, с глубокими тенями под глазами и заострившимися чертами. Но глаза его были открыты и следили за моими движениями с мучительным вниманием.

Я взял кусок сукна, смочил его в спирте и тщательно протёр градоначальнику руку с внутренней стороны у локтя, где отчётливо виднелась голубоватая вена.

– Иван Дмитриевич, пододвиньте штатив поближе, – попросил я, не отрывая взгляда от вены.

Он молча выполнил просьбу, и теперь бутылка с физраствором нависала прямо над постелью больного. Я взял трубку, присоединённую к бутылке, и дождался, пока жидкость сверху дотечёт до иглы, выдавив тем самым воздух, и не начнёт капать с кончика.

«Воздух в вене – это смерть», – вспомнил я предостережение из курса медицины.

Тут вспомнил я ещё одну немаловажную деталь и попросил, чтобы кто-то из слуг приготовил щепку, расколотую с краю, так, чтоб можно было слегка пережимать трубку.

– Вот так, – показал я пальцами, изображая ножницы, – чтобы можно было регулировать поток жидкости.

Молодой слуга кивнул и сорвался с места. Не прошло и минуты, как он вернулся с несколькими щепками разного размера. Я выбрал самую подходящую и указал на нее пальцем – тонкую, но прочную, с аккуратно расщеплённым концом.

Ну что ж. Я смотрел на градоначальника и понимал, что тяни не тяни, а капельницу ставить придётся. На его бледном лице выступали капельки пота, губы потрескались от жара, а дыхание было частым и поверхностным. Время работало против нас.

Проверив ещё раз систему – бутылку с физраствором, трубки, иглу – я глубоко вздохнул и повернулся к больному:

– Ваше превосходительство, мне нужно будет ввести эту иглу вам в вену на руке. Это поможет восстановить силы, которые отравление забрало.

Градоначальник слабо кивнул, его взгляд был мутным, но в нём всё ещё читалось понимание.

Взяв ремень, я перетянул руку градоначальника выше локтя, затягивая достаточно сильно, чтобы вены проступили, но не слишком, чтобы не перекрыть кровоток полностью.

– Пожалуйста, несколько раз сожмите и разожмите кулак, – попросил я.

Градоначальник с недоверием смотрел на подвешенную над ним бутылку и на иголку в моих руках, но просьбу выполнил. Вена на его руке проступила ещё отчётливее.

– Что ты… что вы собираетесь делать? – спросил он хриплым от слабости голосом.

– Спасать вас, – просто ответил я. – Постарайтесь не дёргаться. Будет немного неприятно.

Тот лишь кивнул, прикрывая глаза, словно готовился к худшему.

Вокруг собрались несколько человек, затаив дыхание. Я почувствовал, как по спине побежал холодок – ответственность давила на плечи, словно тяжёлый груз. Ведь от моих действий зависела человеческая жизнь.

Аккуратно прицелившись в вену, благо её хорошо было видно, я медленно, но уверенно ввёл иглу чётко в середину выступа. Градоначальник слегка вздрогнул и сжал зубы, но не издал ни звука.

Вроде бы вошла ровно посередине. Вена не «сыграла», не сместилась под давлением иглы. Показалась маленькая капелька крови – хороший знак, значит, я попал точно в вену.

Куском чистого сукна я легонько перетянул место прокола, а чуть ниже закрепил иглу, чтобы она не двигалась. Кожаной тесёмкой привязал трубку к руке больного, обеспечивая дополнительную фиксацию. Каждое движение я делал медленно и осторожно, боясь повредить вену или сместить иглу.

– Ну, вроде получилось, – пробормотал я себе под нос, ослабляя ремень на руке градоначальника.

Бутылка с физраствором висела над кроватью, а прозрачная жидкость начала медленно спускаться по трубке, направляясь прямо в вену больного. Зрелище было одновременно завораживающим и пугающим – ведь я впервые в жизни ставил настоящую капельницу, руководствуясь лишь теоретическими знаниями и тем, что когда-то видел в больнице.

– Получилось? – шёпотом спросил Иван Дмитриевич, который наблюдал за моими действиями из-за моего плеча. В его голосе слышалось напряжение, смешанное с надеждой.

– Скорее всего, да, – ответил я, не отрывая взгляда от иглы. – Нужно выждать несколько минут. Если я вдруг не попал в вену или пробил её насквозь, то физраствор, попадая в ткани, будет растекаться, и рука начнёт отекать. Это будет видно сразу. Но, вроде, попал.

Я повернулся к Ивану Дмитриевичу и тихо прошептал:

– Я, по правде говоря, первый раз это делаю.

Его глаза расширились от удивления, но он сдержал возглас, лишь сильнее сжав губы. Мы оба повернулись к градоначальнику, внимательно наблюдая за его рукой.

Время тянулось мучительно медленно. Каждая секунда казалась вечностью. В комнате стояла такая тишина, что можно было услышать, как потрескивают свечи. Все взгляды были прикованы к руке градоначальника и к медленно пустеющей бутылке.

Понаблюдав несколько минут, я облегчённо выдохнул – рука не опухала, физраствор в бутылке стал немного уменьшаться. Значит, жидкость действительно попадала в кровь, а не растекалась под кожей.

Я взял приготовленную щепку и прикрепил её на трубке так, чтобы она слегка пережала её, уменьшив поток жидкости. Нужно было, чтобы раствор поступал медленно, постепенно восстанавливая объём циркулирующей крови.

– Вот так, – пробормотал я, регулируя поток. – Теперь должно идти с правильной скоростью.

Посмотрев ещё раз на всю конструкцию и убедившись, что всё работает как надо, я сказал градоначальнику:

– Ваше превосходительство, ни в коем случае не двигайте рукой. Даже малейшее резкое движение может повредить иглу или сместить её, и нам придётся всё начинать сначала. Эта жидкость, – я указал на бутылку, – должна вся перетечь вам в вену. Это поможет вашему организму бороться с ядом.

Градоначальник слабо кивнул, его глаза были полузакрыты от усталости, но в них уже не было того мутного взгляда, который я видел раньше. Казалось, что физраствор уже начал действовать, хотя это могло быть и игрой воображения.

Повернув голову к Ивану Дмитриевичу, я неожиданно для самого себя спросил:

– Может, мы перекусим чего-нибудь? Я с утра толком ничего не ел.

Тот аж глаза выпучил от удивления:

– А наблюдать за всем этим, – он кивнул в сторону капельницы градоначальника, – разве не нужно?

– Так мы здесь будем, рядом, – успокоил я его. – Капельница будет идти не меньше часа, может, двух. Всё это время сидеть и смотреть на неё нет никакого смысла. Главное – периодически проверять, всё ли в порядке.

Иван Дмитриевич слегка задумался, поглядывая то на меня, то на градоначальника, а потом произнёс:

– Ну, раз так, то давайте.

Он подозвал слугу и распорядился принести нам еды прямо сюда, в комнату градоначальника. Слуга кивнул и исчез за дверью.

Глава 11

– Егор Андреевич, – тихо обратился ко мне Иван Дмитриевич, когда мы отошли к окну, в стороне от снующих слуг и озабоченных лекарей. – Вы простите мою назойливость, но я не могу не спросить… Вы настолько уверены, что это поможет?

Его голос звучал приглушённо, словно он боялся, что кто-то может подслушать наш разговор.

Я оглянулся на кровать, где под балдахином из тяжёлого бархата лежал градоначальник. Его бледное лицо казалось почти восковым в мерцающем свете свечей. На лбу блестели капельки пота, а грудь вздымалась в тяжёлом, неровном дыхании. Жидкость физраствора медленно, но верно шла по трубке, продвигаясь к телу градоначальника.

– Обязательно поможет, Иван Дмитриевич, – твёрдо ответил я, не отрывая взгляда от капельницы. – Обязательно.

– А как вы узнали, что нужно делать? – продолжал Иван Дмитриевич, придвигаясь ближе и понижая голос до шёпота. – Это ваша, как вы назвали, капельница? Если верить тому, что вы говорите, это какое-то просто чудо.

В его словах звучало неприкрытое восхищение, смешанное с недоверием – реакция, к которой я уже начал привыкать в этом времени, когда демонстрировал свои знания из будущего.

Я посмотрел на Ивана Дмитриевича, затем перевёл взгляд на градоначальника, который, казалось, задремал и тихо ответил:

– Нет, Иван Дмитриевич, это не чудо, это наука. Просто наука, которая ещё неизвестна здесь.

– То есть? – Иван Дмитриевич подался вперёд, его глаза блестели от любопытства. – Это всё… то из вашего будущего?

– Конечно же, – я развёл руками, – не сам же я это придумал.

Половица скрипнула под ногой, когда я сделал шаг к постели больного, чтобы проверить, как идёт процесс вливания. Трубка функционировала исправно, физраствор поступал в вену градоначальника медленно, но стабильно. Я проверил место, где игла входила в кожу – никакого покраснения или отёка. Хороший знак.

– Понимаете, – начал я, вернувшись к окну, – когда у человека сильное отравление или он теряет много жидкости, организм оказывается в состоянии, которое врачи называют дегидратацией. Представьте реку, внезапно обмелевшую из-за засухи – корабли не могут плыть, рыба гибнет, всё живое страдает.

Иван Дмитриевич кивнул, внимательно следя за моими объяснениями.

– Так вот, кровь в нашем теле – это та же река, несущая жизнь ко всем органам и тканям. При отравлении или потере жидкости эта река мелеет, сердцу становится трудно проталкивать кровь по сосудам, а токсины концентрируются, нанося ещё больший вред. Организму необходимо восполнить объём циркулирующей жидкости.

Я указал на бутылку с прозрачным раствором.

– Физраствор, который мы приготовили, по своему составу близок к кровяной плазме – жидкой части крови. В нём содержится точно такая же концентрация соли, как и в нашей крови – 0,9 процента. Это критически важно: если концентрация будет меньше или больше, клетки крови начнут либо набухать и лопаться, либо сморщиваться и гибнуть.

Снаружи послышался звон колоколов – шесть ударов, отмеряющих время вечерней службы. Иван Дмитриевич невольно перекрестился, а я продолжил:

– Вводя этот раствор непосредственно в кровоток, мы достигаем двух целей одновременно: восполняем объём жидкости, позволяя сердцу эффективнее качать кровь, и разбавляем концентрацию токсинов, облегчая их выведение почками. Кроме того, – я понизил голос, заметив, что градоначальник слегка пошевелился, – это избавляет нас от необходимости поить больного, который может быть без сознания или его мучает рвота.

В этот момент дверь отворилась, и в комнату вошли слуги с подносами, от которых исходил такой аппетитный аромат, что у меня аж слюнки потекли. После напряжённых часов работы над спасением градоначальника я вдруг осознал, насколько проголодался.

На серебряных блюдах дымилось жареное мясо с золотистой корочкой, политое каким-то тёмным соусом. В глубокой миске исходил паром наваристый суп с плавающими кусочками зелени. Свежий хлеб, только из печи, потрескивал румяной корочкой. Мой желудок тут же отозвался громким урчанием, напоминая, что я действительно ничего не ел с самого утра.

– Прошу вас, Егор Андреевич, – Иван Дмитриевич жестом пригласил меня к столу, накрытому у камина.

Я благодарно кивнул и присел за стол.

Пока мы ели, я несколько раз подходил к градоначальнику и проверял, как течет физраствор. За счёт того, что я пережал трубку шланга тонкой щепкой, жидкость поступала в кровь достаточно медленно. «Наверное, это к лучшему», – подумал я, вспоминая, как подолгу приходилось лежать под капельницей в больницах двадцать первого века. При быстром введении могла возникнуть перегрузка сердечно-сосудистой системы, что было бы опасно для ослабленного организма.

Градоначальник действительно задремал. Его дыхание стало более ровным, а лицо уже не казалось таким бледным, как прежде. В месте прокола нигде не было никакого воспаления или отёчности, значит, я действительно всё сделал правильно.

Вечерние тени сгущались в углах комнаты, постепенно поглощая её, оставляя лишь островки света от свечей и камина. За окном начиналась ночь – тихая, с мерцающими звёздами, проглядывающими сквозь разрывы облаков.

– А знаете, Иван Дмитриевич, – сказал я, отодвигая опустевшую тарелку, – самое удивительное в науке то, что она способна творить настоящие чудеса, оставаясь при этом абсолютно рациональной и объяснимой. Как тот физраствор, – я кивнул в сторону капельницы, – простая смесь воды и соли в правильной пропорции, а скольким людям может спасти жизнь…

Иван Дмитриевич задумчиво покивал, не отрывая взгляда от капельницы, которая медленно, но верно возвращала человека с того света.

Когда мы уже доедали, до нас донеслись странные звуки с улицы. Этот шум, проникая через толстые стены, постепенно нарастал, превращаясь в отчётливые крики и возгласы, словно волна народного возмущения катилась к покоям градоначальника.

Я замер, прислушиваясь. Звуки, доносившиеся из коридоров, становились всё громче – отрывистые команды стражников, чей-то пронзительный женский плач, тяжёлый топот сапог по паркету. Весь этот тревожный хаос, подобно снежному кому, стремительно приближался к нам.

Я отложил в сторону кусок недоеденного хлеба и уже было собрался выскочить из светлицы, чтобы посмотреть что там происходит, и прекратить этот невыносимый гам, но тут заметил, что градоначальник открыл глаза. Бледное, измождённое лицо его слегка оживилось; веки, ещё недавно свинцово-тяжёлые, теперь дрогнули, и в мутных от болезни глазах появился проблеск осмысленности.

Я подошёл к постели, наклонившись над больным:

– Как вы себя чувствуете? – спросил я тихо, хотя ответ уже был очевиден. Та мертвенная бледность, которая ещё несколько часов назад делала его похожим на восковую фигуру, постепенно отступала. Щёки слегка порозовели, а дыхание стало ровнее и глубже.

Взгляд мой невольно скользнул к бутылке с физраствором. Жидкости оставалось примерно четверть от первоначального объёма – она стекала по трубке, неся спасение истерзанному ядом организму.

– Лучше… – прошептал градоначальник, его потрескавшиеся губы слегка дрогнули в подобии улыбки. – Вы знаете… лучше.

Он с усилием покосился на руку – ту самую, в которую была вставлена серебряная игла, потом с недоверием на странное приспособление.

– Может быть, уже убрать? – в его голосе слышалась смесь страха и надежды.

Я покачал головой, положив руку на его плечо – осторожно, чтобы не причинить дискомфорт:

– Нет, нужно, чтобы докапало до конца. А вечером поставим ещё раз.

Градоначальник сглотнул, его кадык дёрнулся под кожей, покрытой мелкими бисеринками пота.

– Вы уверены в этом? – спросил он, и в его глазах мелькнуло сомнение человека, доверившего свою жизнь неизвестному методу лечения.

Иван Дмитриевич, всё это время молча стоявший за моей спиной, вдруг выступил вперёд.

– Глеб Иванович, – сказал он, и в его голосе звучала непривычная теплота, – ну вы же сами видите и чувствуете, что вам лучше.

Градоначальник не ответил словами – лишь слегка прикрыл глаза в знак согласия.

– Вот и хорошо, – кивнул я, собираясь добавить что-то ещё о положительной динамике его состояния. Но именно в этот момент дверь светлицы с оглушительным треском распахнулась, будто её вышибли тараном. В проёме показалась женщина – дородная, лет сорока, с растрёпанными тёмными волосами, выбившимися из-под чепца. Её лицо, покрасневшее и опухшее от слёз, исказилось гримасой такого отчаяния, что даже видавшие виды стражники за её спиной отвели глаза.

– Убили! Убили Глебушку моего! – закричала она с такой пронзительной силой, что ставни в окнах задребезжали, а у меня зазвенело в ушах.

Вихрем она ворвалась в комнату, расталкивая всех, кто пытался её остановить. Всё её существо было сосредоточено только на одном – на неподвижной фигуре под одеялом.

– Господи, помилуй! На кого ж ты меня покинул, соколик мой ясный! – причитала она, продвигаясь к постели с неудержимостью разбушевавшейся стихии.

Я почувствовал, как внутри меня закипает гнев. Столько усилий было потрачено на поддержание чистоты, на борьбу за чистоту! А теперь эта женщина, при всём моём понимании её горя, грозила разрушить всё в одночасье.

– Женщина! – не выдержал я, вставая между ней и постелью больного. – Вы куда? Что вы творите? Тут у нас почти стерильно, а вы в грязной обуви!

Она замерла на мгновение, словно налетев на невидимую стену. Её глаза, полные слёз, расширились от изумления, а потом в них вспыхнула такая ярость, что я невольно отступил на шаг.

– Что ты себе позволяешь⁈ – выкрикнула она, выпрямляясь во весь свой немалый рост. В её голосе прозвучали нотки привычной власти и достоинства, но тут же сорвались в надрывное рыдание. – Я – Любава Матвеевна, супруга градоначальника! Как смеешь ты…

Градоначальник видя, что надвигается скандал набрал в легкие воздуха и тихо произнес:

– Любава, а ну тише!

Женщина вздрогнула и остановилась, словно натолкнувшись на преграду. Её взгляд метнулся к постели, и она наконец увидела то, чего не заметила в первые минуты своего безумного врывания в комнату – её муж был жив. Его глаза были открыты, и он смотрел на неё с выражением бесконечного терпения и нежности, какое бывает только у людей, только что заглянувших в лицо смерти и вернувшихся.

– Жив… – прошептала она, и в этом коротком слове было столько потрясения, столько неверия и одновременно облегчения, что у меня защемило сердце. – Жив, мой соколик ясный!

Словно подкошенная, она рухнула на колени прямо посреди комнаты, и новая волна рыданий сотрясла её плечи. Но теперь это были слёзы радости – бурной, неудержимой, как весенний паводок.

Иван Дмитриевич переглянулся с градоначальником, потом едва заметно кивнул в сторону дверей. По этому безмолвному сигналу из полумрака выступили двое служек, которые до этого стояли настолько неподвижно, что я даже не заметил их присутствия.

Они подхватили под руки рыдающую женщину и, несмотря на её протесты, мягко, но настойчиво повели к выходу. Она всё ещё продолжала причитать, но уже тише, словно выпустив первый, самый страшный пар своего отчаяния:

– Глебушка мой… родненький… дай хоть взглянуть на тебя… хоть прикоснуться…

Когда дверь за ними закрылась, я повернулся к градоначальнику, чувствуя необходимость объясниться:

– Вы уж извините, я так понимаю, супруга ваша, но на самом деле я стараюсь здесь поддерживать чистоту. А она вот так, с улицы, руки не вымыв, не переодевшись, зашла туда, где ставим капельницу, – я кивнул на бутылку и на иголку в руке градоначальника.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалась странная смесь чувств – благодарность, понимание и что-то ещё, похожее на уважение. Потом его губы тронула лёгкая улыбка:

– Ай, не обращайте внимания. Делайте, что нужно, – сказал он с тихим вздохом. – Делайте своё дело, Егор Андреевич. Я в ваших руках.

Я кивнул, проверяя, сколько ещё физраствора осталось в бутылке. Иван Дмитриевич бесшумно подошёл ко мне и тихо шепнул:

– Вы были правы, Егор Андреевич. Ваш метод действует. Градоначальник идёт на поправку.

Уже ближе к полуночи я ещё раз намешал физраствор и снова подготовил капельницу для градоначальника. Было заметно, что Глеб Иванович выглядит лучше. Кожа его больше не имела того пугающего землистого цвета, глаза прояснились, а дыхание стало ровнее.

Физраствор тонкой струйкой потёк по трубке, неся жизнь и исцеление в истощённый ядом организм.

Глеб Иванович смотрел на меня с какой-то новой ясностью во взгляде. Его сухие потрескавшиеся губы чуть заметно шевельнулись:

– Благодарствую, лекарь. Чувствую… что возвращаюсь…

Я ободряюще улыбнулся ему и поправил подушку:

– Отдыхайте, Глеб Иванович. Ваш организм сейчас борется с ядом, ему нужны силы. К утру вам станет гораздо лучше.

Градоначальник к моменту, когда уже нужно было вынимать иглу уснул. Я осторожно, стараясь его не разбудить, вынул её и перетянул сукном место прокола. Тот даже не проснулся. Сняв иглу и сполоснув ее в спирте, я убрал её обратно в шкатулку.

Мы с Иваном Дмитриевичем стали спускаться вниз по широкой лестнице. Дом погрузился в ночную тишину, лишь где-то на кухне слышался приглушённый разговор слуг и позвякивание посуды. Резные перила под моей ладонью были отполированы до гладкости шёлка – свидетельство многих поколений, спускавшихся по этим ступеням.

На полпути я остановился и повернулся к Ивану Дмитриевичу.

– Вот смотрите, Иван Дмитриевич, – сказал я, понизив голос, – вы спрашивали меня, готов ли я принять ту ответственность, которая будет необходима в случае внедрения мною знаний и технологий из двадцать первого века.

Он молча кивнул, не сводя с меня внимательного взгляда.

– Сегодня утром, когда вы ворвались в таверну, вы сказали, что нужно помочь, что этого человека нужно спасти, а то будет плохо. И вот согласитесь, – я указал наверх, в сторону спальни градоначальника, – если бы не мои знания из моего будущего, то Глеба Ивановича сейчас бы не было в живых.

Иван Дмитриевич замялся. Только спустя долгое мгновение молчания он заговорил:

– Егор Андреевич, не поймите меня неправильно…

Я слегка хмыкнул:

– Слишком часто вы сегодня это говорите, Иван Дмитриевич.

Он улыбнулся, но эта улыбка была какой-то натянутой, словно маска, под которой скрывалось что-то иное. Глаза его оставались серьёзными, изучающими.

– Тем не менее, – продолжил он, тщательно подбирая слова, – мне нужно было убедиться. Убедиться, что получив добро от меня, и соответственно, в какой-то части от государства, на возможность применять и распространять свои знания здесь и сейчас, вы… – он запнулся, ища подходящую формулировку, – вы не попытаетесь дотянуться до звёзд.

Я лишь хмыкнул такому сравнению, но прекрасно понял, о чём он говорит. За поэтическим образом скрывался вполне конкретный вопрос: не возомню ли я себя богом, не стану ли опасен для государства, получив доступ к влиянию и ресурсам?