Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

Соавторы: Ник Тарасов,,
сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 344 страниц)

* * *

В прославленной галерее героев Отечественной войны глаза слепил блеск от золотого шитья на мундирах собравшихся, со стен на них взирали лица блестящей плеяды генералов великой эпохи. Людей, чьи деяния должны бы служить примером, образцом для подражания. Вот только питал я смутные сомнения насчет того, кто вдохновлял большинство присутствующих. Граф Чернышов? После его смерти вскрылись такие злоупотребления и даже прямое воровство, причем у кого – у инвалидов!

Я отыскал глазами портрет Милорадовича и направился прямо к нему. Вот мой кумир! Русским Баярдом называли его враги, чин себе штыком добыл, пулям не кланялся – бесстрашный до отчаяния, солдата русского боготворивший и подло убитый декабристом Каховским. «О, слава богу, эта пуля не солдатская. Теперь я совершенно счастлив», – сказал он на смертном одре. Кажется, мы как близнецы-братья. Даже ситуации отчасти схожи, только я не собираюсь умирать за царя – предпочту за него победить!

От внимательного взгляда моего не укрылось, что толпа высших должностных лиц государства разделилась на три группы.

Первая, самая малочисленная, состояла из тех, кто поддерживал во всем Лорис-Меликова. Весомости ей придавало присутствие в их рядах великих князей, братьев императора – Михаила и Константина.

Вторая, числом поболее, сплотилась вокруг Победоносцева. Рядом с ним гордо выпрямили спины и задрали подбородки Александровичи – Владимир и Алексей. Цесаревич отсутствовал, наверняка, сейчас находился в Аничковом дворце, рядом с отцом и умирающим братом.

Третья, самая большая, – болото, старички с потухшим взглядом. Они хотели спокойно дожить свой век в тепле и холе, причем, желательно нашаромыжку. Статские. Немногие присоединившиеся к ним полные генералы искренне считали, что им довелось потоптать поля сражений, а на деле их нога не сходила с дворцового паркета. Возможно, что сапоги – о, ужас – оказались пару-тройку раз испачканы грязью, мозги-то не поменялись.

Отлаженный за четверть века правления императора механизм высшего государственного управления дал серьезную трещину. Видимую невооруженным взглядом – раскол элит, противостояние, шпаги покинули ножны.

Я зачитал текст указа о своих полномочиях.

Лорис-Меликов удовлетворенно кивнул. У меня мелькнула мысль, что все случилось с его подачи. Уж я-то точно не стану возражать против задуманных им реформ.

Победоносцев так не считал. Вышел вперед и нудным голосом объявил на весь зал:

– Случившееся на Екатерининском канале трагедия открыла нам глаза на бессмысленность упования на диктатуру сердца, на опасные реформы. Счастье-то или Божье попечение, но преступный и спешный шаг к Конституции не сделан, мы имеем возможность все отыграть назад. К чему нам теперь фантастические проекты? Православие, органически слитое с монархизмом и государством, – вот единственное консолидирующее национальное начало…

Интересно, все собравшиеся здесь, в галереи, понимают, что я совсем не тот, кем был до Геок-тепе? Что во мне, как при известии о смерти матери, как после похорон родителей, нечто безвозвратно исчезло? Неужели не видят? Эх, мудрецы!

– Диктатура сердца? О, нет, только не это, – прервал я Обер-прокурора. – Диктатура воли! Твердой и непоколебимой!

Он удивленно захлопал совиными глазами, задумался, вернулся к великим князьям. Мои слова требовалось осмыслить.

Зато «болото» заволновалось, словно ветер пронесся по галерее. Эти быстро сообразили, что за формулировкой «государственные преступления» может скрываться не только борьба с бомбометателями. Это Лорис-Меликов всех пытался очаровать, со всеми любезничал, крутился по-кавказски. Но я-то другой, известен своей неудержимостью, непредсказуемостью, да еще с порога объявил, что со мной все будет иначе. Неужели сейчас гамузом навалятся? Нет, выбрали делегата – замшелый пень, в бородавках, кладбищенских маргаритках* и пигментных пятнах, украсивших плешь с тремя волосинками, приблизился ко мне. Золото и ордена на его мундире смотрелись насмешкой над формой, а сам он – насмешкой над отчизной.

* * *

Кладбищенские маргаритки – старинное название возрастных кератом, нечто вроде родинок

Его долгая речь, произнесенная шамкающим беззубым ртом, сводилась к одному: ты нас не трогай, и мы тебя не тронем; хочешь заводы, прииск – можем соломки подстелить. А наши поляны не трожь!

Это предложение, само по себе оскорбительное, открывало мне глаза на многое. Как вспышка озарения, как резкий порыв ветра, одним своим мощных выдохом снявший весь багрянец с осеннего леса. Как орудийный залп, превративший слабый редут в месиво из земли и плоти. Вся эта самодержавная якобы твердь на самом деле – топкая зыбь. Пустоцвет! Эфир! Блестящая мишура! Золотое шитье на мундирах, пустые слова о славе русского оружия от тех, кому на эту славу плевать! Им нужно лишь одно: держаться среди избранных, кому позволено извлекать ренту из страны в целом и армии в частности. Они окружают трон, а поэтому – неприкасаемые! Это и есть самодержавие? Или полное извращение его идеи? Ради того, чтобы набивать карманы⁈

О, за свое счастье эти мерзавцы готовы держаться зубами! Никого не пожалеют! Всех сметут! Даже царя, самодержца, символ… Символ – чего? Их всесилия⁈

– Плюнуть бы им в хари, а затем кулаком вмазать, по-русски, – не удержался от реплики Дядя Вася.

Спасать! Срочно спасать Россию!

– Патронов! Дайте больше патронов!

Нет! Сейчас рано с ними начинать войну. Сперва нужно выбить тех, кто позубастее. Но и потакать им не стоит.

– Отдайте мне Трепова и Комиссаржевского, а также тех, кто связан с воровством интендантским во время войны, – шепнул я старичку.

Сановник задумался.

– Не много ли просишь? На великого князя Николая Николаевича готов замахнуться?

– Суд решит.

– Суд? – искренне удивился «божий одуванчик», в его представлении верховная власть, тем паче императорская фамилия были неподсудной. – Ну-ну, дерзай, ворон ворону глаз не выклюет. Если договоримся, в одном от нас помощи не жди: как ни тужься, хоть обещай, хоть не обещай, все равно к тебе ходоки примутся бегать.

– Как-нибудь разберусь.

Дедок с напыщенным видом проследовал к своей группе. Его тут же окружили, посыпались вопросы, жесткие реплики, бессвязные вскрики. Уже прикидывают, как на меня поводок накинуть аль как ославить перед царем? Петербург стоял и стоять будет на придворных интригах…

– Ваше Высокопревосходительство! – сунулся сбочку подполковник Ширинкин. – С Фонтанки просили доложить: арестована Софья Перовская.

* * *

По здравому рассуждению, все совершенное народовольцами выглядит чистейшим безумием, но тем не менее оно совершено, все препоны отринуты, бесы народились, окрепли, вооружились, распределили цели и задачи и нанесли удар, да не один, а целых шесть. И вот результат последнего – за спиной главной бомбистки захлопнулись двери женского отделения камер для подследственных на Фонтанке, четко сработал околоточный, разыскавший квартиру Перовской по фотографической карточке и арестовавший ее на улице. Выход для нее отсюда только один – на плац, где сколотят виселицу для нее и ее подельников. Великий князь Сергей Александрович при смерти, врачи бессильно разводят руками, а за его жизнь цена может быть взята только одна, каторгой террористы не отделяются.

Лязгнули железные замки, решетки, сквозь небольшие оконца скупо пробивался бледный свет, затхлый воздух, лампадка на стене – мне стало жутко, хотя никто меня свободы не лишал и здесь задерживать не собирался.

– Арестованная девица Перовская Софья доставлена в тюремный замок в исправном состоянии, – доложил мне главный надзиратель.

– Где я могу с ней поговорить?

– Я проведу, Ваше Высокопревосходительство.

Мы вошли в комнату, где, по-видимому, работали следователи с узниками – в безликое помещение, от стен которого веяло безнадежностью. Я занял один из двух неудобных стульев, намертво прикрученных к полу.

– Сейчас доставлю арестантку.

– Миша, – ожил Дядя Вася. – Я поговорю, без твоих интеллигентских штучек.

Вы хотите преступить нормы поведения с женщиной?

Дядя Вася вздохнул.

– Ты видишь в ней даму, а она террористка. И фанатичка чистой воды.

И это повод для того, чтобы я всю оставшуюся жизнь чувствовал себя негодяем?

– Решай, что тебе важнее.

Минутное колебание, и все же я согласился. Не без внутренней дрожи, но и с надеждой на мою чертовщину, на его нравственный стержень, в существовании которого имел возможность не раз убедится.

Ввели Перовскую в «исправном состоянии» – юмористы, эти жандармы. Она мне напоминала фарфоровую куклу и ростом, и голубыми глазами на круглом личике, и бледностью щек, и какой-то мертвой отстраненностью – в ее спокойствии читалось не смирение, а принятие своей жертвы и ее последствий. Она внимательно на меня взглянула, в глазах на мгновение явилась и тут же пропала искра интереса. Реснички захлопнулись. Кукла!

Дядя Вася молча сверлил ее взглядом, даже не предложил присесть, не встал при ее появлении, пауза затягивалась.

Первой не выдержала террористка:

– Зачем вы вмешались, вы – воплощение рыцарства в глазах народа? Убить главного надзирателя Мертвого дома – это благое дело…

Она замолкла, разглядев в моих глазах насмешку.

– Не ждите от меня признаний, – она затеребила кружевной воротничок, изменяя своему спокойствию. – Почему вы молчите⁈

Молчание Дяди Васи давило. Перовская не выдержала, подошла к столу, уселась без спроса. Теперь ей приходилось задирать голову, чтобы посмотреть мне в лицо.

– На канале вас сопровождал убийца моей матери, – слова Дяди Васи упали как камень.

Перовская вспыхнула, плотно сжала губы.

– Это личное дело, – снова уронил Дядя Вася.

Софья уставилась в угол комнаты.

– Завтра вашего любовника повесят. Вы будете присутствовать при казни.

Что он такое говорит? А как же суд⁈

– Без суда и следствия? – Перовская совпала со мной в негодовании. – Сатрапы! Палачи!

– Я же сказал: это личное дело, а моих полномочий хватит. Плевать на ваших товарищей, мне нужен только Алексей Узатис, мой бывший ординарец.

Перовская вспыхнула, воротничок треснул под ее пальцами.

– Я не могу вам верить. Мы по разные стороны баррикад.

Дядя Вася был беспощаден:

– Вы свою мать любите?

– Да! Да! Меня давит и мучает мысль о страдании, которое ей причинила. Всегда от души сожалела, что не могу дойти до той нравственной высоты, на которой она стоит…

– Мою мать зарубил Узатис, ее пришлось хоронить в закрытом гробу.

Как точно он бил и как безжалостно. Стена отчуждения от всего внешнего мира, которую так тщательно возвела Перовская, дала ощутимую трещину. Кукла начала оживать.

– Я не могу предать товарища.

– Узатис? Товарищ? Уверен, он привез вам указания из-за границы поторопиться, а как только покушение сорвалось, сбежал. Он такой же революционер, как я балерина, подумайте, кого он представлял.

– Вы убили Кравчинского!

– Честная дуэль, он или я. А Узатис прятался в кустах, трусил. Молчите? Не можете ответить, ради каких высоких целей убили мою мать?

Перовская расплакалась. Это было так неожиданно, так на нее непохоже.

– Я не знала, что Черногорец – это Узатис, – всхлипывая, призналась она. – Что он тот самый негодяй, кто так безжалостно лишил вас матери, Михаил Дмитриевич.

– Значит, его кличка Черногорец, – удовлетворенно кивнул Дядя Вася. – Рассказывай, девонька, все, что о нем знаешь.

Битва при Майванде

Глава 3

Трудные времена рождают сильных людей

Перовская знала об Узатисе-Черногорце немного. Отрывки, клочки сведений. Прибыл из Лемберга (с его слов), привез письмо и бомбы (от кого, Софья не сказала), помогал в подготовке (Дядя Вася не стал об этом спрашивать, чтобы не спугнуть), куда делся после покушения, она не знала – довез до конспиративной квартиры и отбыл в неизвестном направлении. Единственная зацепка: в разговоре обмолвился о Швейцарии, о своих связях с проживающими там революционерами.

Швейцария всплыла уже второй раз, ведь Андраши-младший нашел следы убийцы в Лозанне. Дядя Вася ультимативно потребовал от меня направить туда Алексеева. Напомнил он и о нашем знакомстве и общении в Цетинье, а затем на скупщине с Иваном Дречем из левого крыла босно-герцеговинского сопротивления. Если патлатый медик и студент-недоучка откликнется на мою просьбу о помощи, то в паре с Алексеевым могут выйти на след негодяя. Ловить его в России, как выразился Дядя Вася, дохлый номер – Узатис наверняка на всех парах мчится на Запад или залег на дно где-нибудь на мызе у чухонцев. Нужно, конечно, дать ориентировку на границу, но наши жандармы против опытного конспиратора пока слабоваты, уйдет.

Я вышел из внутренней тюрьмы Департамента полиции, вздохнул полной грудью сырой воздух и отправился через двор в главное здание. В кабинете министра внутренних дел меня ждали Лорис-Меликов и Милютин. Я потребовал совместной встречи – нам многое требовалось обсудить.

Прежде чем нырнуть в черный подъезд, задержался на секунду, чтобы закрыть один вопрос.

Дядя Вася, я хочу еще раз вас поблагодарить.

– Забудь!

У нас снова мир? Геок-тепе в прошлом?

– Перевернули страницу.

Благодарю!

– Миша! У нас есть шанс резко ускорить наши планы, нельзя его профукать. Ты знаешь, кто наш главный враг. Не внутренний – террористов додавим. С Германией так не выйдет, каждый день играет против нас, увеличивая разрыв в экономике. Остается только создавать перевес на одном участке – в подготовке армии и вооружениях.

Была бы возможность, я скрепил бы с вами согласие крепким рукопожатием. Так же думаю, точь-в-точь. Но есть одно «но»: как нам преодолеть инертность мышления государственной верхушки? Сами видели, с кем придется иметь дело.

Дядя Вася вздохнул.

– Миша, неужели не понял?

О чем вы?

– За покушением стоят правые.

Это невозможно! Особа императора священна! Спорить, интриговать, продвигать своих людей – да, но… Или… Вы думаете…

– Да-да, табакеркой по виску.

Я задохнулся, схватился за ворот шинели. Дежуривший у двери жандарм, вернее, уже сотрудник Департамента полиции, удивленно на меня посмотрел.

– Спокойно, сперва послушаем Лорис-Меликова.

– Открывай, братец! – попросил я часового.

Бравый унтер услужливо распахнул дверь, я прошел внутрь и поспешил на второй этаж.

Меня уже ждали, двое с носилками и один с топором. «Носильщики» понятно, это Лорис-Меликов и Милютин, моя опора, а вот «топорником» выступал Черевин, бывший главный жандарм, а ныне товарищ министра внутренних дел. Он, непривычно трезвый и собранный, смотрел волком, всем видом говоря: «Не вздумай в зубы сунуть, как Дельсалю, я так просто не сдамся». Чует собака, чье мясо съела – ответственность за случившееся на нем не меньшая, если не большая.

Он встретил меня в приемной перед дверью в кабинет министра МВД. Адъютант Лорис-Меликова выскочил вперед, принял у меня шинель, открыл дверь.

– Проходи, Петр Александрович, есть о чем поговорить, – кивнул я Черевину, подчеркнув своим «ты», что разговор его ждет конструктивный.

– Драться не будешь? – тихо спросил генерал-майор.

Вот же я их напугал!

– Некогда нам лаяться, нужно по горячим следам брать негодяев.

Черевин подобрался и шагнул за мной.

Меня встретили поздравлениями – не за диктаторство, не за бой на канале, а за Геок-тепе, за орден и производство в генералы от инфантерии.

– Государь намерен тебе вручить аксельбанты генерал-адъютанта, – думал обрадовать меня Михаил Тариэлович.

– Не об этом сейчас, давайте по делу. Почему у террористов почти получилось?

Черевин принялся докладывать. Столицу внезапно наводнила толпа лохматых студентов в пледах и с револьверами в кармане – их задержание стоило много усилий, они прилично отвлекли внимание от истинных бомбометателей. Еще арест Желябова – Департамент полиции посчитал, что главный успех достигнут, никто не ожидал, что малютка Перовская возьмет на себя руководство.

– Ей помогали, – спокойно заметил я.

– Да, Михаил Дмитриевич, мы приняли к сведению указание на Узатиса, но следов его не нашли. Незадолго до трагедии мы получили из Вены анонимное письмо от русского патриота. Он предупредил нас, что из Австрии в Петербург следует троица нигилистов со взрывчаткой. К сожалению, ему не было уделено внимания… – увидев, как я нахмурился, генерал быстро добавил: – Знали бы вы, сколько таких писем поступает в Департамент!

– А по картотеке? Есть что-то?

Черевин развел руками:

– Пусто! Мы подозреваем злой умысел. Вслед за Желябовым мы задержали перевертыша – сотрудника 3-го делопроизводства, оказался агентом террористов. Допускаю, он мог подчистить картотеку.

– Что с минами в городе?

– Задержанный капитаном Кохом бомбист раскололся и многих выдал. Мы нашли мину под Садовой, а также под Каменным мостом обнаружены гуттаперчевые подушки с динамитом – они пролежали на дне больше года! Пока не извлекали, опасно, ждем теплой погоды.

– Хорошо, Петр Александрович. Не смогли предотвратить покушение – это минус, но способность полиции эффективно реагировать по результатам трагедии – это показатель силы государства. Нужно широко осветить в прессе все, что возможно без ущерба для следствия. Россия должна задрожать от ужаса, чтобы до всех наконец дошло, какого монстра породили народники. Чтобы люди от них отвернулись, как от кучи навоза. Благодарю за доклад, дальше мы сами.

Черевин отбыл, я остался с министрами.

Удивительное состояние: я теперь с ними на равных. С теми, кто раньше мне отдавал приказы. И судя по их лицам, их это нисколько не смущало.

– Господа, император около взорванной кареты сказал: «сегодня били по мне, попали в сына, а целили в жену». Но я так не считаю. Целили в конституцию – вот что приходит мне в голову. Что было накануне взрыва?

Лорис-Меликов страдальчески скривился:

– Государь назначил день окончательного утверждения проекта реформ на заседании Совета министров. Тогда же планировалось поставить великого князя Михаила Николаевича председателем Государственного Совета.

– И через несколько часов…

Молчавший Милютин неожиданно взорвался:

– Миша, тут не дети собрались! Все это мы давно сообразили. И быстро протолкнули твое назначение диктатором. Чтобы клешни свои подагрические кое-кто припрятал до поры, до времени.

– Прежде чем двигаться дальше, – тут же подхватил Лорис-Меликов, – нужно договориться о совместной работе.

– Не вижу сложностей. Триумвират, – тут же откликнулся я. – Разделим между собой направления, и вперед.

Недолгое обсуждение привело к следующему: Милютин и Лорис-Меликов остаются при своих, то есть первый при военных делах и внешней политике, а второй при делах внутренних и таковой же политике. Я же не стал пугать триумвиров стремлением к вершинам и скромно вызвался послужить мальчиком на побегушках и собрать все шишки. Ну и кровопролитиев учинить, как же без них. В первую очередь среди особ шести высших классов – для начала устроить всем аттестационные экзекуции и выпереть уж самых откровенных дуболомов и тех, кому, по Дяди Васиному выражению, «на кладбище прогулы ставят». А чтобы эта свора не слишком брыкалась, устроить показательный суд над интендантами и покровителями оных, которые в Турецкую кампанию обкрадывали армию. Вплоть до бывшего главнокомандующего, чтобы все сразу поняли: шуткам конец. Если же «болото» взбрыкнет, тем лучше – всех в отставку, а на их место молодых, двойная польза: новые люди за нас встанут, а молодежь увидит, что есть в государстве правда и возможность честно служить.

После долгих обсуждений нам потребовался небольшой перерыв, пересохшее горло чаем промочить – исключительно чаем, от предложенного коньяка я отмахнулся. Лорис-Меликов распорядился, нам накрыли столик с небольшим самоваром и разными плюшками.

Прихлебывая чай, я поглядывал на Михаила Тариэловича с легкой хитринкой. Предполагал, что еще не все из важного сегодня прозвучало. Что известно о потенциальных заказчиках? Ответ мог дать лишь министр МВД.

Как ни странно, первую скрипку взял на себя Милютин.

– Твое предупреждение, Миша, о планах Победоносцева и компании встревожило не на шутку. Я поручил нескольким доверенным офицерам-гвардейцам вступить «Добровольную охрану», и они добыли важные сведения. Между членами верховного совета заговорщиков обсуждалась идея возведения на трон Цесаревича. Императору об этом было доложено, но он не внял предупреждению.

– А кто составляет этот Совет?

– Некие неизвестные «старейшины».

– Это не удалось выяснить даже графу Игнатьеву, который по моей просьбе внедрился в самое сердце организации, – добавил Лорис-Меликов.

У меня голова пошла кругом: Игнатьев в роли тайного агента? Хотя… Я с самого начала подозревал неувязку, сложно представить себе графа сторонником одновременно двух противоположных идей – незыблемости самодержавия и возрождения Земского Собора.

– Кто-то смог ловко использовать «Народную волю»? – осторожно уточнил я.

– Нам сия мысль показалась слишком фантастической.

– А если допустить? Пусть как нелепую фантазию. Кто из кружка Победоносцева мог иметь связи с революционным подпольем?

Вдруг в моей голове словно запустился протяжный механизм столь модных ресторанных оркестрионов, разрозненные детали сложились в гармоничную совокупность, и… Чашка выпала из моих рук, упала на пол, чай разлился. Я знал имя человека, который мог стоять за всем, что случилось. Я его вычислил.

* * *

Прежде чем бросаться в шашки, хотелось найти хоть малейшее подтверждение моей догадке – слишком высоки ставки. Надежда лишь на фон-Вольского, может ему удастся раскопать доказательства.

Лорис-Меликов предоставил мне небольшой отряд ординарцев. Я потребовал включить в него ротмистра как офицера связи с корпусом жандармов. Мне также предложили жилье – великий князь Михаил Николаевич ждал меня в Михайловском дворце, где выделил апартаменты в Конюшенном крыле. Отказ не принимался, будущий председатель Госсовета считал удобным жить под одной крышей с диктатором Империи, чтобы можно было быстро, по-семейному решать все вопросы.

По-семейному… Жить под одной крышей с квази-тещей… Стасси родила в июле сына, назвала – вернее, герцогская семейка выбрала имя – Францем. Как представлю разговоры о ребенке с великой княгиней Ольгой Федоровной – мороз по коже. Бррр…

Я встряхнулся, отгоняя лишние сейчас мысли. Заставил себя сосредоточиться на главном.

– Мне нужен летучий отряд из опытных жандармов и полицейских, чтобы всегда находился под рукой. Чтобы не задавали лишних вопросов и были готовы выполнить любой приказ.

– Отправляйся, тезка, во дворец, приводи себя в порядок, все прибудут в течение нескольких часов, – пообещал Лорис-Меликов.

Во дворце меня ждали. Приготовили комнаты, прислуга вместе с непонятно как узнавшем о переселении Клавкой занялись мною, наводя лоск. Отмытый до скрипа, благоухающий свежим одеколоном, наскоро поглотил поданный обед, не замечая вкуса еды, и ждал фон-Вольского с обещанными людьми.

Николай Адольфович прибыл, я усадил его за обеденный стол. По его несколько сконфуженному виду понял, что ничего особого он не выяснил:

– Странная история, Михаил Дмитриевич. Стоит заикнуться об интересующих вас вопросах, и на Фонтанке чиновники, как устрицы, захлопывают намертво все створки.

– Кто занимается занимается заграничной агентурой?

– 3-е делопроизводство.

Я держал ушки на макушке, оттого сразу напрягся. Второй раз услышал за день об этом отделении.

– Кто там начальствует?

– Генерал Кириллов.

– Доедайте, и поедем к директору Департамента государственной полиции, к Велио.

Барон Иван Осипович Велио к полиции, а тем более к жандармам, имел весьма опосредованное отношение. Он много лет возглавлял почтовое ведомство и понимал куда больше в перлюстрации, чем в сыске. Зато славился своей честностью и неподкупностью – решил ему довериться.

– Пригласите к нам генерала Кириллова, – попросил я, когда мы покончили с традиционными формулами вежливости.

В кабинет заявилось существо того порядка, что так и напрашивалось на оплеуху – юлящее, потеющее, с бегающими глазами. Принялось каяться за разоблаченного агента Клеточникова:

– Он всегда отличался особенным усердием и пользовался полным моим доверием, ему давались в переписку совершенно секретные записки и бумаги. Виноват-с, прошляпил.

– Разговор у нас пойдет о другом, господин генерал, – обвиняюще начал я. – Меня интересуют связи заграничной агентуры с частными лицами, представляющими интересы влиятельных особ в Петербурге. В частности, с теми, кому было поручено внедриться в кружки скрывающихся в Европе убийц-террористов. И еще более конкретно. Что можете сказать о швейцарских контактах?

Кириллов побледнел, руки затряслись. Генерал выхватил из кармана платок, судорожно вытер лицо. Точно так же при нашей последней встрече вел себя человек, на котором сошлись мои подозрения.

– Отчего же вы молчите?

– Я не знаю, что сказать, – промямлил генерал.

– Узатис. Это имя вам ни о чем не говорит?

Кириллов замотал головой.

Барон осторожно кашлянул, привлекая мое внимание.

– Когда я возглавлял почтовое ведомство, мне иногда доводилось знакомиться с результатами перлюстрации писем, отправляемых из Петербурга за границу. Упомянутое вами имя мне как-то попалось на глаза. Отправителем письма был генерал…

– Нет! Умоляю, молчите! – истошно взвизгнул Кириллов. – Вы не знаете, куда лезете! Нас всех уничтожат!

Я встал, приблизился к дрожащему жандарму.

– Могу и сам назвать имя, – тихо промолвил я, заглянув в глаза раздавленному Кириллову. – Это генерал-майор Фадеев.

Начальник 3-го делопроизводства схватился за ворот мундира и… полетел со стула, сбитый моим ударом. Помнится, Дядя Вася меня ругал страшно, когда я казака долбанул в Шейново. О, теперь он не то что не ругался – подзуживал:

– Так его, Миша, сволочь особистскую! Ногами! По ребрам!

Послушно следовал указаниям старшего товарища! Кириллов верещал под ударами, барон Велио испуганно крякал – ему открылись новые грани в дознавательной работе.

Через несколько минут Кириллов запел как канарейка.

* * *

Масляная неделя десять дней как прошла, но Ростислав Андреевич слишком любил поесть, чтобы за домашним столом связывать себя условностями поста. С каждым из стопки пышущих жаром блинов он расправлялся по-своему. Один – с астраханской икоркой, другой – с сосьвинской селедкой, которую к царскому столу подавали, так была хороша. Третий…

Третий он планировал украсить жирным куском семги и сметанкой, но ему помешали. В передней прозвенел звонок, и генерал попросил племянника сходить узнать, в чем дело, кто посмел отвлечь его от столь приятной, но предосудительной процедуры. Пока Сережа разбирался, Ростислав Андреевич ухватил запотевший графин со смирновской водкой.

Выпить он не успел. Я вошел в тот момент, когда пухлая рука наливала в рюмку прозрачную жидкость. Она быстро наполнила лафитничек до краев и потекла на стол – генерал замер, не в силах пошевелиться. Его жирные щеки затряслись, глаза заслезились – он понял все в одну секунду, за один удар сердца.

– Моя мать! Почему⁈ – с порога прорычал я, сверля взглядом Ростика-жирдяя.

Графин выпал из его руки. Он машинально подхватил с колен салфетку и принялся промокать мокрое пятно на столе, не отводя от меня испуганных глаз. Его куцые бакенбарды тряслись, лицо побагровело.

– Почему⁈ – повторил я, приближаясь к столу и сжимая до боли кулаки.

Генерал понял, что отпираться бесполезно. Со свистом втянул воздух и хрипло выдавил:

– Я не виноват в ее смерти! Это Узатис! Слетел с катушек! Ему было приказано легко ранить, а он… Его узнали, он испугался оставлять свидетелей…

Я расстегнул кобуру и трясущейся рукой потащил из нее револьвер.

– Зачем⁈

– Мы хотели, чтобы ты вернулся в Россию. Процесс «193-х», это была ужасная ошибка. Нужно было срочно погасить волну возмущения. Твой приезд мог все исправить. Но Узатис…

– Миша, это эксцесс исполнителя, – вмешался Дядя Вася.

Меня била дрожь. Поднял револьвер, его дуло ходило ходуном:

– Кто «мы»?

Фадеев в ужасе откинулся на спинку кресла, в котором еле-еле помещалось его рыхлое тело, и взвизгнул:

– Не убивай!

Дуло уперлось в потный лоб:

– Я задал вопрос.

Фадеев захрипел, его глаза побелели от страха, когда кожи коснулся ствол.

– Кто отдал приказ взорвать императора?

За спиной ахнули. Я взвел курок:

– Считаю до трех! Раз!

– Нет, нет! Не надо!

– Два!

– Председатель Совета старейшин!

– Кто?

Генерал захрипел еще сильнее, его голова откинулась назад, изо рта полетела слюна, он схватился за воротник, сорвал галстук, разодрал воротничок. Лицо перекосила судорога.

– Воды! – с трудом прохрипел он, хватаясь за виски.

– Кто⁈

Фадеев резко дернулся в кресле, оно опрокинулось, и он вместе с ним, засучил ногами. К нему бросился фон-Вольский, склонился:

– Апоплексический удар!

– Блинов переел, сука!

– Зовите доктора! – обернулся я к моим сопровождающим.

– Поздно! Не дышит, – отозвался ротмистр.

Я в сердцах ударил рукояткой револьвера по столу. Сбежал! Сбежал туда, где его не достать! Главный ответ не получен!

– Начинайте обыск! Ищите секретные бумаги.

Приданные мне филеры рассыпались по комнатам. Фон-Вольский еще раз проверил пульс на жирной шее, поднес к мясистым посиневшим губам чистую рюмку, покачал головой – сомнений не было, преставился мерзавец!

– Вы кто такой? – сурово глянул на заломившего в волнении руки мужчину в путейском мундире.

– Племянник. Позвольте представиться, Ваше Высокопревосходительство! Витте. Сергей. Юльевич.

Случившееся в комнате его изрядно напугало, но он держался.

– Вы тоже из заговорщиков?

Племянник задергался, глаза забегали, он неуверенно помотал головой.

– И охота вам себе жизнь ломать, связавшись с такой дрянью? Вы понимаете, что речь о покушении на императора? Виселица! Вот что ждет главарей. Каторга для участников.

Витте испуганно прижался к стене.

Я устало прикрыл глаза. Меня затопила волна опустошения, какой-то неизбывной горечи. Тайна смерти моей матери раскрыта. И что в итоге? Она погибла из-за какой-то глупости, из-за дьявольских расчетов интриганов и махинаторов, собравшихся вокруг Победоносцева. Ничего, до всех дотянусь!

– Выдохни, Миша, приди в чувство, а я пока поговорю, – вмешался Дядя Вася.

Хотелось уйти в себе, ничего не видеть, никого не слышать. Но разговор моей чертовщины с этим Витте настолько удивил, что невольно прислушался.

Они начали о сущей ерунде, совершенно неуместной в нынешних обстоятельствах – о железнодорожных тарифах. Витте утверждал, что в них кроется сам дьявол, что через их исправление и систематизацию можно навести порядок на чугунке, даже снизить аварийность. Он говорил со знанием дела, приводил правильные аргументы, и было видно, что, несмотря на молодость, он серьезный специалист.

Но на кой-черт нам сейчас тарифы⁈