Текст книги ""Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

Игорь Савельевич сник, но только на секунду.

– Так ведь война не вечна, Егор Андреевич. И приказы не каждую минуту идут. Проволока-то висит, есть не просит.

– Верно, – согласился я. – И я уже думал об этом. Мы не можем сейчас строить отдельную коммерческую сеть – на это нет ни сил, ни ресурсов, да и разрешения мне никто не даст. Но…

Я сделал паузу, видя, как они оба подались вперёд, ловя каждое моё слово.

– Когда линия до Москвы будет закончена и протестирована, когда военные наиграются и поймут, что канал связи большую часть времени простаивает… Вот тогда можно будет говорить о выделении «эфирного времени».

– Эфирного? – не понял Фома.

– Свободного времени, – пояснил я. – Например, час утром и час вечером, когда линия свободна от казённых депеш, мы можем принимать частные и коммерческие сообщения. За очень, очень хорошую плату. Аргумент будет простой: содержание линии стоит денег, так пусть купцы помогают казне эти расходы покрывать.

Глаза Игоря Савельевича снова загорелись:

– Это дело! Это разговор! Даже пары часов в день хватит, чтобы узнать главные новости с рынка. Казна убытка не любит, а тут – чистая прибыль из воздуха.

– Но это дело будущего, – остудил я его пыл, поднимая предостерегающий палец. – Сначала мы должны закончить стройку. Сдать линию военным. Доказать её надёжность. И только потом, когда система заработает как часы, я смогу пойти к Ивану Дмитриевичу с предложением о коммерческом использовании. Думаю, этот довод он поймёт.

– Золотые слова! – воскликнул Игорь Савельевич, потирая руки. – Когда хоть какие-то новости будут – сразу же мне сообщите. Ну а я уж найду заинтересованных лиц с обеих сторон вашего этого телеграфа.

– Вот и договорились, – я поднялся, давая понять, что аудиенция подходит к концу, хоть и в дружеском ключе. – А ты, Фома, в Уваровке с людьми наращивайте производство консервов. Готовьтесь к большим объёмам. А вы, Игорь Савельевич, прикиньте пока, какие города нам важнее всего связать в будущем. Составьте список, подумайте о тарифах. Когда придёт время – у нас должен быть готовый план.

– Будет сделано, Егор Андреевич! – Фома поднялся, крякнув, и пожал мне руку так, что кости снова хрустнули. – Ну, пора нам. Дела не ждут. Сегодня с Сашкой поиграюсь, а завтра с утра выезжаю обратно в Уваровку, передам всё Степану, начнём строить цех!

– Удачи, Фома, – я похлопал его по плечу. – И передавай от меня всем привет. Степану, Митяю, Петьке, Илье, бабам. Скажи, что я ими горжусь. После сбора урожая, объяви в деревне, что на этот год тоже от подати освобождаю.

Фома чуть не поперхнулся воздухом, но, улыбнувшись, сказал:

– Хорошее дело, Егор Андреевич. Передам обязательно.

Игорь Савельевич поклонился учтиво, надевая шляпу:

– И я благодарю, Егор Андреевич. Очень рассчитываю, что телеграф для коммерции всё-таки разрешат. Это было бы… это изменило бы всю торговлю в России!

Я проводил их до дверей, наблюдая, как они спускаются по лестнице – Фома тяжело, вразвалку, Игорь Савельевич лёгко и быстро, несмотря на возраст. Они ушли, оставив в кабинете запах хорошего табака и ощущение кипучей энергии.

Глава 22

Августовский дождь стучал в оконное стекло настойчиво, с какой-то рваной, нервной ритмичностью, словно кто-то невидимый и отчаявшийся выбивал морзянку на той, тёмной стороне ночи. Ветер завывал в печной трубе, бросая горсти воды в стекло, искажая и размывая отражение моего кабинета.

Я сидел в глубоком кресле у камина, вытянув ноги к огню. Тепло от берёзовых поленьев проникало сквозь рубашку, касалось кожи, но никак не могло согреть тот странный, липкий внутренний озноб, что поселился где-то под рёбрами ещё с обеда.

Дом спал, укутанный шумом непогоды. Машенька, утомлённая бесконечными хлопотами с Сашкой, уснула почти мгновенно, едва её голова коснулась подушки. Сын мирно сопел в своей колыбели – сытый, сухой и, надеюсь, счастливый.

Я смотрел на пляшущие языки пламени, перебирая в памяти события последних недель, как чётки.

Мы победили. Это факт. Телеграф работал, связывая пространство невидимой нитью. Консервный цех расширялся, обещая накормить армию. Барон Строганов с Урала прислал с курьером образцы новой тигельной стали – брусок серого металла, который резал стекло с тем же хрустом, что и алмазный стеклорез из моего далёкого будущего.

Казалось бы, живи и радуйся. Пожинай лавры, готовься к войне двенадцатого года, вооружай полки, становись спасителем Отечества и купайся в золоте. Я всё сделал правильно. Я переиграл историю, подсунув ей козырного туза из рукава двадцать первого века.

Но почему тогда на душе так тревожно? Почему каждый скрип половицы заставляет напрягаться? Это было чувство, знакомое мне по прошлой жизни – чувство, когда ты заходишь в переговорную, уверенный в сделке, и вдруг видишь улыбку конкурента, знающего то, чего не знаешь ты.

В дверь кабинета постучали. Тихо, но настойчиво. Не так, как стучит прислуга, и не так, как стучит Захар – по-военному, коротко и рублено. Этот стук был вкрадчивым, но не терпящим возражений.

– Войдите, – произнёс я, наклонившись к столу – рука сама, рефлекторно, легла на выдвижной ящик стола, где лежал заряженный двуствольный пистолет.

Дверь отворилась бесшумно, и на пороге возник Иван Дмитриевич.

Он выглядел как призрак, принесённый штормом. С его тяжёлого дорожного плаща на паркет стекали мутные ручьи, образуя лужу. Лицо главы Тайной канцелярии в желтоватом свете масляных ламп казалось высеченным из серого гранита – ни кровинки, ни тени дежурной светской улыбки, ни привычной ироничной маски. Только усталость и холод.

– Простите за столь поздний визит, Егор Андреевич, – произнёс он глухо, и голос его был похож на шелест сухих листьев. – Дело не терпит отлагательств. Совсем.

Я жестом указал на кресло напротив, не убирая руки с ящика стола.

– Что случилось, Иван Дмитриевич? Французы? Наполеон перешёл Неман раньше срока? Или шпионы всё-таки перерезали линию где-то в лесах?

Иван Дмитриевич медленно снял мокрый плащ, небрежно бросил его на спинку стула, словно это была ветошь, и сел. Он долго, немигающе смотрел на меня своим тяжёлым, сканирующим взглядом дознавателя. Словно решал, готов ли я. Или – достоин ли я того, что он собирается сказать.

– Нет, Егор Андреевич. С французами всё предельно понятно – они готовятся, мы готовимся. С линией тоже всё штатно, казаки бдят. Дело в другом. – Он полез во внутренний карман сюртука, стараясь не замочить содержимое мокрыми пальцами. На свет появился небольшой предмет, туго завёрнутый в промасленную тряпицу. – Помните того шпиона? Жана-Батиста Робера, которого мы взяли? Француза?

– Конечно, – я напрягся, подавшись вперёд. – Вы сказали, его под усиленным конвоем отправили в Петербург.

– До Петербурга он не доехал, – Иван Дмитриевич положил свёрток на полированную столешницу, но не спешил разворачивать. Пальцы его слегка подрагивали. – Он умер в дороге, на второй станции. Сердечный приступ. Очень… своевременный и очень странный. Лекарь сказал, сердце как-то стало работать все медленнее и медленнее, словно механизм, у которого заканчивался завод. Но перед смертью он бредил. И говорил вещи, от которых у моих жандармов волосы вставали дыбом. Мои люди записали слово в слово.

Он помолчал, барабаня пальцами по столу, создавая нервный контрапункт шуму дождя.

– Он говорил не о Франции, Егор Андреевич. И не о России. Он не звал маму и не молился. Он говорил об «Игроках». О том, что «у них тоже есть свои фигуры на доске». И что вы, Егор Андреевич – цитирую – «даже не ладья, а так, проходная пешка, возомнившая себя ферзём».

– Бред умирающего фанатика, – попытался отмахнуться я, но холодок внутри усилился, превращаясь в ледяную иглу.

– Возможно. Я бы тоже так подумал. Если бы не это.

Иван Дмитриевич медленно, с какой-то торжественной осторожностью развернул тряпицу.

На тёмном дереве стола лежал небольшой металлический предмет. Тускло, хищно блеснула сталь. Это был не нож, не пистолет и не монета.

Это был портсигар.

На первый взгляд – обычный, плоский серебряный портсигар. Вот только любой ювелир, взяв его в руки, сошёл бы с ума. Гравировка на крышке была… нечеловеческой. Слишком ровной. Слишком идеальной. Геометрический узор из тысяч пересекающихся линий, которые создавали иллюзию объёма. Ни один штихель мастера не мог дать такую чистоту линии. Это была работа станка. Лазерная гравировка или высокоточное фрезерование.

– Мои люди нашли это зашитым в подкладку его сапога, в тайнике внутри каблука, – тихо сказал Иван Дмитриевич, наблюдая за моей реакцией. – Наши мастера в Туле смотрели. Крестились. Говорят, металл странный. Слишком лёгкий для серебра, слишком твёрдый для олова, не темнеет от кислоты. Сплав, который нам неизвестен. Но самое интересное внутри.

Он нажал на кнопку замка. Крышка откинулась с мягким, маслянистым щелчком – звуком идеально подогнанного механизма, без малейшего люфта.

Внутри не было табака. Там лежал сложенный вчетверо листок бумаги.

– Бумага тоже… необычная, – заметил Иван Дмитриевич, пододвигая открытый портсигар ко мне. – Гладкая, как стекло, плотная, белая до рези в глазах. Не боится воды – мы проверяли. Чернила на ней не расплываются. Читайте, Егор Андреевич. Это адресовано вам. Лично.

– Мне? – Я взял листок. Пальцы ощутили неестественную, химическую гладкость мелованной бумаги высшего качества. Или даже тонкого пластика.

Я развернул его.

Текст был написан не пером. Не было характерных нажимов, утолщений и клякс. Это была шариковая ручка. Обычная синяя паста. Ровные, округлые, почти «школьные» буквы.

Но удар под дых, от которого перехватило дыхание, я получил не от качества бумаги или чернил.

Я получил его от первой же строчки.

Текст был на русском. На современном русском языке. Без «ятей», без твёрдых знаков на конце слов, с современным синтаксисом.

«Здравствуй, попаданец».

Мир качнулся. Комната поплыла перед глазами, словно я получил контузию. Стены кабинета с дубовыми панелями, мраморный камин, шум дождя за окном – всё это мгновенно стало картонной декорацией дешёвого театра. Реальность дала трещину.

Я сглотнул вязкую, горькую слюну и продолжил читать, чувствуя, как волосы на затылке начинают шевелиться от первобытного ужаса узнавания.

«Ты думаешь, ты здесь один? Думаешь, ты – единственный 'прогрессор», несущий свет цивилизации в тёмное, лапотное прошлое? Ты ошибся, коллега. Фатально ошибся. Ты не игрок. Ты – фигура. И ты начал партию, правил которой не знаешь и масштаба которой не представляешь.

Телеграф – это было смело. Признаю, красиво. Но ты шумишь. Ты создаёшь слишком много ряби на воде. Жан-Батист был лишь пешкой, расходным материалом, который я использовал, чтобы проверить твою реакцию. Ты предсказуем.

Наполеон – это не просто корсиканский выскочка. Это моё будущее. Это «Проект Перелом». Он победит! Я приложу все усилия, все знания XXI века к этому. Ты ничего не понимаешь в истинных правителях! Он должен объединить Европу, и он это сделает.

Встретимся в Москве. Не ищи меня. Я найду тебя сам, когда придёт время эндшпиля.

p.s. Твой «резиноид» – дрянь. Полное дерьмо! Через два года при первых же сильных морозах ниже тридцати он кристаллизуется и рассыплется в труху. Изоляция полетит к чертям. Используй гуттаперчу с добавлением серы при 140 градусах, идиот. Учи матчасть.

Подпись: Инженер'.

Я выронил листок. Он плавно, планируя, опустился на стол рядом с портсигаром.

– Егор Андреевич? – голос Ивана Дмитриевича доносился словно сквозь вату, издалека. – Вам дурно? Вы бледны как полотно. Воды? Или вина?

Я медленно поднял на него глаза. В голове набатом билась одна мысль, вытесняя всё остальное.

В Москве есть ещё один.

Кто-то, кто знает химию полимеров лучше меня. Кто-то, кто знает, что такое вулканизация, и смеётся над моими жалкими попытками изобрести велосипед. Кто-то, кто знает, где я, кто я, и чем я занимаюсь. Кто-то, кто называет Наполеона «проектом».

И он ждёт меня в Москве.

– Иван Дмитриевич, – мой голос был хриплым, чужим, словно я разучился говорить. – Француз… он сказал, откуда у него это?

– Сказал, – Иван Дмитриевич подался вперёд, и в его глазах, обычно холодных и расчётливых, я увидел отблеск страха. Не перед шпионом с кинжалом, а перед чем-то непознанным, перед бездной. – Он сказал, что получил это от человека, который руководит «Проектом Перелома». И что этот человек уже в России. И что его знания… обширнее ваших.

Я снова посмотрел на синие буквы, написанные шариковой ручкой. «Идиот».

Это слово резануло больнее всего. Это был не высокопарный слог девятнадцатого века. Это был стиль интернет-форумов, стиль комментариев на YouTube, стиль моей эпохи. Циничный, злой, компетентный и безжалостный.

«Инженер».

Я встал и подошёл к окну, упёршись лбом в холодное стекло. Ливень за окном превратил мир в сплошное чёрное месиво. Где-то там, в этой темноте, тянулась моя телеграфная линия. Моя гордость. Моё дитя.

А где-то в Москве, возможно, в богатом особняке или в секретной лаборатории, сидел человек, который смеялся над моим «резиноидом», пил кофе (наверняка настоящий) и ждал.

Война с Наполеоном, к которой я так готовился, вдруг показалась мне простой и понятной дракой дворовых мальчишек по сравнению с тем, что надвигалось из тени. Это была уже не война держав. Это была война времён.

– Иван Дмитриевич, – я резко повернулся к нему. Рука больше не дрожала. Страх ушёл, вытесненный холодной, злой, почти ледяной решимостью. – Усильте охрану линии втрое. Любой ценой.

– Нам нужно в Петербург. К Императрице! – сказал он, быстро пряча пустой портсигар обратно в карман, словно тот жёг ему руки.

– Нет, – я посмотрел на угасающий огонь в камине. – К чёрту Петербург. Мы должны закончить линию до Москвы. И сделать это быстрее, чем планировали. Мы должны быть там раньше, чем он ожидает.

– Почему такая спешка, Егор Андреевич? – Иван Дмитриевич встал, накидывая плащ.

– Потому что, Иван Дмитриевич, – я взял со стола листок с невозможным текстом, скомкал его в кулаке, чувствуя сопротивление плотной бумаги, и швырнул в камин, – кажется, у нас появился конкурент. И он играет чёрными. А чёрные, как известно, бьют подло, но сильно.

Листок вспыхнул не сразу – материал сопротивлялся огню, чернея и сворачиваясь, прежде чем заняться ядовитым зеленоватым пламенем.

«Проект Перелом».

Ну что ж, коллега. Ты хочешь встретиться в Москве? Хочешь показать, кто здесь настоящий прогрессор? Будет тебе встреча.

Но учти: я – русский помещик Егор Воронцов. За мной – Уваровка, за мной – мои люди, моя семья, моя земля. А мы, русские, незваных гостей встречать умеем. Даже если эти гости пришли из будущего с формулами полимеров.

– И ещё, Иван Дмитриевич, – добавил я уже у двери. – Найдите мне серу. Много серы. И гуттаперчу. Кажется, пришло время учить матчасть.

Я погасил лампу. Комната погрузилась во мрак, лишь угли в камине тлели зловещим багровым светом, напоминая глаза хищника в ночи.

Игра перестала быть томной. Она набирала новые, смертельные обороты.

Ник Тарасов
Воронцов. Перезагрузка. Книга 11

Глава 1

Зеленоватое пламя в камине погасло, оставив после себя лишь едкий, химический запах горелого пластика – запах, которому не место в девятнадцатом веке. Этот запах щекотал ноздри, вызывая фантомные воспоминания о горящих свалках Подмосковья и плавящейся изоляции на перегруженных серверах.

Я стоял неподвижно, глядя на почерневший пепел, в который превратилось послание моего врага. Страх, сковавший меня в первые минуты, улетучился. Его место заняла холодная, звенящая пустота. Такое чувство бывает у хирурга, когда во время плановой операции открывается массивное кровотечение: эмоции отключаются, мир сужается до операционного поля, а мозг начинает работать с пугающей скоростью и четкостью.

«Идиот», – написал он.

И самое страшное было не в оскорблении. Самое страшное было в том, что он был прав.

Я закрыл глаза, вызывая в памяти справочники по материаловедению, которые когда-то листал в прошлой жизни. Льняное масло. Окисление. Полимеризация. Мой «резиноид» был хорош как временное решение, как заплатка. Но он действительно был хрупким. При минус тридцати – а русские зимы суровы – затвердевшая масса просто потрескается от температурного сжатия провода. В микротрещины попадёт влага, замерзнет, расширится, и изоляция осыплется, как старая штукатурка.

Вся линия, все эти шестьдесят вёрст триумфа, зимой превратятся в бесполезную гирлянду на гнилых столбах.

Я обернулся. Иван Дмитриевич всё ещё стоял у двери, застегивая плащ. Он внимательно наблюдал за мной, и в его прищуренных глазах я читал настороженность. Он ожидал увидеть панику, растерянность, может быть, отчаяние. Но он видел нечто иное, и это иное заставляло опытного интригана Тайной канцелярии нервничать.

– Вы сказали про серу и гуттаперчу, Егор Андреевич, – тихо напомнил он, нарушая тишину. – Это… контрмеры?

– Это работа над ошибками, Иван Дмитриевич, – жестко ответил я, подходя к столу и рывком выдвигая ящик с картами. – Наш невидимый друг указал мне на слабое место в броне. И за это я ему даже благодарен. Он думает, что напугал меня. Думает, что я забьюсь в щель и буду ждать его хода.

Я развернул на столе карту губернии. Палец с силой уперся в точку, обозначающую Тулу, и провел линию на север.

– Но он ошибся в оценке противника.

– Что мы будем делать? – Иван Дмитриевич подошел ближе. Его тон изменился. Теперь он говорил не с подопечным изобретателем, а с командиром перед боем.

– Мы меняем стратегию. Полностью, – я поднял на него взгляд. – До этого мы играли в песочнице. Строили куличики, радовались, что они не рассыпаются. Теперь начинается война.

– Линия до Москвы? – уточнил он.

– Да. Но не так, как планировали. Никаких «постепенных этапов». Никаких зимних каникул для строителей. Мы должны быть в Москве до первых серьезных морозов.

Иван Дмитриевич скептически покачал головой:

– Это невозможно, Егор Андреевич. Осень на носу. Дожди размоют дороги. Людей не хватит.

– Людей вы найдете, – отрезал я, и в моем голосе прозвучали металлические нотки, которых я сам от себя не ожидал. – Поднимите гарнизоны. Привлеките каторжан. Мне плевать. Но мне нужны тысячи рук. Прямо сейчас.

Я схватил перо, макнул его в чернильницу и начал быстро набрасывать список на чистом листе.

– Первое: гуттаперча. Это застывший сок деревьев, растут в Малайе, на островах. В Европе она уже известна как диковинка, из неё делают трости, посуду. У английских купцов в Петербурге она должна быть. Скупите всё. Любые партии, по любой цене. Золотом, векселями, угрозами – неважно. Мне нужно много. Очень много.

– Гуттаперча… – Иван Дмитриевич пробовал слово на вкус. – Запишу. А сера?

– Сера есть на уральских заводах, у Строганова. Напишите ему от моего имени, пусть шлёт обозы немедленно. Срочно. Мне нужно «вулканизировать» изоляцию. Сделать её эластичной, как кожа, и прочной, как камень. Только так мы переживем зиму.

Я швырнул перо на стол. Чернильная клякса расплылась по бумаге, как черная кровь.

– Он думает, что я буду защищаться, Иван Дмитриевич. Что я буду перекладывать изоляцию на уже построенном участке и топтаться на месте. Но мы пойдем вперед. Мы потянем линию на новой изоляции сразу к Москве. А старый участок… старый участок мы переделаем по ходу дела, не останавливая движения.

Иван Дмитриевич смотрел на меня с нескрываемым удивлением.

– Вы изменились, Егор Андреевич. За последние десять минут.

– Я просто снял розовые очки, – мрачно усмехнулся я. – Знаете, Иван Дмитриевич, я ведь до последнего надеялся, что мои знания здесь – это дар. Что я смогу просто улучшать жизнь, лечить людей, строить машины. Но этот «Инженер»… он прав в одном. Это шахматная доска. И если ты не бьешь фигуру противника, он бьет твою.

Я подошел к нему вплотную.

– Усильте охрану на линии. Максимально. Каждый столб, каждая верста провода должны быть под присмотром. Введите военное положение в зоне строительства. Любой, кто подойдет к линии без пропуска – шпион или диверсант.

– Это жестко, – заметил глава Тайной канцелярии, но в его глазах я видел одобрение.

– Это необходимо. Наш враг – не Наполеон. Наполеон – это танк, прущий напролом. А «Инженер» – это снайпер. Он знает химию, знает физику, знает историю. Он будет бить по технологиям. Он попытается дискредитировать нас перед Императрицей, устроив аварию в самый нужный момент. Мы не дадим ему этого шанса.

Иван Дмитриевич кивнул, надевая шляпу.

– Я отправлю курьеров в Петербург и на Урал сегодня же ночью. Казаки будут подняты по тревоге. Но, Егор Андреевич… – он задержался на пороге, его рука замерла на дверной ручке. – Вы уверены, что справитесь? Знать, что где-то там есть кто-то равный вам… или даже превосходящий… это тяжелая ноша.

Я посмотрел на пустой камин.

– Он назвал меня «идиотом», Иван Дмитриевич. В моем мире за такие слова принято отвечать. Он хочет встретиться в Москве? Я приду туда. Но я приду не как проситель и не как жертва. Я приду туда по своим проводам, со своей связью и со своей правдой.

– Доброй ночи, Егор Андреевич, – Иван Дмитриевич чуть поклонился, чего раньше никогда не делал, и вышел в дождливую ночь.

Я остался один. Адреналин бурлил в крови, прогоняя сон. Спать было нельзя. Нужно было пересчитать формулы, составить новые чертежи для студентов, способных работать с гуттаперчей, продумать логистику.

Я сел за стол, придвинул к себе стопку чистой бумаги и новую лампу. Свет упал на мои руки. Они не дрожали.

«Проект Перелом», говоришь? Ну что ж, коллега. Посмотрим, чьи кости хрустнут первыми.

Я обмакнул перо в чернила и вывел заголовок: «План ускоренного строительства линии Тула-Москва. Особой секретности».

Работа началась.

Сон не шёл. Да и какой может быть сон, когда у тебя под ногами разверзлась бездна, а ты только что понял, что стоял на её краю с завязанными глазами? Я мерил шагами кабинет – от погасшего камина до окна, за которым бесновалась непогода, и обратно. Письмо «Инженера», не давало сидеть на месте. Оно требовало действий. Немедленного, прямого, грубого действия.

Я резко дёрнул шнур звонка. Где-то в глубине дома звякнул колокольчик.

Через минуту в дверь просунулась заспанная физиономия Матрёны. Платок сбился набок, глаза слипались.

– Барин? Случилось чего? Ночь на дворе, петухи ещё не пели…

– Разбуди Захара, – приказал я, не оборачиваясь. – Пусть немедленно пошлёт людей за Николаем Фёдоровым и Александром Зайцевым. Экипаж пусть возьмут, дождь льёт как из ведра.

Матрёна охнула, прикрыв рот ладонью:

– Да окститесь, Егор Андреевич! Они поди спят давно, время – третий час пошёл! Заболела матушка-барыня, не дай Бог?

– Все здоровы, Матрёна. Делай, что говорю. Скажи – вопрос жизни и смерти. Пусть одеваются и едут сюда. Срочно. И самовар поставь. Крепкого чаю нам, самого чёрного, какой найдёшь.

Она исчезла, бормоча что-то про «окаянные дела» и «нечистую силу», что не даёт покоя добрым людям.

Я вернулся к столу. Смёл в сторону чертежи консервного цеха – сейчас это казалось таким мелким, таким незначительным. Передо мной лежал чистый лист ватмана. Я взял карандаш.

«Гуттаперча».

Странное, смешное слово. Сок деревьев рода Palaquium. В моём времени из неё делали мячи для гольфа и изоляцию для подводных кабелей, пока не придумали полиэтилен. Здесь, в девятнадцатом веке, это пока экзотика. Сувениры, трости, какие-то поделки. Но она есть. Она точно есть в Европе, а значит, есть и в портовых складах Петербурга.

Дверь распахнулась через сорок минут. Первым влетел Зайцев – мокрый, с растрёпанными волосами, в наспех накинутом сюртуке. За ним, более степенно, но с явной тревогой на лице, вошёл Николай Фёдоров.

– Егор Андреевич? – Николай шагнул к свету лампы. – Захар сказал… Что стряслось? Авария на линии? Пожар?

– Садитесь, – я кивнул на стулья у стола. Голос мой звучал сухо и жёстко, как треск сухого дерева. – Аварии пока нет. Но если мы будем спать, она случится. И такая, что похоронит нас всех.

Они переглянулись. Александр сел на край стула, нервно комкая в руках мокрую шляпу. Матрёна, беззвучно ступая, внесла поднос с дымящимся чаем и тут же исчезла, чувствуя, что разговор предстоит тяжёлый.

– Мы меняем планы, господа, – начал я без предисловий. – Полностью.

– В каком смысле? – осторожно спросил Николай, принимая чашку. – Мы ведь утвердили график. Завершаем участок до Помахово, консервируем стройку на зиму, занимаемся подготовкой материалов, а весной…

– К чёрту весну, – оборвал я его. – Никакой консервации. Никаких зимних каникул. Мы идём на Москву. Прямо сейчас.

В кабинете повисла тишина, перекрываемая только шумом дождя за окном.

– Егор Андреевич, – голос Николая дрогнул, но он попытался сохранить рассудительность учёного. – Вы шутите? На дворе август, скоро сентябрь. Дороги развезёт так, что телега не проедет. А потом ударят морозы. Строить в таких условиях… это безумие. Люди не выдержат, техника встанет.

– Люди выдержат, если им хорошо заплатить и обеспечить горячей едой, – отрезал я. – А техника… технику мы заставим работать. Слушайте меня внимательно. У нас нет времени до весны. Ситуация изменилась. Появились обстоятельства… стратегического характера. Линия должна быть в Москве до первых серьёзных снегопадов.

Зайцев подался вперёд, его глаза горели лихорадочным блеском – смесью страха и азарта:

– Это сто сорок вёрст, Егор Андреевич. По болотам, лесам и оврагам. Даже если мы бросим все силы…

– Мы бросим больше, чем все силы, – я подошёл к карте, висевшей на стене, и ударил по ней ладонью. – Но главная проблема не в грязи и не в расстоянии. Главная проблема – в проводе.

Я обернулся к ним, опираясь спиной о карту.

– Наши последние изыскания… – я сделал паузу, подбирая слова так, чтобы не выдать истинный источник, – показали критическую уязвимость текущей изоляции. Тот состав из льняного масла и малахитовой крошки, которым мы так гордились… он не выдержит русской зимы.

Николай нахмурился, его лоб прорезала глубокая складка:

– Почему? Мы же тестировали образцы. В ледниках со льдом…

– Минус пять или минус десять – это не тест, Николай, – жёстко сказал я. – При минус двадцати пяти структура полимеризованного масла начнёт меняться. Оно станет хрупким, как стекло. Малейшая вибрация от ветра, натяжение провода – и изоляция пойдёт микротрещинами. В них попадёт влага. Потом она замёрзнет, расширится и разорвёт покрытие. К январю у нас будет сто сорок вёрст голого провода, коротящего на каждом мокром столбе.

Николай снял пенсне, начал протирать его снова, хотя оно и так было сухим. Я видел, как в его голове крутятся формулы и свойства материалов. Он был умным человеком. Ему не нужно было объяснять дважды.

– Кристаллизация… – пробормотал он. – Да. При глубокой заморозке наша изоляция действительно может терять эластичность. Боже мой, Егор Андреевич… Если это так, то вся работа насмарку?

– Не вся, – я вернулся к столу. – Мы успеем переиграть. Но нам нужен новый состав. Радикально новый.

Я взял лист, на котором написал одно слово, и развернул его к ним.

– Гуттаперча.

– Это… смола? – неуверенно спросил Александр. – Из неё ещё трости делают гнутые?

– Это сок тропических деревьев. Похож на каучук, но твёрже и устойчивее к воде. Это лучший диэлектрик, который нам доступен. Но сама по себе она тоже затвердеет на холоде. – Я обвёл взглядом своих соратников. – Поэтому мы добавим в неё серу. И нагреем.

– Серу? – удивился Николай. – Но зачем?

– Чтобы изменить молекулярную структуру, – я импровизировал на ходу, вспоминая школьный курс химии. – Сера свяжет цепочки вещества, сделает его не просто твёрдым, а упругим. Эластичным. Оно не будет трескаться на морозе и не потечёт на жаре. Этот процесс… назовём его «сшивкой».

Я видел, что Николай хочет поспорить, задать вопросы, потребовать теоретического обоснования. Но он видел и моё лицо. Он понял: спорить бесполезно.

– Где мы возьмём столько гуттаперчи? – спросил он вместо спора. – Это же заморский товар.

– Иван Дмитриевич уже пишет депеши в Петербург и Ригу. Скупят всё, что есть на складах. Хоть трости переплавляйте, мне всё равно. Сера придёт с уральских заводов Строганова. Ваша задача, Николай – подготовить лабораторию. Как только привезут сырьё, мы должны немедленно начать опыты с пропорциями и температурой. У нас будет, может быть, неделя, чтобы найти идеальный рецепт.

– А я? – спросил Александр. – Что делать мне?

– А на тебе, Саша, самое грязное и самое важное, – я подошёл к нему. – Карта.

Я развернул перед ними подробную карту губернии, которую принёс Иван Дмитриевич ещё в прошлый раз.

– Мы строили линию до Помахово почти вслепую. Шли вдоль тракта, ставили столбы, где удобнее. Больше так нельзя. – Я провёл пальцем от Помахово на север. – Там начинаются леса, овраги, реки. Местность сложная. Но страшны не овраги. Страшны люди.

– Разбойники? – уточнил Зайцев. – Но казаки…

– Не разбойники, – я понизил голос. – Диверсанты. У нас есть враги, Саша. Враги умные, технически грамотные и очень злые. Они знают, что телеграф – это наше преимущество. И они попытаются его уничтожить. Не украсть провод ради меди, а именно уничтожить. Свалить столбы в болото, перерезать линию в труднодоступном месте, устроить пожар.

Александр побледнел.

– Поэтому, – продолжил я, – мне нужна не просто карта строительства. Мне нужна карта боевых действий. Ты берёшь лучших студентов, берёшь охрану от Ивана Дмитриевича – он выделит егерей, не просто казаков – и проходишь весь маршрут до самой Москвы.

Я начал тыкать карандашом в карту, оставляя жирные точки:

– Ты должен найти каждое уязвимое место. Где лес подходит слишком близко к просеке? Вырубить на пятьдесят саженей. Где болото, в котором можно спрятаться? Обойти или поставить посты. Где мосты? Под мостами – круглосуточная охрана. Ты должен думать не как строитель, а как преступник. Где бы ты ударил, чтобы остановить нас?

– Понял, – кивнул Александр, и в его голосе появилась твёрдость. Юношеский восторг исчез, сменившись взрослой решимостью. – Я составлю план защиты. Каждый верстовой столб будет под присмотром.

– И ещё, – я посмотрел на Николая. – Ретрансляторы. Нам понадобится не один, а три или четыре до Москвы. Их нужно не просто построить. Их нужно превратить в крепости. Каменные фундаменты, железные двери, решётки на окнах. Гарнизон на каждой станции. Аппаратуру – дублировать. Если сломается один комплект, второй должен включаться мгновенно.

Николай снял пенсне и устало потёр переносицу:

– Это огромные деньги, Егор Андреевич. Камень, железо, гарнизоны… Смета вырастет втрое.

– Плевать на смету, – тихо сказал я. – Казна заплатит. А если не хватит казны – я вложу свои. Всё, что есть. Доход с завода, от консервов, всё.